Трудности начинаются потом II

— А я ей: «Я что, похож на любителя блинов?» — И вывалил блины на пол? — Все до одного. — Долго лежали? — До утра.

      Все настолько банально, что, открыв глаза, первые секунды она ищет по телу вязь индийской росписи, потому что убеждена, что попала в те самые фильмы о родословных и потерянных родственниках, случайно найденных через многие годы, когда покупал сухофрукты на многолюдном рынке, где финики и полная антисанитария — но за окном шум проезжающих машин и ни одного слона или пальмы. Потом она вытягивает руки над головой, в которой набатом звучат переливы головной боли, решает, что это вполне сгодится за саундтрек, принимает, что оказалась в каком-нибудь бразильском мыле; встает, пытаясь сохранить равновесие кренящегося тела, ощущая себя бедной пассажиркой Титаника, у которой из-под ног уходит палуба, а дорогущие фамильные цацки потеряны в череде увеселительного, в которую окунулась минувшей ночью. В комнате перекатывается стойкий запах мужского парфюма, ощутимо горчащего где-то в горле, и пряный аромат ментолового лосьона или пены для бритья; она замирает напротив зеркала и закрывает глаза, потому что от пестрящих по ткани черно-белых крокозябр странно подташнивает, и потому что шелк неприятно и контрастно холодит плечи — и потому что это вовсе не ее рубашка, под которой только до неприличия обнаженное тело, хотя бы то, слаба богу, ее.       Идет в ванную, смывает остаточную сонливость с лица, на котором зигзагами ползут отпечатки смятой ткани подушки, и пытается игнорировать то, что Расти откуда-то кричит ей про запасную зубную щетку в ящике. Еще, конечно, между тем, как смывает мыльную пену, и как окончательно избавляется от головной боли и нелепых надежд, что вечером пролила на блузку кофе и не захотела через весь город петлять в одежде с пятном, и потому и осталась, а еще — короче, беседует с собственным отражением в запотевшем зеркале, на котором то там, то здесь белеют звездочки отскочивших капель зубной пасты, и, если их рассматривать, то можно и не заметить собственных припухших губ; беседует, что, верно, сошла с ума.       Девчонка из зазеркалья усмехается и говорит ей, что переживать не о чем да и раньше времени вовсе не стоит: мол, мало ли, уснула, с кем не бывает, с кем не случается — сама знаешь, что пить не умеешь, а, когда напиваешься, неизменно тянет лечь и отрубиться, а не на какие-то там приключения. И звучит, в общем-то, даже сносно. Будто похоже на правду.       Потом она вытирает капли воды с лица полотенцем, насквозь пропитанным запахом пены для бритья, которой пользуется Расти, и стыдливо закусывает губу, на которой тут же лопается свежая, едва успевшая схватиться корка — тонкая и сухая; и оттягивает воротник рубашки — той, что сверху донизу в крокозябрах, — чтобы показать стеклянной компаньонке крадущийся по шее миллиард его засосов, мелких и крупных, налившихся и слабых, смазанных и с ровными округлыми краями, темно-красных и розоватых; таких, на которые, если нажать пальцем, моментально реагирует тело, и ноги подкашиваются — таких, которые стройной цепочкой уходят к груди и петляют там, венчая каждое ребро. Запертая в грязном зеркале выдает тихое «Ауч» и присвистывает, когда ее подружка, опершись на раковину, чуть приподнимается, чтобы рассмотреть в отражении бедра, по которым забавными инопланетными узорами расходятся крапинки мелких синяков, появившихся, когда Расти, губами прижавшись к ее шее, просил хоть немножко расслабиться, потому что сносило крышу, и вдавливал пальцы в мягкую кожу, чтобы…

Ты такой же как все, с кем мне рядом не место.

