Взбитые сливки с металлической стружкой

Когда корабль вывалился из гиперпрыжка, его ощутимо тряхнуло — так, будто кто-то внезапно вспомнил о гравитации и решил включить её на полную катушку. Сиксшот, владелец этого видавшего виды корыта, даже не моргнул: для него подобные толчки были чем-то вроде приветствия от старого знакомого. Что поделать — корабль не молодой, техобслуживания не видел со времён, когда Вселенная ещё училась произносить слово «бигбэнг», и в целом вёл себя как старый ворчун, которого никто не слушает, но который всё равно продолжает бурчать. А вот человек — конкретно один человек по имени Адель — ощутил последствия гиперпрыжка на своём теле куда более наглядно. То есть — буквально. Её, как пробку из бутылки шампанского, вышвырнуло с кресла, и она, гордо игнорируя закон всемирного притяжения, перекатилась через весь отсек до ближайшей стенки. Конечно, ремни безопасности на этом древнем тазике были рассчитаны исключительно на существ внушительных размеров — скажем, с тремя парами рук и одной философией: «если выжил — значит, нормально». Адель с её куда более хрупким строением туда просто не вписывалась — и, судя по осуждающему взгляду Сиксшота, она должна была догадаться об этом заранее. Возможно, по его логике, у неё должно было быть встроенное шестое чувство на тему «когда корабль решит устроить пранк». Ну или хотя бы телепатическая связь с капризами бортовой системы. Но увы — всё, что у неё было, — это синяк, смятое чувство собственного достоинства и стойкое подозрение, что она подписалась не на то приключение. Аделаида с недовольным бубнежом вскарабкалась обратно на сиденье и уставилась на простирающийся впереди горизонт. Небо было таким ровно-синим, что казалось, его кто-то покрыл свежим слоем краски из банка «Космический лазурит». Корабль тем временем мирно пересекал верхние слои атмосферы, щупая их сенсорами, будто строгий профессор проверял шпаргалки студентов. — Это Земля?! — с энтузиазмом репортёра объявила она, и, не дождавшись реакции, сама же торжественно заключила: — Мы на Земле! — Это не Земля, — прогремел Сиксшот так, что вибрация пошла по корпусу. Голос у него был не просто басистым — а таким, каким обычно читают древние пророчества или приговаривают студентов к пересдаче. Лицо Адель тут же сползло в выражение унылой тоски. — По собранным данным, планета действительно идентична вашей. Обозначение — 0129. Третья по удалённости от местного светила. Атмосфера на 78% состоит из азота, 21% кислорода и подозрительных примесей, которые, вероятно, не убьют вас сразу. Следов разумной жизни нет. До недавнего времени здесь числилась только звезда. Адель слушала его с тем особым упоением, какое обычно испытывают люди, заснувшие под документальный фильм о планктоне. Только вот её не клонило в сон — напротив, где-то внутри распускался тёплый прилив. Голос Сиксшота был словно личный аудиогид по Вселенной, ну или, честно говоря, тот самый книжный альфа-самец, который обычно появляется в воображении исключительно у героинь с богатой фантазией. Да, она совершенно беззащитна перед бархатной хрипотцой, упакованной в механический динамик. Аделаиду слегка качнуло на кресле, она тряхнула головой и снова уставилась на светлый горизонт. Конечно, сделала вид, что интересуется исключительно пейзажем, но краем глаза всё равно украдкой следила за ним. Сиксшот поднял манипулятор к панели над собой и уверенно нажал несколько кнопок в такой последовательности, будто набирал секретный код доступа к вселенским тайнам. Затем положил широкую ладонь на сенсорный дисплей и двумя пальцами — указательным и средним — стал регулировать плавность полёта, словно дирижировал невидимым оркестром из воздушных потоков. Аделаида сделала глубокий вдох, потом такой же тяжёлый выдох — будто собиралась задать важный научный вопрос. Алые линзы десептикона перевелись на неё, слегка прищурившись, словно ждали отчёта по дисциплине. — Вам когда-нибудь говорили, что вы чрезвычайно харизматичны? — спросила она и улыбнулась так, будто хотела выглядеть серьёзной, но вышло чересчур довольной. Сиксшот промолчал. Тишина в кабине стала гуще воздуха. — Ну, что за мужчина! — почти шёпотом добавила Адель, но с таким театральным восхищением, будто комментировала редкий экспонат в музее. — И скромен, и хорош. Считает ли Сиксшот этого человека странным? Возможно. Хотя, по правде сказать, ему и сравнивать-то не с кем. Но определённо — странность, отсутствие такта и временами лёгкая беспардонность девушки могли бы смутить даже его. На её вопросы он чаще всего не отвечал — не потому что хотел сохранить интригу, а скорее потому, что не понимал: стоит ли вообще реагировать на подобные… вербальные эксперименты. И всё же — где-то внутри него появлялось новое ощущение. Щекочущее. Такое, что почесать невозможно. Оно растекалось мягко и тепло, словно масло по старой ржавчине, заставляя шестерни внутри чуть свободнее вращаться. И, что самое удивительное, Сиксшоту это определённо нравилось. Просто он не знал, что с этим делать. Впрочем, отсутствие опыта в эмоциональном общении давало ему удобное оправдание — необучен, значит, не обязан реагировать. В этот момент приборы уловили зашифрованный сигнал с поверхности планеты. Чистый, чёткий, слишком уж стабильный. Сиксшот мгновенно направил судно в ту сторону, скрыв своё присутствие, будто хищник, который умеет идти по следу бесшумно. — Активный сигнал, — произнёс он без малейшей интонации, словно констатировал, что вода мокрая. — Глупо. Он проверил координаты ещё раз. Геопозиция была чересчур открытая, широкая, словно сама планета раздвинула объятия. Почти нарочито гостеприимная. Будто кто-то расстелил красную ковровую дорожку — только ковёр этот наверняка вёл не к празднику, а прямо в ловушку. — Наверное, ждут друзей, — пробормотала Адель, натянуто улыбнувшись так, будто пыталась выдать нервный тик за дружелюбие. Сиксшот бросил на неё тот самый взгляд — универсальный, вечный, полный недоумённого презрения: «И как, интересно, ты вообще дожила до своих лет?». После чего, не тратя слов попусту, снова уставился на горизонт. Адель всеми силами старалась изобразить лёгкость и непринуждённость, но её тело моментально её предало. Плечи напряжены, глаза бегают, пальцы носятся по коленкам, как муравьи в панике. Краем ладони она теребила свой импровизированный пончо, которое пришлось сшить наспех, лишь бы не разгуливать «в стиле первобытной Евы». Мысли её метались: *он что решит? Пойдёт рубиться с автоботами? Или, может, обойдётся мирно и они тихо разойдутся? * Хотелось верить в лучшее, но Адель знала — в её жизни «лучшее» обычно заканчивалось катастрофой. Сиксшот же ничего не сказал. Буднично, без единого лишнего жеста, посадил корабль далеко от точки сигнала — за грядой скал, в складке местности, где массивный корпус судна полностью терялся для любых радаров. Манёвр был таким точным и экономным, будто он ежедневно устраивал парковку в зоне повышенного риска. Разгерметизация. Тихий механический шипящий вздох корабля. Рампа опустилась, открывая шлюз наружу. В лицо ударил холодный полуденный ветер, пахнущий сухой травой. Стебли доходили до колен, цепляясь за ткань. Солнце беспощадно пекло её светлую макушку — слишком щедро для планеты, где ещё недавно значилась лишь «звезда». Сиксшот молча выпустил человека наружу. Для него это был просто жест, ничего не значащий — открыть шлюз, позволить выйти. Но для Адель — словно черта, за которой их странное соседство подходило к концу. Она остановилась у края рампы, не решаясь ступить на землю. Оглянулась через плечо. Он стоял в полумраке своего корабля, даже не выходя за пределы своей территории — как царь, которому незачем сходить со своего трона. Величественный, спокойный, вечный. И лишь алые линзы сияли в темноте, как два неподкупных маяка. Адель хотелось знать, что творится у него внутри. О чём он думает? Чувствует ли хоть что-то? Вряд ли он привязался к ней — хотя бы на долю от того, что чувствовала она. Но в любом случае… неплохо проведённое время. Особенно учитывая тот факт, что он мог убить её мучительно. Как говорится, «спасибо, что ограничился лёгкой психологической травмой». Она стояла ещё минуту, молчала, набираясь храбрости. Казалось, если она не скажет хоть слово, он просто развернётся и уйдёт, словно это был всего лишь эпизод в его бесконечно длинной жизни. И самое удивительное — ей даже начало казаться, что он ждёт. — Сэр… — её голос предательски дрогнул, и Адель поспешно сглотнула ком в горле. — Спасибо… за всё. И… Он промолчал. Она выдохнула и, уже не в силах сдерживать поток, заговорила быстрее: — Моя жизнь куда короче вашей. И, скорее всего, мы больше никогда не встретимся. Наверное, вы забудете обо мне, едва корабль поднимется в небо. Но я всё равно должна сказать, что благодарна. Безмерно. Безгранично. И… вы мне даже понравились. Правда. С вами… удивительно приятно было провести время. Сиксшот слушал. Молчал. И совершенно не понимал, как на всё это реагировать. Да и с чего бы — впервые за всё своё существование он вообще кого-то подвозил. Почти как пит-стоп, только без ремонта и дозаправки. Всё, что случилось с ним рядом с этим человеком, было впервые. Лёгкость в общении, отсутствие привычной тревоги, редкая тишина, которая не давила, а успокаивала. Разговоры не о войне, а обо всём остальном в мире. И это — странным образом — импонировало ему. Непривычно, но приятно. Он смотрел на её… шерсть. Нет, не шерсть. Волосы. Светлые, мягкие, свободно спадавшие на плечи. На глаза — ярко-голубые, словно подсвеченные изнутри прожилками энергии. На губы, произносившие слова, где голос дрожал и ломался не от страха, а от переполняющей печали — печали прощания. Человек. Женщина. Аделаида. Интересное имя. Крепкое, звонкое, будто уже само по себе несёт историю. Что же оно значит? Надо было спросить. Сиксшот чуть заметно кивнул, словно подводя итог встрече. Оптика лениво сомкнулась, но через миг он снова взглянул на существо перед собой. Внутри коротко кольнуло желание бросить: «Останься. Полетим дальше — вместе». Но он удержал слова, шагнул назад, и механизм шлюза сомкнулся с глухим звуком. Рамп втянулся, двигатели ожили низким гулом. Корабль плавно приподнялся над поверхностью, словно не спешил покидать привычную гравитацию. Воздух вокруг задрожал от тепловых потоков, поднялись комки земли и клочья травы, будто сама природа пыталась удержать гостя за край металлической юбки. Но Сиксшот предусмотрительно набирал высоту без резких рывков — в отличие от привычки рваться в бой, здесь он учёл, что человеческий организм вряд ли выдержал бы случайное «барбекю на реактивной тяге». Адель стояла, не мигая, глядя вслед. Сначала корабль казался огромным и живым — целым небесным зверем. Потом он стал всего лишь силуэтом, дальше — искрой, наконец, точкой, потерявшейся в ярком небе. Она развернулась. Рука, сжимающая ткань пончо, дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения. Вдох. Свежий воздух ударил в лёгкие так, как не способен ни один фильтр корабельной вентиляции. Насыщенный кислородом, с примесью терпкого запаха влажной почвы и зелени, он казался почти пьянящим. Глаза Адель заблестели. Перед ней лежала новая планета. Практически как Земля, только без асфальта, выхлопных газов и соседей, сверлящих стены в восемь утра. Чистая почва, нетронутая рука́ми ни людей, ни кибертронцев. Адель шагнула вперёд — к сигнальной точке, туда, где её ждали и пошла по полю, где росли странные кусты — будто папоротники, только с амбициями: высокие, раскидистые, шуршащие, словно решили заменить целый лес. Она протягивала ладони, проводя ими по зелёным «перышкам», как когда-то по пшеничным колосьям на Земле. Солнце светило так ярко, что её длинные волосы, обычно тёмно-русые, отливались почти белым — словно сама планета решила осветлить имидж новой гостьи. Ветер то и дело хватал эти пряди, пушил их, путал, будто дразнил: «Ну-ка, попробуй расчеши меня потом!» Правда, был и минус: пончо из парашютной ткани оказалось верным другом только в полёте. Здесь же оно превращалось в персональную парилку. Под плотной материей воздух будто застревал и упирался обратно, как ленивый сосед, которого попросили помочь с ремонтом. Но Адель не жаловалась: в общем и целом она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Три километра босыми ногами по ещё неизведанной планете — и она уже успела забыть обо всём. Почва была мягкой, пружинистой, почти тёплой. Каждый шаг отдавался в теле, напоминая: «Ты здесь. Ты живая. Мир перед тобой — твой». Конечно, иногда в голове проскальзывала мысль о её огромном металлическом друге. Наверное, он уже где-то в космосе, вдали, и, как обычно, не удосужился попрощаться словами. Но Адель решила не расковыривать эту тоску — пусть останется глубже. И тут, на горизонте, возникло то, чего она так ждала: небольшой лагерь. Несколько палаток, дом из дерева в стадии «как-нибудь собьём, а потом укрепим», и копошащиеся фигуры её спутников. Сердце радостно ёкнуло. Она прибавила шагу, а когда оказалась на виду, размахнула руками и, сияя улыбкой, закричала: — Я дома, парни! И, будто в подтверждение слов, вылетела к ним прямо в своём самодельном пончо, которое подозрительно намекало: под ним — ровным счётом ничего. Слишком расслабленные и вовсе не ожидавшие воскресения «мертвеца», как они её считали, Дрифт и Кроссхейрс на радостный вопль девушки среагировали быстрее, чем успели осознать. Оба одновременно выхватили оружие и наставили прямо на фигуру, выскочившую из