Взбитые сливки с металлической стружкой

План был грандиозный — почти безумный в своей звенящей дерзости. Но даже самые смелые человеческие мечты всегда начинаются с банального первого шага, и у Адель этот шаг официально назывался коротким, но весомым словом: «проект». С первыми, ещё несмелыми лучами чужого солнца она уже вовсю сидела в кабине Кроссхейрса, с урчанием мчавшегося к открытой равнине. Бескрайняя серебристая поляна тянулась до самого горизонта, а воздух за лобовым стеклом был настолько свежий, хрустящий и чистый, что казалось — его в этой Вселенной ещё никто и никогда не смел портить. В голове Адель, подгоняемой утренним азартом, упрямо вертелась только одна мысль:  «Ну что ж, господа колонисты, пора превращать космические грёзы в примитивный плуг и мотыгу». Первая стратегическая задача звучать-то звука просто: очертить чёткие физические границы будущего поселения и собрать самые первые, базовые данные. Почва, воздух, суточные колебания температуры, глубина залегания грунтовых вод — абсолютно всё должно было пройти жёсткую проверку. Автоботы, разумеется, ещё до этого провели глобальную орбитальную разведку и создали подробнейшую интерактивную карту планеты 0129, представив её людям в виде масштабной трёхмерной голограммы. Континенты вспыхивали в полумраке шатра призрачными неоновыми линиями, словно куски сияющего дорогого стекла, и Оптимус вчера лично ткнул своим массивным металлическим пальцем в одну конкретную область, весомо объявив её «идеальной для старта». Выбранная зона удачно находилась в благодатном экваториальном поясе планеты. Здесь круглый цикл царило вечное, роскошное лето — стабильные температуры уверенно держались между +25 и +30 °C, а местный астрономический год длился заметно дольше привычного земного. Для измотанного человека такие климатические условия — почти курортный рай, а для профессионального земледелия — и вовсе щедрый подарок вселенной: никаких тебе внезапных сибирских заморозков, никаких резких скачков погоды. Расти на этой благодатной почве могло потенциально всё, от банальных бананов до капризной пшеницы, если, конечно, эти самые условные «бананы» в процессе созревания не решат внезапно откусить руку незадачливому садоводу. Что особенно искренне радовало Адель как биолога — поблизости от выбранного плато не наблюдалось открытых океанов, а значит, в обозримом будущем точно не стоило ждать сокрушительных тайфунов или стометровых цунами, способных в один миг подчистую смыть будущие экспериментальные грядки вместе с гидропонными теплицами и жилыми модулями. Не было вокруг и пустынных дюн, так что удушающие песчаные бури тоже не угрожали молодой колонии. Скрупулёзные анализы автоботов подтверждали: здешний климат ровный, мягкий, словно изначально кем-то заботливо спроектированный для комфортной органической жизни. Но, как и всегда в хороших историях, крылась одна существенная загвоздка. Местность оказалась настолько удобной и лакомой для выживания, что её на этой планете уже давным-давно, за миллионы лет до пришельцев, «застолбили» другие законные жители. Местная фауна здесь не просто существовала — она бурно, агрессивно процветала. И если для людей этот зелёный пятачок был выстраданным шансом на обретение нового дома, то для местных эволюционировавших зверюг их внезапное появление выглядело как наглое военное вторжение. Фактически, Адель и её маленькая команда с ходу становились прямыми конкурентами в жестокой межвидовой борьбе за территорию. Кроссхейрс, лениво слушая её рассуждения вслух через динамики в кабине, лишь скептически ухмыльнулся: — Слышь, мелюзга, план надёжный, как швейцарские часы. Сначала ты тут забор построишь, потом свои грядки посеешь, а потом тебя прямо посреди этого укропа на ужин кто-нибудь местный сожрёт. Романтика, мать