      Она поднимает взгляд, мотнув головой, желая услышать от той, что глазеет из зеркала, что все еще рано переживать; и — как там? — с кем не случается; только вот отражение стыдливо молчит и покусывает кровоточащую губу.       Расти на кухне; в приоткрытое окно врывается весенний ветер, приносящий запах где-то распустившихся цветов и уносящий аромат чуть подгоревших французских тостов. Он усмехается, заметив ее в дверях, и говорит, что даже на нем так не сидит эта треклятая рубашка — а уж на нем, господи прости, все смотрится идеально, потому что сам он до зубной судороги восхитителен. Еще он, предложив ей чашечку кофе, уточняет, какие планы на вечер — то ли конкретно у нее, то ли, не приведи высшие силы, у них двоих, якобы, совместные. А планы действительно есть; она садится, подобрав под себя ноги, и, закусив ноготок, старается на него, по пояс обнаженного, не смотреть и не вспоминать причину того, что бедра ноют по всей внутренней стороне непривыкшими к натуге мышцами — планы есть, один уж точно: например, к чертям последним с ним не связываться, не взирая на то, что где-то на запястьях и под ключицами въелся пряный сильный запах его тела, и теперь его вообще не выведешь, сколько не три кожу.

Не влюбляйся, милая, не люби, пожалуйста. Оттолкни его силою, или он безжалостно Растопчет и выбросит сердце твоё алое.

      Отказывается от кофе, чая, тостов и перспектив проснуться с ним еще разочек следующим утром; благодарит за все, предлагает вернуть рубашку, когда постирает ее — и Расти, усмехнувшись, говорит, что мог бы забрать и сам. То, как он опирается бедром на кухонную тумбу и скрещивает поперек груди руки, и то, как смотрит — сверху вниз, прямолинейно и колко: так, что горячо, душно и нечем дышать; и то еще, как ладонью растирает затекшую шею, на которой блестит мелким бисером испарина, потому что ему тоже немножечко удушливо — она дергается, утратив ориентиры в пространстве, когда Расти говорит, ухмыльнувшись, что она как-то уж скованна; или дергается, когда он из кармана достает тонкое кружево ее бра, перегоняя его между пальцами; или дергается, когда подходит к нему, чтобы забрать принадлежащую ей часть одежды, а оказывается в крепких объятиях, и сильные руки опускаются куда-то в район талии, ладонями обхватывая бока. Дергается постоянно, будто контуженная паралитичка с тревожащими сознание воспоминаниями про всякие там войны, а не про то, как ночью срывало крышу от обжигающей ласки. Расти чуть наклоняется и выдыхает ей в губы; от запаха крепкого кофе першит в носу и очень сильно хочется чихнуть — даже сильнее, чем выбраться из его объятий. Ну, справедливости ради, последнего хочется не так уж и ощутимо.       — Вчера ты сказала, что любишь меня.       — Я выпила столько, что мне казалось, будто я умираю.       Перед самой дверью, уже одетая в брюки с высокой посадкой и тонкой шнуровкой, стягивающей ткань на острых бедренных косточках — помнится, Расти разобрался с ней и даже бровью не повел, — быстро кидает ему что-то, похожее на благодарность, не затягивая все в шутку: например, что купит ему новую щетку, чтобы всегда была запасная на какой-нибудь случай, типа такого; перед самой дверью неимоверно и непреодолимо тянет обернуться. Она в себе это быстро давит, душит и топит, остаточное — глотает, потому что знает, что он стоит позади, плечом привалившись к дверному проему, и наблюдает.       Красивый, как античный бог, жестокий, как римский повелитель.       Смотрит и ждет, что же она сделает дальше, в следующую секунду, когда снесет всякие там перегородки и заборы, по которым петляет красная надпись об опасности — доброе предостережение, напутствие, совет; то, что она игнорировала прошлой ночью, забываясь в его прикосновениях, поцелуях и объятиях и, может, если бы явно лишняя текила не жаханула в голову, словно где-то внутри, между извилинок, разорвалась водородная бомбочка, то запомнила бы и то, как крепко Расти может под утро к себе притягивать, руками окольцевав поперек тела с такой силой, что трещат кости — потому что где-то там, в мыслях, скользнуло ощущение, что она в состоянии уйти.       Но она не запомнила; быстро скидывает крупицы жгущихся мыслей и без прощания выскальзывает за дверь, потому что где «До встречи», там и какая-то его фразочка, прицепившаяся и продолжающая разговор, и предложение все же вечером встретиться, и уточнение, и легкая сомнительная заинтересованность — и, глядишь, недалеко до очередного «Люблю», которое очень легко сказать, когда произнесено самое первое — трудное, острое, колкое, гадкое; до головокружения и горечи в глотке правдивое.

Собиралась с силами, но сдалась легко ему. Почему колотится твоё сердце, милая? Мир был явно против, но ты уже влюбилась.