кустов. — Адель! — выкрикнули автоботы в унисон, но в их голосе звучало не счастье, а чистый ужас, будто они встретили призрака. Реакция была настолько нелепой, что сама Адель не выдержала: её смех прорезал воздух. Радостный, но с тем самым зловеще-заразным оттенком, когда не знаешь — радоваться с ней или бежать куда подальше. От этого гортанного басовитого смеха вся поляна, окружённая шатрами и защитными заграждениями, будто на миг оцепенела. Даже птицеподобные твари на ближайших деревьях соскочили с веток и унеслись прочь. И тут из дальнего шатра раздался крик: — Я слышал её! — выбежал небольшого роста парнишка, Макс, глаза круглые, волосы в разные стороны. — Я что, ебнулся?! Не дождавшись ответа, он увидел несущуюся к нему Адель. Девушка летела с распростёртыми руками, как ребёнок после долгой разлуки, и в следующее мгновение буквально вмяла бедного инженера в землю. Макс, будучи другом, братом по несчастью и по совместительству подушкой безопасности, издал жалобный хрип, но тут же расхохотался, потому что иначе просто нельзя было. — Ты что творишь, ведьма! — простонал он, задыхаясь, но прижимая её к себе. — Мать твою, как от тебя смердит вонью! Адель только смеётся, а два автобота позади всё ещё держат оружие наготове, словно их сенсоры глючат. — Макс! Оказывается, и по тебе можно скучать! — выкрикнула она и вцепилась в друга так, будто пыталась его не только обнять, но и задушить, зацеловать в висок и вытрясти душу из тела, как кукурузу из мешка. — Боже… ты же была мертва! — всхлипнул Максимилиан, не зная, то ли креститься, то ли смеяться. — Я люблю вас всех! — вопила Адель на всю поляну. — Мне столько надо рассказать! Ты не поверишь! Я была на межгалактической ярмарке! Выросла до двенадцати метров! До меня домогался десептикон! — Что?! — голос Макса сорвался на фальцет, глаза полезли на лоб. — Ну, я секси, — самодовольно ухмыльнулась она, откидывая волосы. — Но это не суть! Эта история — вообще незабываемая! Ты только глянь, во что я одета! Она развела руками, демонстрируя самодельное пончо из парашютной ткани, и в этот момент к ним подкатила массивная тень. Кроссхейрс и Дрифт подошли ближе, но останавливались с явным сомнением. Оба переглянулись: живое ли это чудо или ловушка? Люди же не думали ни о чём. Радостный визг, объятия, слёзы. Максимилиан захлёбывался всхлипами, обнимая подругу и не отпуская, даже не слушая её безумные слова. Он просто держал её, чувствуя, что произошло невозможное. Это и правда казалось чудом. Настоящим, нелепым, необъяснимым волшебством. Она не только спаслась — она нашла их. На другой планете. Весьма вероятно, вопреки любой логике и математике. Но госпожа Удача, похоже, решила, что именно эта сумасшедшая заслужила второй шанс. А два автобота всё ещё стояли в стороне, с оружием наготове и лицами, полными того самого немого вопроса: «Да как, чёрт возьми, это возможно?» Оптимус и Хаунд примчались через несколько минут, бросив все дела, лишь бы убедиться в правдивости невероятной новости. Колонна гигантов сомкнулась дугой вокруг девушки, и их оптика переливалась всеми оттенками — от изумления до облегчения. Адель же тараторила, будто пыталась вывалить три тома «Войны и мира» за пять минут: слова проглатывала, мысли перескакивали одна за другой. Для кибертронцев это был сплошной белый шум, а вот люди сразу всё поняли, не вдаваясь в детали. — Я… не понимаю, — недовольно пробормотал Оптимус, упрекнув себя за рассеянность, и прищурился, сканируя её внешний вид. — Это… парашют? — Это он мне сделал! — с восторгом выкрикнула Адель, театрально вскинув руки. — Боже, какой мужчина! У него терпения хватило на меня, представляешь?! Он вообще хотел вас всех убить, но потом передумал. Та-а-а-кой душка! И тебя, между прочим, он знал! Оптимус моргнул, оптика чуть дрогнула. Его взгляд метнулся сперва на Хаунда, затем на Дрифта и Кроссхейрса. Те молча переглянулись, явно задаваясь одним и тем же вопросом. — Как он назвался? — наконец спросил Оптимус. — Его зовут!.. Его зовут… — Адель закусила губу и застыла. — Чёрт, я не помню. У него очень сложное имя! Я звала его просто «сэр». Ну, он десептикон, да. Но не такой, как те, что были на Земле! Он вообще клевый! Не «тра-ля-ля» клевый, а прям бруталити на тестостероне! У него вайб, как у Саймона, мать его, Райли! Наступила пауза. Автоботы переглянулись снова. Оптимус с каменным лицом. Дрифт задумчиво морщил лицевые пластины. Кроссхейрс прикурил бы, если б мог. А Хаунд не выдержал и выдал: — Она только что сравнила десептикона с каким-то вашим земным… Райли? Это кто вообще? Ремонтник? Боец? — Мужик мечты, — серьёзно пояснила Адель. — А этот десептикон — его версия XXL! — Головорез из «Call of Duty» если точнее, — хмыкнул Макси. — … — Он прям древний! — продолжала Адель с воодушевлением. — Даже не знал, что Мегатрон уже почил. Понятия не имел о людях! Прям мужчина! — и она подчеркнуто ткнула пальцем в воздух, выделяя последнее слово. — Настоящий man. — Представляю, как он разочаровался в человечестве, если ты стала его первым человеком, — хмыкнул Максимилиан. — Всех землян позорила или только себя? — Не-е-ет, он был без ума от меня! — запрокинула голову Адель, довольная собой. — Хотел домогаться, но я ему такая: «А-а-а, детка! Я не из таких!» — она помахала указательным пальцем, указывая на себя всю, великолепную. — А он такой: «Это не то, о чём ты подумала!» А я такая: «Вообще-то!..» — Аделаида! — рявкнул Оптимус, и его голос низким басом разнёсся по поляне, словно грозовой раскат. — Это не шутки! Как ты можешь не знать его имени? — У него есть крылья, как у самолёта, прямо на спине, — протянула Адель мечтательно, прикрыв глаза. — Высокий, большой, в маске. Глаза просто огонь! И такой горячий! А голос… ммм, я таяла, как мороженое под июльским солнцем. — Аделаида! — снова прикрикнул Оптимус, и даже трава будто пригнулась от его тона. — Соберись с мыслями! Что ещё? Какие-нибудь отличительные черты? Дрифт тихо кашлянул, Кроссхейрс закатил оптику так, что, казалось, сейчас проверит, нет ли там трещин в черепной броне, а Хаунд едва удержался, чтобы не расхохотаться. — У тебя что, овуляция? — фыркнул Макс. — Или он у тебя вызвал безудержную течку, собака? — Сам ты собака! — Адель ткнула его локтем в бок. — Я просто женщина плодовитая. Видел, какие у меня формы? — она эффектно повела бёдрами, едва не сбив его с ног. — Мне только рожать и рожать. Что я сделаю, если он в моём вкусе? — … — Я, конечно, не показывала, что без ума от него, чтобы он не подумал, что он мне нравится. Хотя он мне нравится. Если бы он предложил свидание, я бы ещё подумала… Но он мрачный был. Наверно, травма детства какая-то. Нужен ему психолог. Хэй! — глаза Адель загорелись. — У меня же есть сертификат психолога! Почему я ему не