её, обрыдаться можно. — Дачная работа тебе не кажется романтичной? А сам ведь, посмотри на себя, весь зелёный, как молодой огурчик. — Я зелёный, потому что люблю быть ярким и заметным для цыпочек, — самодовольно парировал снайпер, переходя на пониженную передачу. — А не для того, чтобы мимикрировать под твою капусту. А чужое солнце тем временем поднималось всё выше, лениво золотя бескрайние дикие травы и их новые, ещё совершенно неосвоенные земли. Начинался самый первый, официальный день строительства нового мира. Огромное поле вокруг них, казалось, физически дышало. Густая трава здесь росла значительно выше человеческого пояса — тонкая, серебристая, на ощупь почти упругая, будто гибкая проволока. При каждом резком порыве ветра она с мягким, гипнотизирующим металлическим шелестом колыхалась до самого горизонта, напоминая живые волны на воде. Адель уверенно шла по этой шуршащей серебряной целине с портативным пробоотборником в руках, методично записывая поступающие физико-химические данные в рабочий планшет. Кроссхейрс неторопливо, с подчёркнутой ленцой шагал рядом, бдительно сканируя оптикой каждую складку местности. Его тяжёлые шаги отдавались в глубоких слоях земли глухим, вибрирующим гулом, и девушка уже открыла было рот, чтобы ехидно пошутить про то, что никакая вменяемая живность под аккомпанемент такого грохота просто не рискнёт показаться на глаза, как вдруг трава в каких-то пяти метрах прямо перед ними странно, ломано зашевелилась. — О-о, — мгновенно протянула Адель и предостерегающе подняла руку вверх, вынуждая меха остановиться. — Стой-ка. Кажется, у нас первые официальные гости. Кроссхейрс на всякий пожарный случай мгновенно, со свистом вскинул со своего бедренного сочленения заряженное оружие, но из высокой серебристой травы на открытый пятачок выскочило… нечто абсолютно не угрожающее. Существо было размером с крупную упитанную собаку, сплошь покрытое потрясающей, переливающейся на солнце бронзово-зелёной чешуёй. У него был длинный гибкий хвост и огромные, круглые глаза-бусины. Внешне зверёк походил одновременно на земного доисторического ящера и… обычного зайца: задние лапы длинные, мощные, явно приспособленные для высоких прыжков, передние — совсем коротенькие, а уши — широкие, кожистые, раскинувшиеся в стороны, точно листья экзотического цветка. Зверёк забавно подпрыгнул, на секунду картинно повис в воздухе, затем шумно шлёпнулся обратно на мягкую траву и начал осторожно, зигзагами приближаться к замершим пришельцам. Чужой нос его смешно дрожал, ловя новые запахи, а хвост плавно колыхался из стороны в сторону, точь-в-точь как у караулящей мышь кошки. — Господи, какой нереальный красавчик! — восхищённо прошептала Адель, инстинктивно приседая на корточки и ласково протягивая к существу открытую пустую ладонь. — Ты совсем там в своей кабине головой поехала? — приглушённо буркнул Кроссхейрс сверху, даже не думая опускать прицел пушки. — Неизвестная планета, абсолютно неизученная фауна, а ты с ходу в приёмные мамки ко всем ушастым гадам метишь? Кончай глупости, отойди назад. Существо забавно наклонило голову набок, уставилось на девушку своими блестящими бусинчатыми глазами и вдруг издало на удивление чистый, короткий свист, до боли похожий на писк пастушьей свирели. В ту же секунду из-за густой стены травы шумно выскочили ещё двое точно таких же созданий — только размером чуть помельче. — Ну отлично, — картинно проворчал мех. — Семейка в полном сборе. Сейчас из кустов выйдет их семиметровый папочка с тремя рядами зубов — и мы наконец-то всех разом и порешаем. Без обид. Но никакого жуткого «папочки» из зарослей так и не появилось. Наоборот, чешуйчатые существа окончательно осмелели, плотным кольцом собрались вокруг присевшей Адель, осторожно, щекотно обнюхали её плотные рабочие ботинки, а один — самый крупный — бесстрашно ткнулся влажным, прохладным носом прямо в её открытую ладонь. Девушка не удержалась и счастливо, улыбнулась, чувствуя, как от какой-то детской, чистой радости приятно сжимается сердце. — Видишь? — торжественно и гордо выдала она, оборачиваясь к гиганту. — Они нас не боятся! Они нас приняли. Это наша первая дипломатическая дружба на новой планете! — Ты вправду абсолютно без мозгов, как Максимилиан и говорит. Если прямо сейчас одно из этих милых ушастых дерьмищ решит откусить тебе пальцы вместе с твоим планшетом — я официально заявляю: я тебя честно предупреждал. А бронзовым существам, казалось, было глубоко плевать на ворчание огромного зелёного робота. Они ещё немного шумно покувыркались в серебряной траве возле ног Адель и так же стремительно, внезапно исчезли в зарослях, как и появились, оставив после себя лишь тихое, затухающее потрескивание сухих стеблей да шуршащий шелест. Адель ещё долго, с улыбкой смотрела им вслед, и в её глазах сейчас читалось не просто научное восхищение, а настоящая, твёрдая решимость. Этот мир стоило приручить. Пока Кроссхейрс методично и скучающе бродил по дальнему периметру, продолжая сканировать каждый подозрительный шорох в траве, Адель буквально ползала по полю на коленях, как заправская первооткрывательница — обвешанная пробирками, баночками и маленьким садовым совочком. С земли поднимался густой, одуряющий запах сырой, плодородной почвы, на пальцах оставалась странная тёмная пыльца, а в её походном рюкзаке глухо звякали стеклянные контейнеры с первыми образцами местной воды. Кстати, с Земли она умудрилась привезти с собой поистине драгоценный, секретный багаж — небольшую баночку со стандартными земными дождевыми червями. В условиях благополучной Земли это выглядело бы смешно, обыденно и глупо, но здесь, на девственной чужой планете, эти юркие склизкие малыши были её личной, элитной «ударной группой по структурированию и улучшению почвы». Если её биологический план сработает как надо, то уже к концу текущего месяца они смогут запустить первую полноценную теплицу и пустить в дело первые экспериментальные зерна пшеницы. — Так, дай сюда, — пробормотал Кроссхейрс, с характерным кликом переключив фильтры на своей оптике и прирядив к ней свою огромную раскрытую ладонь. — Босс велел по максимуму ускорить твои полевые эксперименты. Пока Дрифт там в лагере носится с твоим ненаглядным инженером и его железками, я тут официально подрабатываю babysitter для тебя. Быстрее закроем всю вашу нудную научную возню — быстрее наконец-то займёмся настоящим, мужским делом. — И какое же у тебя, стесняюсь спросить, «настоящее дело»? — весело фыркнула Адель, но послушно передала ему заполненные грунтом пробирки. — Без умолку ворчать, хмуриться и чистить пушки? Нам сейчас жизненно необходимо понять, как искусственно простимулировать местную флору. Главное для меня — выяснить, водятся ли здесь локальные аналоги земных пчёл… и, собственно, не захотят ли они впрыснуть в меня литр кислоты при первой же нашей встрече. Кроссхейрс аккуратно принял крошечные контейнеры своими массивными манипуляторами, навёл на них сканер и скептически пробасил: — Они тут ядовиты на все сто процентов. Здесь вообще всё вокруг прямо орёт: «Не трогай меня, жалкий органик, или я сожру тебя изнутри». — Прекрасно, — хищно усмехнулась Адель, вытирая нос грязной перчаткой. — Значит, если что, мне придётся вручную, кисточкой опылять каждое чертово растение на плантации. Хотя… — она мечтательно, с нежностью прижала ладони к груди, — я ведь контрабандой захватила с собой целый спящий улей с Земли. Настоящие пчёлы! Они сейчас в глубоком анабиозе, в специальном контейнере, и рисковать ими почём зря я не хочу. Они мне теперь как