сказала? Могла бы за полцены помочь гештальт закрыть. — Купленный сертификат в Инстаграме не делает тебя психологом, если что. — Ой отстань! Кимико и Хаяте переглянулись, пытаясь удержать смех, но благоразумно промолчали. Самолюбие Адель всегда шло впереди планеты всей, и даже встреча с древним десептиконом не сбивала её спесь. — Что это за десептикон, который щадит органика? — недоверчиво хмыкнул Хаунд. Все взгляды синхронно скосились на Дрифта. — Что?.. — нахмурился тот, явно чувствуя подвох. — Мне-то откуда знать?! Я не всех десептиконов встречал в своей жизни. — Польза от тебя, как от трусиков в хентае, — лениво протянул Кроссхейрс, перекатывая в зубах невидимую спичку. Дрифт едва не поперхнулся воздухом, а Макс прыснул в кулак, за что получил от Адель подзатыльник. — Фу-у! — укоризненно протянули Адель и Кимико в унисон. Хаунд заржал в голос. Оптимус выпрямился и провел широкой ладонью по лицевой панели, с усталостью надавив пальцами на оптограни. Дрифт же проявил титаническую выдержку и не стал ничего комментировать. Чего не скажешь о его напарнике. — Мы все умрем. — Кроссхейрс! — Дрифт лягнул друга в голень. — Не драматизируй. За каждой бурей следует яркая радуга. — Да, яркая радуга ЛГБТ, — хмыкнула Адель и подтолкнула друга плечом. — По жопам мужским не скучаешь, пидарюга? — Да-а-а иди ты! — скинул чужую руку парень. — Ну, ты же гей. — Я — не гей! — Заткнитесь оба! — взорвался Хаунд. — Пять минут, как вы воссоединились, а уже процессор кипит от вас обоих! Вы понимаете весь масштаб катастрофы или вы реально тупые?! — Тупые, — кивнула Адель. — Реально, — поддакнул Макс. — Никто на наш сигнал не отозвался за всё это время! А её притащил какой-то ненормальный десептикон, болт знает, каких времён! — Хаунд бушевал всё громче. — А если он улетел за подмогой? Десептиконы могут напасть в любую секунду! — Он не сделает этого, — махнула рукой Адель. — Судя по его рассказам, Мегатрон отправлял его зачищать планеты в одиночку, так что друзей среди своих у него точно нет. Он такие байки стелит, я сама в ахуе. Но жизнь его изрядно помотала, поэтому я даже прощаю ему его депрессию. У него очень тонкая душа, я ему на картах гадала — и он даже не отрицал. Повисла тишина. Ужасные картины промелькнули в воображении каждого, но вслух никто их описывать не решился. Маленькому человечку лучше не знать, что на самом деле может ожидать их впереди. — Мы все умрём, — мрачно повторил за Кроссом Дрифт. Разговор заглох. Автоботы перешли на свой диалект, и, судя по активной жестикуляции Кроссхейрса и Хаунда, там не обошлось без крепких выражений. Адель хотелось уснуть, но вместо этого её переполняла гиперактивность и странная радость оттого, что она жива — здесь, рядом с коллегами и друзьями. Первым делом она отправилась в самодельный душ. Корабля поблизости не было, значит, он где-то скрыт, и это давало редкую передышку. Тёплая вода смывала усталость и дарила ощущение, что она снова живая. Расслабление было именно тем, в чём она нуждалась всё это время. Не сказать, что в компании того десептикона она впала в тоску, но и вести себя развязно не могла. А с её нравом, прямотой и длинным языком без костей сдерживать пыл оказалось невероятно тяжело. К вечеру Адель сидела у костра — наконец-то в своей одежде. Сентиментальной её было трудно назвать, но выбросить самодельное пончо рука не поднялась: аккуратно сложила его и убрала в пакет с остальными вещами. Еды в привычном понимании почти не было, но после пастообразного пайка на корабле даже сухие галеты казались ей деликатесом. Впрочем, и там её не морили голодом — просто инопланетная пища имела вкус, мягко говоря, специфический. Рядом — термос с чаем, протянутая человеческая рука, тепло плеча и голоса друзей. Все слушали. Она рассказывала. Про посадку. Про странную планету. Про то, как умудрилась отравиться и на время превратилась в двенадцатиметровую гиганта, оказавшись голой в лесу с боевым трансформером, которого, казалось, сама Вселенная удерживала от того, чтобы не прикончить бесполезного человека у себя на борту. Впервые за долгое время Адель могла собрать мысли в кучу и говорить связно, без постоянных скачков с темы на тему. Люди смеялись, удивлялись, у автоботов расширялись оптограни. Бамблби всё ещё отсутствовал — он странствовал с другой группой людей в поисках нового дома. По словам Оптимуса, если разведчик не найдёт планету лучше этой, все вернутся на Землю. Бедная пчёлка словно была в ссылке: помогай людям, передавай отчёты, будь маяком и для автоботов, и для человечества. Оптимус слушал молча и серьёзно, не перебивая. Каждое её слово, каждую деталь он будто сканировал. Адель, конечно, много лишнего намешала в рассказ, но даже сквозь эту «воду» он уловил главное — древний десептикон не убил её. И это поражало. В действительности у этой человеческой особы дела с манерами обстояли катастрофически: чужие границы она ломала с бычьим упрямством и наглостью скраплета. Не каждый кон выдержал бы подобное. — Тогда пусть он останется тем, кто однажды спас тебя, — его слова прозвучали как точка, но голос тут же обрёл другую окраску. — А теперь, раз уж мы все в сборе, тебе тоже надо знать наш план по дальнейшему совместному выживанию на этой планете. Будто кто-то дёрнул стоп-кран. Тёплый вечер, огонь, уют — всё разом обрушилось в ледяную тишину. Смех оборвался, как струна. Даже Хаунд перестал жевать вечно торчащую сигару. Люди переглядывались: глаза бегали, но никто не решался первым разрезать эту глухую паузу. Автоботы же выпрямились и замерли, словно древние статуи, смотрящие на своего вождя. Адель почувствовала, как её сердце, ещё минуту назад лёгкое и радостное, теперь билось где-то в горле. Она глотнула воздуха, но он показался тяжёлым. — Ваши руководители изначально не верили в успех операции, — произнёс Оптимус медленно, отчётливо, словно каждое слово было приговором. — Мне жаль. Глаза Адель широко раскрылись. — В каком смысле? — она резко повернулась к Максу, будто ища в нём подтверждения, что это ошибка. — Что значит «не верили»? — Мы тут уже третий месяц, — тяжело выдохнул инженер. Его лицо словно постарело. — По плану мы должны были построить ограждение вокруг лагеря. Знать бы им, какие здесь условия… Хотя, честно говоря, климат здесь даже лучше земного: короткая зима, длинное лето, дожди есть, бури редкость. Но… — он запнулся, взгляд упал в костёр. — Но что? — голос Адель дрогнул, будто она уже знала, что не хочет слышать ответа. Кимико накрыла ладонью её руку, и только после этого заговорила: — Мы открыли конверт с заданием. План… невозможно выполнить. Физически. Нас всего четверо. Адель почувствовала, как земля под ней словно дрогнула. В ушах зашумело, мир стал дальше, будто в тумане. — При всём желании помочь