родная семья! Кроссхейрс на секунду удивленно приподнял надбровную пластину, глядя на неё сверху вниз: — Слышь, ты сама вообще иногда со стороны слышишь, какую дичь несёшь? Ты торчишь на неизведанной планете на краю обитаемой Галактики, а ноешь и трясешься за каких-то своих полосатых земных мух. Короче, давай так: начнёшь с малого. Сначала как-нибудь накорми своими силами себя и свою шумную, вечно жрущую бригаду. А про бескрайние золотые поля пшеницы и кукурузы забудь хотя бы на ближайшую пару лет. Выживете эту зиму — вот тогда и поговорим о масштабах. Адель задумчиво почесала совочком висок, пачкая лоб землёй, и согласно кивнула: — Ладно, признаю, звучит на удивление разумно. Но, Кросс, ты только, пожалуйста, не обижайся… У тебя просто какой-то врождённый, феноменальный талант портить людям любое творческое вдохновение. Я уже всерьёз подумываю официально назначить тебя своим главным лагерным критиком. — Ага, — хмыкнул мех, довольно убирая образцы в свой внутренний отсек. — Либо главным критиком, либо твоим персональным бессменным телохранителем. В любом случае — запомни, девка: именно мой цинизм и этот пулемёт однажды спасут твою шикарную задницу. - У меня есть парень. На мой зад не пялься. - Фи-фи-фи! - Передразнил автобот и ушел дальше. Она картинно закатила глаза к небу, но всё же тепло улыбнулась. И на душе почему-то сразу стало гораздо спокойнее: даже если сама эта дикая планета прямо сейчас готова сожрать их маленькую колонию целиком, рядом всегда есть этот громадный, ворчливый, неуклюже-колючий зелёный мех, который будет бурчать на неё до самого скончания света. И это ворчание давало какое-то очень странное, но железобетонное ощущение опоры. — Крупных земных животных вы же с собой на корабль, понятное дело, не брали, — напомнил Кроссхейрс, пряча свой внимательный взгляд за темными линзами окуляров, — так что полноценное изучение местной дикой живности теперь целиком на твоей совести. В случае удачи — приручите кого-нибудь под себя, одомашните и создадите нормальные мясные пастбища. Надеюсь, вы внутри своей четверки не настолько конченые идиоты, чтобы с голодухи пихать в рот всё подряд, что шевелится? Хоть эта планета по составу атмосферы и схожа с вашей Землёй, именно в мелких, незаметных деталях всегда прячется самая смертоносная хрень. Любая невинная тварь может оказаться ходячей порцией крысиного яда. А ты - крыса та еще. — Это ты прямо в яблочко подметил, — кивнула Адель, поправляя сбившуюся набок волосы тканевую повязку. — Придётся с первых дней скрупулёзно изучать всех возможных вредителей и то, что потенциально будет угрожать будущим посевам. Чем раньше узнаем врага в лицо, тем проще защитим первый урожай. Надо бы ещё сегодня вечером компостную яму заложить. И почву обогатим, и червям моим будет где разгуляться и плодиться. Кроссхейрс задумчиво и плавно вскинул голову к сиреневому небу, словно чутко прислушиваясь к едва уловимым электромагнитным вибрациям далёких орбитальных спутников. — В ближайшие несколько циклов Дрифт наконец-то полностью активирует глобальную связь дальнего действия, — сказал он заметно медленнее и серьезнее, чем обычно. — Макс наконец-то выпустит в небо всех своих дронов. Начнётся масштабная постройка и разметка всей жилой территории. А там, глядишь, и до полной автоматизации твоей теплицы дело дойдёт. Скоро всё закрутится. Её взгляд мгновенно вспыхнул искренней надеждой, хотя в голосе по привычке прозвучала привычная дерзкая насмешка: — Ух ты. Звучит так, будто у нас реально есть неплохой шанс не сдохнуть здесь в первый же год. Ну, а если план всё-таки прогорит и шанс не сработает — то и хуй с ним, верно? Кроссхейрс на секунду замер, а затем понимающе усмехнулся самым уголком своих металлических губ, медленно опуская на неё тяжелый взгляд: — Для того, у кого в анатомически изначально нет хуя, ты как-то слишком уж часто и со вкусом о нём говоришь вслух. — Зато у меня, в отличие от некоторых, яйца по жизни звонкие, стальные и очень большие! — намекая на свой непростой, пробивной характер, гордо похвасталась Адель, уперев руки в бока. — Побольше, чем твои титановые, уверяю тебя, зелёный! — Ты, наверное, сейчас сильно удивишься, но никаких яиц в конструкции моего боевого корпуса не предусмотрено проектом в принципе, — чётко акцентируя внимание на своей кибертронской анатомии и строении, веско подметил мех. — Охотно верю, что ты кастрированный, Кросс, только, ради всего святого, не вздумай мне это прямо сейчас наглядно доказывать! — расхохоталась Адель. Кроссхейрс оглушительно пробасил коротким смехом и резко, со свистом вздёрнул шлемом в сторону дальнего перелеска. — Ладно, замяли, шутница. Мои радары засекли движение. Неподалеку чистый пресный источник. Двигаем туда. Слово «источник» в этих диких условиях прозвучало для измотанной девушки как настоящее обещание — редкое, чистое, почти священное. Идя рядом с огромным зеленым трансформером, Адель поймала себя на удивительной мысли: её шаги по этой чужой траве с каждой минутой становились всё увереннее и тверже. Странно, но в вечном, ворчливом и язвительном голосе Кроссхейрса для неё сейчас крылось гораздо больше реальной, осязаемой поддержки, чем во всех пафосных инструкциях, уставах и красивых трёхмерных голограммах, которые им ежевечерне демонстрировал Оптимус Прайм. Истинный дух безрассудного авантюризма у Кроссхейрса, конечно, никогда не горел таким же ярким, фанатичным пламенем, как у безумной Адель. Он всегда действовал скорее из чистого солдатского упрямства, приказов Прайма и суровой необходимости, чем из жажды великих космических открытий. Но всё же возиться с ней в поле было для него куда лучше, чем уныло сидеть в лагере сложа манипуляторы, а таскать неподъёмные тяжести на стройке, подобно ломовому Хаунду, ему тоже совсем не улыбалось. Они двигались не спеша, строго контролируя радары и стараясь не уходить далеко за безопасные пределы открытой степи. Вековой инопланетный лес маячил глухой, пугающей стеной фиолетовой зелени далеко впереди, но туда колонисты пока не рисковали соваться без веской причины: там, в густых переплетениях лиан, каждый подозрительный шорох мог оказаться крупным затаившимся хищником, а с наступлением темноты опасность возрастала в разы. Адель уже мысленно, на ходу раскладывала в планшете первоочередные задачи: первым делом — мощное стационарное освещение лагеря. Если они успеют в кратчайшие сроки выстроить яркую, непрерывную линию диодного света по всему периметру, чужие ночи больше не будут казаться её друзьям такими смертельно длинными и жуткими. — Ладно, закругляемся, мелюзга, с наступлением темноты здесь по-любому будет гораздо веселее, — пробурчал Кроссхейрс, ещё раз внимательно оглядывая линию горизонта. Его голос звучал нарочито лениво и пофигистично, но датчики его оптики скользили по нарастающим вечерним теням слишком уж быстро и цепко. — Торопись, шевели своими ходулями! Адель лишь молча сжала губы и согласно кивнула. Термин «веселье» в этих координатах Вселенной был весьма сомнительным и зловещим: никто из их четверки явно не горел желанием оказаться бесплатной порцией калорий для какой-нибудь местной многоглазой твари, которая решит заглянуть к людям на поздний ужин. Она оперативно записала в планшете жирную пометку лично для Макса: при первой же технической возможности активировать по периметру импульсное защитное поле и общую систему ранней сигнализации. Люди должны были чувствовать себя в лагере хоть немного в безопасности. Автоботы не смогут вечно, циклы напролёт стоять рядом, чтобы закрывать их от