вам, люди, мы должны думать и о своём выживании, — сурово добавил Хаунд. Он говорил не жестоко, а честно, без прикрас. — Вы сейчас буквально единственные представители человечества на этой планете. Можете прожить здесь остаток своих дней в тишине и комфорте. Это лучше, чем пытаться построить целый город и умереть на полпути. Оптимус выпрямился, и его массивная тень от костра легла на людей. Голос его звучал как гул далёкого грома: — Первоначальный план был… выгнать нас. Обезопасить Землю. Им хватает одного Бамблби. Остальные автоботы идут за моим сигналом — значит, последуют за мной. Бамблби присоединится позже. Адель застыла, будто сама превратилась в статую. В её глазах вспыхнуло пламя костра — коротко, болезненно, и тут же погасло, оставив лишь холодное мерцание. Она только сейчас заметила, что вцепилась ногтями в ладони так сильно, что кожа побелела. — То есть… нас просто списали, да? — её голос дрогнул, но звучал твёрдо, как удар молотка по металлу. Воздух стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Даже костёр потрескивал тише, будто боялся нарушить эту гнетущую паузу. Адель прикусила губу и медленно обвела взглядом всех по кругу. Останавливалась на каждом — на холодной синеве оптики Оптимуса, на напряжённых плечах Хаунда, на тихо сомкнутых руках Кимико. Да, это было жестоко. Да, её собственное правительство отправило их, как ненужный мусор, в утиль. Четыре человека — мелкая цена за избавление Земли от титанов. Логика понятна. Только принять это сердцем было куда труднее. И всё же — в её глазах вспыхнула искра. — Ну… Если план невозможный, то никто не расстроится, что он не выполним, верно? — губы её скривились в упрямую усмешку. — Но лежать с поднятыми лапками к потолку и ждать своей кончины — увольте. Ну предали и предали. Господи! Делов-то! Люди всех во все века предавали! Тоже мне, удивили! Ну и клала я на этих сукиных детей поголовно! Она выпрямилась, сбросив с плеч одеяло, словно вместе с ним — весь груз чужого предательства. — Не знаю, как вы, ребята, а я полна идей, — заговорила она с неожиданным жаром, и глаза её блеснули. — И хочу наконец-то проверить всю теорию знаний на практике! У нас под ногами новый мир! Огромная территория, нетронутая цивилизацией! Чистое поле для экспериментов! Я хочу построить ангар, посеять пшеницу, кукурузу, понять, как здесь растут растения. Изучить животных — вдруг они вообще плюшевые и разговаривают? — она сама рассмеялась своим словам, но в смехе чувствовалось отчаянное счастье. — Нам осталось-то лет пятьдесят, ну максимум шестьдесят, если повезёт. И всё это время я буду строить. Пусть результат будет смешной и кривой, но следующая экспедиция продолжит. Когда-нибудь человечество колонизирует эту планету — и начнётся это с нас. На миг повисла тишина, а потом гулко хлопнули металлические ладони. — Да-а-а! Наконец-то кто-то с волыной между ног! — загремел Кроссхейрс, хохоча, как сумасшедший. — Без нытья и слез! — Настоящий воин, — Дрифт сложил ладони и склонил голову, его улыбка была спокойной и светлой. — Твоя стойкость похвальна, — кивнул Оптимус, и даже его суровое лицо смягчилось, позволив себе редкую, тёплую улыбку. — Твои друзья знали тебя лучше всех. Адель недоумённо моргнула, переводя взгляд с одного гиганта на другого. Она никак не ожидала такой реакции — и уж точно не думала, что её спонтанная речь произведёт такой эффект. Но тут Макс с Кимико налетели на неё, сдавив в объятиях, почти крича от радости: — Мы знали! Мы знали, что ты не сдашься! Ну и мы не сдались. Просто было интересно, что ты решила. Хаяте, обычно молчаливый и сдержанный, впервые за долгое время подошёл ближе. Его тёплая ладонь легла ей на плечо, и он коротко сказал, будто ставя печать: — Наше выживание зависит от того, как и когда мы сможем вырастить пищу, — голос Хаяте звучал спокойно, но в нем чувствовалась стальная твёрдость. — И значит, Адель, всё упирается в тебя. Макс знает физику и технику лучше всех нас. Кимико способна поставить на ноги любого, кто окажется на грани. Я обеспечу защиту и буду держать связь с автоботами. А тебе предстоит — самое трудное. Он говорил без пафоса, но каждое слово будто вбивалось в почву, впитывалось, становясь частью фундамента их будущего. Адель улыбнулась. В груди распирало от гордости и волнения — впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Словно вся её жизнь вела именно к этому моменту: ошибки, сомнения, уроки… всё складывалось в одну линию, что привела её сюда, к краю пропасти. И теперь оставалось только прыгнуть. Прыгнуть — и лететь. — Ну, не вы же нытики и сопляки будете тут указывать такой, как я, — усмехнулась девушка и вздернула длинным носом к небу, на что Кимико и Хаяте беззлобно улыбнулись. — Максимилиан, ты будешь моим рабом. — Пошла ты, дворянка из двора, — без зла фыркнул парень. Она готова. Готова работать день и ночь, пока руки не будут дрожать от усталости. Готова учиться у нового мира, приручать его, шаг за шагом добиваться цели. Костёр треснул, выпуская искры в густую ночь. Над головами висело чужое небо: синие и пурпурные полосы сияний сплетались в бесконечных узорах, а огромный спутник планеты — бледная, местами медно-оранжевая, отбрасывала странные тени на шатры и лица сидящих. С холмов доносился звонкий крик ночных птиц, похожих на земных журавлей, но с металлическим оттенком в голосе. Где-то рядом щёлкало и шуршало — жизнь этой планеты не спала, настороженно прислушиваясь к пришельцам. — Пока мы не нашли место для активации «зерна», Кроссхейрс и Дрифт будут вам помогать, — подхватил Оптимус. Его голос был глубок, словно гул далёкого колокола. — Местность всё ещё таит в себе много опасностей. Мы, как и вы, отброшены от своего дома. Я знаю, как тяжело начинать всё сначала… но вы поверили нам, люди, и полетели в самый край Вселенной, несмотря на предательство своих руководителей. Мы тоже поверим в вас. — Опять и снова, — усмехнулся Хаунд, но в его усмешке прозвучало больше тепла, чем иронии. — Я не хочу потерять ни одного из вас, — признался Оптимус. Его красные линзы смягчились, и впервые за весь вечер он выглядел не как вождь, а как тот, кто научился ценить рядом стоящих друзей. — Мы привыкли к вашему шуму, к вашим голосам. Без вас лагерь был бы слишком тихим. Слишком мёртвым. Максимилиан и Аделаида согласно кивнули, словно печать ставя на этих словах. Кимико опустила голову, но улыбнулась мягко и искренне. Хаяте лишь коротко хмыкнул, будто не любил лишних эмоций, но его взгляд был тёплым. И в эту минуту им всем хотелось верить. Хотелось верить в будущее, в то, что с нуля можно построить жизнь. Хотелось верить, что у них хватит сил на чудо. А над поляной медленно плыли искры костра, поднимались всё выше, пока не терялись среди чужих звёзд.