неизвестности. Их колоссальная помощь сейчас — лишь временный, хрупкий мостик, переброшенный через пропасть. Дальше людям в любом случае придётся учиться выживать, строить и защищаться абсолютно самостоятельно. И это значило, что абсолютно каждая выигранная минута имела свою огромную цену. Каждая вкрученная лампа, каждый забитый в землю колышек, каждая проверка химического состава почвы. Адель украдкой, снизу вверх посмотрела на шагающего рядом Кроссхейрса — громадный, вечно ворчливый, неуклюже-колючий, ядовито-зеленый, но всё равно надёжно и упрямо идущий рядом. И от этой простой мысли ей внутри стало чуточку легче. С нуля. Всё в их новой жизни теперь начиналось буквально с абсолютного нуля. То, что еще вчера было лишь безумной, абстрактной картой в голове Адель, теперь четко легло на плотную бумагу чертежей, а после — плавно превратилось в настоящий, жесткий мозговой штурм с привлечением процессоров автоботов. Огромные роботы скрупулезно сверяли каждую человеческую идею с физико-химическими анализами, собранными с этой планеты, аккуратно внося ценные поправки в её смелые биологические расчёты. И только после этого начались первые реальные, осязаемые шаги — первые капитальные постройки, первые робкие следы человеческой цивилизации на чужой земле. К огромному удивлению Адель, Кроссхейрс на поверку оказался вовсе не просто вспыльчивым, безголовым стрелком с вечным «шилом в заднице», а ещё и самым настоящим, подкованным инженером-учёным. И хотя личной дисциплины в этом механическом парне было не больше, чем в ней самой, факт оставался фактом: упрямый, дерзкий и язвительный автобот прекрасно разбирался в точных кибертронских науках и материаловедении. Она часто втихомолку усмехалась про себя: кажется, они с этим зеленым ворчуном похожи характерами гораздо сильнее, чем ей хотелось бы признавать вслух. На серебристо-зеленом поле вокруг лагеря постепенно, день за днём поднимались первые защитные ограждения. Пока что — лишь лёгкая, натянутая на скорую руку сетка под напряжением. Полезного материала с разбившегося корабля было катастрофически мало, каждую гайку и кабель приходилось трижды проверять и жестко экономить. Максимилиан лично, до седьмого пота тестировал глубокий грунт — выдержит ли он будущие тяжелые заборные конструкции, не просядет ли почва под их весом во время сезона дождей. Зато рядом с центральным шатром уже весело поблескивали новенькие солнечные панели, жадно собирая свет сразу двух местных солнц. Чуть в стороне мужчины установили мощные автоматические водосборники — хотя сильного дождя по прогнозам пока даже не предвиделось. А ещё дальше Кроссхейрс в паре с молчаливым Дрифтом скрупулезно отмечали на карте ближайшие геотермальные точки, чтобы в будущем подключить к ним централизованную систему обогрева лагеря и стабильного энергообеспечения. А ещё у колонистов появился свой календарь. Простой, но безумно важный психологически. На большой грифельной доске, намертво закрепленной внутри главного жилого шатра, Максимилиан каждое утро аккуратными, ровными строками выводил свежие данные. День за днём они упрямо начинали свою собственную, чистую летопись человечества. — «День тридцать восьмой, — громко, с выражением продекламировал инженер, выводя мелом крупные цифры. — Текущий температурный сдвиг — плюс два градуса. Ветер преимущественно с юго-запада. Общая влажность воздуха стабильна. Полёт нормальный». Адель лениво слушала его монотонный голос из своего угла и ловила себя на странном, щемящем чувстве: будто всё это — не просто сухой технический отчёт для протокола, а самые первые, исторические главы их будущей большой книги. Книги про новую Землю. Вскоре Адель начала регулярно вести свои личные видеодневники. Экранная камера портативного планшета часто ощутимо дрожала от порывов степного ветра, а сама девушка сидела в знойной тени недостроенного каркаса теплицы, привычным движением утирая грязный пот со лба пыльным рукавом. На ней неизменно были надеты широкие, грубые рабочие штаны, вечно перепачканные темной землей, и старые кожаные перчатки, на которых ещё виднелись характерные следы от возни в банках с червями. Её голос на записях обычно звучал чертовски устало, но с тем самым особым, неистребимым задором, который появляется только у тех упрямых людей, которые твердо решили не сдаваться ни при каких обстоятельствах. — «День пятьдесят второй, — говорила она в объектив, устало улыбаясь. — Местная почва для посадки наших базовых сельскохозяйственных культур официально признана приемлемой. Начнём наш эксперимент с банального картофеля, а дальше… как карта ляжет. А моя личная карта, — она вдруг широко, дерзко расплылась в улыбке, — авторитетно говорит мне, что всё у нас в итоге будет просто ахуеть как ахуенно! Конец связи». За её спиной на видео тихо, с металлическим скрежетом поскрипывал возводимый каркас будущей теплицы, а где-то совсем неподалёку Кроссхейрс на заднем плане громогласно ругался на всю поляну, в очередной раз перепутав силовые кабели от солнечных панелей. Кимико в этих бытовых хрониках вела себя как полная, абсолютная противоположность взрывной Адель — всегда собранная, строгая, до педантичности аккуратная, будто сама строгая земная медицина приняла её хрупкий облик. Она почти не выходила наружу с уцелевшего медицинского отсека корабля, зато каждый божий день, строго утром и вечером, непреклонно загоняла всех своих товарищей на обязательное полное сканирование организма. Проверяла их тела буквально от и до — от макушки до кончиков пяток. Едва зажившие полевые ссадины? Моментально занести в базу. Подозрительное пигментное пятно на коже от избытка чужого ультрафиолета? Срочно в протокол. Суточный рацион питания? Расписать дотошно по граммам. Она скрупулезно высчитывала даже точное время регенерации каждой мелкой царапины, отчего у ребят иногда складывалось стойкое ощущение, что они попали не на дикую чужую планету, а на бесконечное, пожизненное медосвидетельствование в закрытом военкомате. — «День шестьдесят восьмой, — сухо зачитала Кимико на камеру своего терминала, привычным жестом поправляя очки на переносице. — Наши первые лабораторные попытки синтезировать стабильный пенициллин в условиях новой среды прошли полностью успешно. Пока научно неизвестно, насколько эффективно наши земные антибиотики справятся с местными мутировавшими бактериями, но… главный плюс в том, что здесь в воздухе вообще нет стафилококка и стрептококка, и это уже огромный, хороший знак для колонии. Базовые лекарства у нас есть, но, честно говоря, мне бы искренне хотелось, чтобы они до конца наших дней просто пылились на полках без дела». Самым несчастным и заезженным во всей этой строительной суете выглядел Хаяте. Его стратегическая работа была предельно простой в теории, но адски, нечеловечески тяжелой на реальной практике: он должен был круглосуточно умудряться угнаться за Хаундом. А Хаунд, как назло, обладал феноменальной способностью непрерывно, смачно бурчать на жизнь и одновременно с этим легко тащить на себе многотонные конструкции из титанового сплава. Хрупкий Хаяте выглядел рядом с этим бронированным лагерным тяжеловесом как крошечный муравей, которому строгие ученые поручили в одиночку перетащить дубовый шкаф на десятый этаж. Иногда парню всерьёз казалось, что Хаунд специально, из чистого вредного упрямства прибавляет ход, чтобы просто проверить человеческого солдата на прочность и выносливость. Оптимус Прайм же почти всё время величественно держался чуть в стороне от общей бытовой суеты, занимаясь своим глобальным, лидерским делом — непрерывными