***

План был грандиозный — почти безумный в своей дерзости. Но даже самые смелые мечты начинаются с первого шага, и у Адель этот шаг назывался: «проект». С первыми лучами чужого солнца она уже сидела в кабине Кроссхейрса, мчавшимся к открытой равнине. Поляна тянулась до горизонта, а воздух был такой свежий, что казалось — его ещё никто и никогда не портил. В голове Адель вертелась только одна мысль: «Ну что ж, пора превращать мечты в плуг и мотыгу». Первая задача звучала просто: очертить границы будущего поселения и собрать первые данные. Почва, воздух, температура, вода — всё должно было пройти проверку. Автоботы, конечно, уже провели разведку и создали подробную карту планеты, представив её людям в виде трёхмерной голограммы. Континенты вспыхивали в воздухе призрачными линиями, словно куски сияющего стекла, и Оптимус лично ткнул пальцем в одну область, объявив её «идеальной». Выбранная зона находилась в экваториальном поясе планеты. Здесь царило вечное лето — стабильные температуры держались между +25 и +30 °C, а год длился заметно дольше земного. Для человека это почти курортные условия, а для земледелия — вообще подарок: никаких заморозков, никаких резких скачков погоды. Расти тут могло почти всё, от бананов до пшеницы, если, конечно, эти «бананы» не решат откусить руку садоводу. Что особенно радовало — поблизости не было океанов, значит, не стоило ждать тайфунов или цунами, которые могли бы смыть будущие грядки вместе с посевами и домами. Не было и пустынных дюн, а значит, песчаные бури тоже не угрожали. Анализы автоботов показали: климат ровный, мягкий, словно специально созданный для жизни. Но, как всегда, была загвоздка. Местность оказалась настолько удобной для выживания, что её уже «застолбили» другие жители планеты. Фауна здесь процветала. И если для людей это был шанс на новый дом, то для местных зверюг — это выглядело как вторжение. Фактически, Адель и её команда становились конкурентами в борьбе за территорию. Кроссхейрс, слушая её рассуждения вслух, ухмыльнулся: — Сначала ты забор построишь, потом грядки посеешь, а потом тебя на ужин кто-нибудь сожрёт. Романтика, мать её. — Дачная работа тебе не романтична? А сам ведь зеленый. — Люблю быть ярким для цыпочек. И солнце поднималось всё выше, золотя травы и их новые, ещё неосвоенные земли. Начинался первый день строительства нового мира. Поле, казалось, дышало. Трава здесь была выше пояса, тонкая, серебристая, будто проволока, и при каждом порыве ветра колыхалась, словно волны на воде. Адель шла с пробоотборником и записывала данные в планшет. Кроссхейрс неторопливо шагал рядом, сканируя окрестности. Его тяжёлые шаги отдавались в земле гулом, и девушка уже собралась пошутить про то, что никакая живность под таким шумом не рискнёт показаться, как вдруг трава в нескольких метрах впереди странно зашевелилась. — О-о, — протянула Адель и подняла руку, чтобы остановить меха. — Кажется, у нас гости. Кроссхейрс на всякий случай вскинул с бедренного сочленения оружие, но из высокой травы выскочило… нечто совсем не угрожающее. Существо размером с крупную собаку, покрытое переливающейся бронзово-зелёной чешуёй, с длинным гибким хвостом и глазами-бусинами. Оно было похоже одновременно на ящера и зайца: задние лапы длинные, передние короткие, а уши — широкие, как листья. Зверёк подпрыгнул, повис в воздухе, потом шлёпнулся на траву и начал осторожно приближаться. Нос его дрожал, а хвост колыхался, как у кошки. — Господи, какой красавчик! — прошептала Адель, приседая и протягивая руку. — Ты совсем того? — буркнул Кроссхейрс, не опуская оружия. — Неизвестная планета, чужая фауна, а ты сразу в мамку зверушкам метишь? Существо наклонило голову, уставилось на неё своими бусинчатыми глазами и вдруг издало короткий свист, похожий на писк свирели. Из-за травы выскочили ещё двое таких же — чуть мельче. — Ну всё, — проворчал снайпер, — семейка в сборе. Сейчас папочка выйдет — и всех разом порешаем. Но никакого «папочки» не появилось. Наоборот, существа собрались вокруг Адель, осторожно обнюхали её ботинки, а один даже ткнулся влажным носом в ладонь. Девушка не удержалась и улыбнулась, чувствуя, как от радости сжимается сердце. — Видишь? — торжественно сказала она. — Они нас приняли. Первая дружба на новой планете! — Ты вправду без мозгов, как говорит Максимилиан. Если одно из этих милых ушастых решит тебя сожрать — я предупреждал. А существам, казалось, было всё равно. Они ещё немного поиграли в траве и так же внезапно исчезли, как появились, оставив после себя тихое потрескивание и шелест. Адель долго смотрела им вслед, и в её глазах было не только восхищение, но и решимость. Пока Кроссхейрс бродил по периметру, сканируя каждый подозрительный шорох в траве, Адель ползала по полю, как настоящая исследовательница, с пробирками, баночками и маленьким совочком. С земли поднимался густой запах сырой почвы, на пальцах оставалась черная пыльца, а в рюкзаке звякали контейнеры с образцами воды. С собой она привезла драгоценный багаж — баночку с дождевыми червями. На Земле это выглядело смешно и обыденно, но здесь, на другой планете, эти юркие малыши были её личной «ударной группой по улучшению почвы». Если план сработает, к концу месяца они смогут вырастить первую теплицу и пустить в дело первые зерна пшеницы. — Дай сюда, — пробормотал Кроссхейрс, щёлкнув фильтрами на оптике и протянув ладонь. — Босс велел ускорить твои эксперименты. Пока Дрифт носится с твоим инженером, я babysitter для тебя. Быстрее закроем вашу научную возню — быстрее займёмся настоящим делом. — Ах, да, твоё «настоящее дело» — ворчать и хмуриться? — фыркнула Адель, но всё же передала ему пробирки. — Нам нужно простимулировать местную флору и фауну. Главное — понять, есть ли здесь аналоги пчёл… и, собственно, не захотят ли они меня убить при первой встрече. Кроссхейрс наклонился над образцами и пробормотал: — Да будь уверена, ядовиты на сто процентов. Тут всё так и орёт: «Не трогай меня, человек, или я тебя сожру». — Прекрасно, — усмехнулась Адель. — Тогда мне придётся вручную опылять каждое растение. Хотя… — она мечтательно прижала к груди ладони, — я ведь захватила улей с Земли. Пчёлы сейчас спят, но рисковать ими я не хочу. Они мне как семья! — Сама слышишь, что несёшь? — приподнял бровь Кроссхейрс. — Ты на чужой планете, а ноешь за своих полосатых мух. Давай так: начнёшь с малого. Сначала накормишь себя и свою шумную бригаду. А про поля пшеницы и кукурузы забудь хотя бы на пару лет. Выживете — тогда поговорим. Адель задумчиво почесала висок и кивнула. — Звучит разумно. Но, Кросс, ты только не обижайся… У тебя такой талант портить вдохновение, что я всерьёз думаю назначить тебя своим главным критиком. — Ага, — хмыкнул он. — Либо критиком, либо твоим телохранителем. В любом случае — мой талант спасёт тебе жизнь. Она закатила глаза, но всё же улыбнулась. И почему-то стало спокойнее: даже если сама планета готова сожрать их целиком, рядом есть кто-то, кто будет ворчать до конца света, и это давало странное ощущение опоры. — Животных вы с собой не брали, — напомнил Кроссхейрс, пряча взгляд за линзами, — поэтому изучение местной живности теперь на тебе. В случае удачи — приручите под себя и создадите пастбища. Надеюсь, вы не настолько идиоты, чтобы пихать в рот всё подряд. Хоть планета и схожа с вашей, именно в мелочах прячется опасность. Любая тварь может оказаться ядовитой. — Это ты точно подметил, — кивнула Адель, поправляя волосы, которые выбились из-под повязки. — Придётся изучать возможных вредителей и то, что будет угрожать посевам. Чем раньше узнаем, тем проще защитим урожай. Надо бы ещё компост заложить. И почву подготовим, и червям будет где жить. Кроссхейрс задумчиво вскинул голову к небу, словно прислушиваясь к едва слышным вибрациям далёких спутников. — В ближайшие циклы Дрифт активирует связь, — сказал он медленнее, чем обычно, — Макс выпустит своих дронов. Начнётся постройка всей территории. Дальше и до автоматизации твоей теплицы недалеко. Её взгляд вспыхнул надеждой, хотя в голосе прозвучала насмешка: — Звучит так, будто у нас есть шанс. А если нет, то и хуй с ним. Кроссхейрс усмехнулся уголком губ, опуская на неё взгляд из-под линз: — Для того, у кого нет хуя, ты много о нем говоришь. — Зато яйца звонкие и большие, — намекая на свой непростой характер хвастается Адель. — Больше, чем твои, уверяю. — Ты, наверное, удивишься, но яйц у меня нет, — акцентируя на своей анатомии и строении корпуса подметил мех. — Верю, только не доказывай мне. Кроссхейрс пробасил смехом и резко вздернул головой в сторону. — Неподалеку источник. Слова «источник» прозвучали как обещание — редкое, чистое, почти священное. Идя рядом, она поймала себя на том, что шаги её стали увереннее. Странно, но в ворчливом голосе Кроссхейрса было больше поддержки, чем во всех инструкциях и голограммах, что показывал Оптимус. Дух авантюризма у Кроссхейрса никогда не горел таким же ярким пламенем, как у Адель. Он действовал скорее из упрямства и необходимости, чем из жажды открытий. Но всё же это было куда лучше, чем сидеть сложа руки, как некоторые люди, — а таскать тяжести, подобно Хаунду, ему тоже совсем не улыбалось. Они двигались не спеша, не уходя за пределы степи. Лес маячил стеной зелени вдалеке, но туда пока не рисковали сунуться: там каждый шорох мог оказаться хищником, а в темноте опасность возрастала в разы. Адель уже мысленно раскладывала задачи: первым делом — освещение. Если успеть выстроить линию света по периметру лагеря, ночи не будут казаться такими смертельно длинными. — С наступлением темноты будет веселее, — пробурчал Кроссхейрс, оглядывая горизонт. Его голос звучал нарочито лениво, но взгляд скользил по теням слишком уж внимательно. — Мелюзга, торопись! Адель лишь сжала губы и кивнула. Веселье здесь было сомнительным: никто не хотел оказаться жертвой какой-нибудь местной твари, что решит заглянуть к людям на ужин. Она записала в планшете пометку для Макса: при первой возможности активировать защитное поле и систему сигнализации. Люди должны чувствовать себя хоть немного в безопасности. Автоботы не всегда будут рядом, чтобы встать стеной между ними и неизвестным. Их помощь сейчас — лишь временный мостик. Потом придётся учиться выживать самим. И значит, каждая минута имела цену. Каждая лампа, каждый колышек, каждая проверка почвы. Адель украдкой посмотрела на Кроссхейрса — громадный, ворчливый, неуклюже-колючий, зеленый, но всё равно рядом. И от этой мысли ей стало чуть легче.

***

С нуля. Всё начиналось буквально с нуля. То, что еще вчера было лишь картой в голове Адель, теперь легло на бумагу, а после превратилось в настоящий мозговой штурм с автоботами. Они сверяли каждую идею с анализами, собранными с этой планеты, внося поправки в её смелые расчёты. И только после этого начались первые реальные шаги — первые постройки, первые следы цивилизации на чужой земле. К удивлению Адель, Кроссхейрс оказался вовсе не просто вспыльчивым стрелком с «шилом в заднице», а ещё и самым настоящим учёным. И хотя дисциплины в нём было не больше, чем в ней самой, факт оставался фактом: упрямый и язвительный автобот разбирался в науке. Она усмехнулась про себя: может, они и похожи больше, чем ей хотелось бы. На поле постепенно поднимались первые ограждения. Пока что — лишь лёгкая сетка, на скорую руку. Материала было мало, каждую деталь приходилось проверять, экономить. Максимилиан лично тестировал грунт — выдержит ли он будущие заборные конструкции, не просядет ли под тяжестью. Рядом с шатром уже блестели солнечные панели, собирая свет двух местных солнц. В стороне установили водосборники — хотя дождя пока даже не предвиделось. Чуть дальше Кроссхейрс с Дрифтом отмечали геотермальные точки, чтобы подключить к ним систему обогрева и энергообеспечения. И появился календарь. Простой, но важный. На грифельной доске, закреплённой внутри шатра, Максимилиан выводил каждое утро аккуратные строки. День за днём они начинали собственную летопись. — «День тридцать восьмой, — громко продиктовал он, выводя слова мелом. — Температурный сдвиг — плюс два. Ветер с юго-запада. Влажность стабильна». Адель слушала его и ловила себя на странном чувстве: будто всё это — не просто отчёт, а первые главы их будущей истории. Адель вела видеодневники. Камера дрожала от ветра, а она сидела в тени недостроенной теплицы, утирая грязь со лба рукавом. На ней были широкие рабочие штаны, вечно перепачканные землёй, и старые перчатки, на которых ещё оставались следы от червей. Голос звучал устало, но с тем особым задором, что появляется у людей, решивших не сдаваться. — «День пятьдесят второй. Почва для посадки культур признана приемлемой. Начнём с картофеля, а дальше, как карта ляжет. А моя карта, — она расплылась в улыбке, — говорит, что всё будет ахуеть как ахуенно!» За её спиной скрипел каркас будущей теплицы, а где-то неподалёку Кроссхейрс громко ругался, спутав кабели от панелей. Кимико вела себя полной противоположностью — сосредоточенная, строгая, будто сама медицина приняла её облик. Она почти не выходила с корабля, зато каждый день, утром и вечером, загоняла своих товарищей на сканирование. Проверяла от и до — от макушки до пят. Зажившие ссадины? Отметить. Подозрительное пятно на коже? В протокол. Питание? Расписать по граммам. Она даже считала время заживления каждой царапины, отчего у ребят иногда складывалось чувство, что они попали не на чужую планету, а на бесконечное медосвидетельствование. — «День шестьдесят восьмой, — зачитала Кимико в камеру, поправляя очки. — Первые попытки синтезировать пенициллин в условиях новой среды прошли успешно. Пока неизвестно, справятся ли антибиотики с местными бактериями, но… здесь нет стафилококка и стрептококка, и это уже хороший знак. Лекарства есть, но, честно говоря, хотелось бы, чтобы они пылились без дела». Самым несчастным выглядел Хаяте. Его работа была простой в теории, но адской на практике: он должен был угнаться за Хаундом, который, как оказалось, был способен бурчать и одновременно тащить на себе тонны материала. Хаяте же выглядел рядом с ним как муравей, которому поручили таскать шкаф. Иногда ему казалось, что Хаунд специально ускоряется, чтобы проверить его на прочность. Оптимус же держался в стороне, занимаясь своим делом — переговорами с теми автоботами, которые уловили их сигнал из космоса. Для Адель это звучало как что-то мифическое: «они там переговариваются с космосом», а для Оптимуса — как обычный день на работе. — «День восемьдесят третий, — диктовал Хаяте, сидя на краю шатра и записывая. — Всё идёт по плану. Оптимус Прайм согласился выделять нам одного солдата на сутки для охраны территории. В будущем, возможно, у нас появится свой город. Но, честно говоря, я бы хотел, чтобы в этом городе нашлось место и для людей. Не хотелось бы однажды превратиться в лепёшку от неудобства в мире титанов». Они выключили запись один за другим и каждый день. Даже в самых мрачных отчётах находилось место для иронии — иначе просто сойдёшь с ума. Дни сливались в одно бесконечное полотно. Рассветы и закаты пролетали мимо, словно кто-то перелистывал страницы книги слишком быстро. Каждый час, каждая минута уходила на строительство, расчёты, эксперименты. В этом бешеном ритме не оставалось места для пустых размышлений или для сожалений — они только мешали бы двигаться. Адель поймала себя на том, что уже не сопротивляется. Не потому что сдалась, а потому что в её сердце родилось странное принятие — капитуляция перед масштабом всего, что свалилось на её плечи. Она сама выбрала этот путь, сама взвалила на себя ответственность, и теперь могла думать только о том, как довести дело до конца. Она жила. Строила. Смеялась и ругалась с Кроссхейрсом, спорила с Максом, слушала ворчание Хаунда. Двигалась дальше. И всё же где-то глубоко, в укромных уголках сознания, таилась память о той встрече, которая изменила её взгляд на мир. О нём. О хищной тени, что однажды скрестила с ней путь. Не как боль, не как рана — а как странное напоминание о том, что жизнь гораздо больше и опаснее, чем её маленький кусок работы. Она не цеплялась за эти воспоминания, но и стереть их не могла. А он… он остался один. В той самой всеохватывающей тишине, в пустоте, что разъедала изнутри, и в скуке, которая убивает медленнее, но вернее любого оружия. Полгода пролетело, будто миг. Над постройками завывал ветер, в травах уже чувствовалась прохлада. Температура хоть и оставалась терпимой, но постепенно снижалась — осень подкрадывалась неумолимо. Макс не отрывал глаз от приборов, скрупулёзно сверяясь с наблюдениями трансформеров. Он высчитывал цикл планеты, отмечал каждый закат, каждое смещение солнца, словно боялся упустить момент. Если этот год станет для них экспериментом — с урожаем, электричеством, защитой от радиации, с проверкой собственных тел на прочность, — то со следующего они смогут шагать смелее. Уже не робкими исследователями, а настоящими хозяевами нового мира. Но и они менялись. Утром, склонившись над своей грифельной доской, Макс машинально потянулся за карандашом и вдруг остановился. На руках — на костяшках, на запястьях — кожа стала толще, грубее. Не так, как от работы, а будто сама планета накладывала свой отпечаток. — У тебя руки… словно броня, — удивлённо сказала Кимико, сканируя его ладони. — Клетки уплотнились. Это адаптация. Местное излучение действует на кожу иначе. Адель заметила перемены в себе позже. Когда утром расчёсывала волосы, на щётке почти не оставалось выпадших прядей. Волосы стали гуще, плотнее, а цвет, казалось, чуть глубже и ярче. Даже глаза — голубые, как утреннее небо, — иногда отражали свет костра так, что казались светящимися. — Будто сама планета меняет нас, — прошептала она, разглядывая своё отражение в металлической панели теплицы. Хаяте же стал быстрее. Он поднимал тяжести, от которых раньше задыхался, и восстанавливался вдвое быстрее. Даже простая царапина, полученная о металлический каркас, затянулась за два дня, оставив лишь бледную полоску. — Мы становимся… другими, — тихо подытожила Кимико, сверяясь с приборами. — Не знаю, хорошо это или плохо. Оптимус, услышав их разговор, сказал спокойно, но с тяжестью в голосе: — Это закон выживания. Новый мир всегда оставляет свой след. Даже в самых стойких. Адель задумалась: а что будет через год? Через десять? Станут ли они по-прежнему людьми или превратятся в кого-то иного? Четыре человека — один ритмично бурчащий инженер, один сдержанный многопрофильный врач, один холодный и отстраненный военный и один агроном-биолог с бычьей работоспособностью — строили новый дом. С нуля. Из камня, дерева, пота и упрямства. Но иногда… Иногда, по вечерам, когда гул голосов стихал и треск костра звучал особенно отчётливо, Адель садилась на складной стул посреди лагеря и поднимала взгляд к небу. Звёзды горели так близко, будто можно дотянуться рукой. Миры, судьбы, жизни — все там, далеко. И где-то в бездонных чёрных водах космоса дрейфует Шестифазик. Она думала о нём. Временами. Всего на несколько минут. Спрашивала себя — а думает ли он о ней так же, хотя бы на миг? Но не ждала. Не надеялась. Она просто смирилась: ожидания не обязаны сбываться. То, что она чувствует, скорее всего ошибка в матрице. Не то чтобы она влюбилась без памяти — нет. Просто всё слишком сложно. Такому, как он, такая, как она, не нужна. И не пригодится ни для чего. Даже дружбы едва ли получится — пропасть слишком велика. Он — не для неё. Он должен быть свободным, а не стоять рядом. Он — где-то есть. И он должен быть. Как вечное, далёкое, нужное. Как опора, на которую нельзя облокотиться, но можно верить, что она существует. А где-то далеко, в недрах черноты, где чужие сигналы давно стихли, корабль одиноко режет пустоту. Сиксшот не дремлет. Он застыл в тишине, и даже не помнил, когда в последний раз говорил. Он не искал никого. Не отзывался на зов фракции. Зачем? Мегатрона нет. Убивать ради прихоти? Забавно, но пресно. Пусто. Как же скучно. Вечность тянулась перед ним, словно корни, проросшие в сам космос. Он видел миры. Видел звёзды. Нет врага, что способен напугать его. Нет наслаждения, что приносило бы радость. Он летел в никуда, утопая в вязкой, удушающей скуке. Вечность — какая жалкая шутка, если она так однообразна. Может, он не в том времени? Может, стоит уйти в стазис и проспать пару тысячелетий? А, может… развеять скуку и найти человека? Сиксшот дёрнул шлемом, отбрасывая мысль. Где-то коротнуло, раз его процессор выдал такую нелепость. Зачем ему связывать свой путь с существом, что даже четверти его жизни не проживёт рядом? Люди — искры на ветру. Их жизнь скоротечна. Как же им повезло, что вечность не касается их. И как же не повезло ему, что она пожирает его изнутри.