сложными переговорами с теми разрозненными автоботами, которые постепенно улавливали их мощный закодированный сигнал из глубин открытого космоса. Для Адель это каждый раз звучало как какая-то красивая фантастическая сказка: «они там, наверху, переговариваются с бездонным космосом», а для Оптимуса это был обычный, рутинный день на тяжелой работе. — «День восемьдесят третий, — устало диктовал Хаяте, сидя на самом краю жилого шатра и быстро записывая строчки в свой блокнот. — Всё идёт строго по графику. Оптимус Прайм официально согласился стабильно выделять нам одного вооруженного солдата на сутки для охраны внешнего периметра теплиц. В далеком будущем, возможно, у нас здесь вырастет свой полноценный технологичный город. Но, честно говоря, я бы больше всего хотел, чтобы в этом гигантском городе будущего нашлось законное место и для обычных маленьких людей. Очень не хотелось бы в один прекрасный день случайно превратиться в плоскую лепёшку просто от бытового неудобства в мире стальных титанов». Они выключали записи дневников один за другим, день за днём, цикл за циклом. И примечательно было то, что даже в самых мрачных, тяжелых и упаднических отчётах у каждого из них всегда находилось законное место для доброй иронии и шутки — иначе в этой звенящей космической глуши можно было просто очень быстро сойти с ума. Дни постепенно сливались в одно бесконечное, ровное и стремительное полотно. Рассветы и закаты двух солнц пролетали мимо колонистов, словно кто-то невидимый перелистывал страницы толстой книги слишком уж быстро, не давая вчитаться. Абсолютно каждый час, каждая драгоценная минута без остатка уходила на тяжелое физическое строительство, математические расчёты и биологические эксперименты. В этом бешеном, изматывающем ритме у людей банально не оставалось свободного времени для пустых, депрессивных размышлений или для запоздалых сожалений о потерянной Земле — все эти мысли только сильно мешали бы двигаться вперёд. Адель со временем поймала себя на мысли, что уже совершенно не сопротивляется происходящему. Не потому, что она сломалась или малодушно сдалась — нет. А просто потому, что в её горячем сердце наконец-то родилось странное, мудрое принятие; добровольная капитуляция перед колоссальным масштабом всего того упрямого труда, что внезапно свалился на её девичьи плечи. Она сама когда-то осознанно выбрала этот путь, сама взвалила на себя эту дикую ответственность за выживание друзей, и теперь её процессор мог думать только об одном — как довести начатое дело до победного конца. Она жила. На полную катушку. Строила, сажала, громко смеялась и самозабвенно ругалась матом с Кроссхейрсом, до хрипоты спорила по техническим вопросам с Максом, с улыбкой слушала вечное ворчание Хаунда. Упрямо двигалась дальше. И всё же… где-то очень глубоко, в самых укромных, потаённых уголках её сознания, неизменно таилась живая, яркая память о той короткой встрече, которая раз и навсегда изменила её прежний поверхностный взгляд на этот мир. Память о Нём. О той огромной, смертоносной тени, что однажды скрестила с ней свой путь. Эта мысль жила в ней не как застарелая боль, не как кровоточащая рана — а скорее как странное, волнующее напоминание о том, что настоящая Вселенная вокруг гораздо больше, сложнее и опаснее, чем её маленький уютный кусок агрономической работы. Она никогда намеренно не цеплялась за эти призрачные воспоминания, но и стереть их из своей памяти не могла бы при всём желании. А Он… Он в это самое время остался абсолютно один. В той самой всеохватывающей, звенящей космической тишине. В ледяной пустоте, которая медленно, миллиметр за миллиметром разъедала изнутри, и в той жуткой, экзистенциальной скуке, которая убивает древних воинов гораздо медленнее, но вернее любого ультрасовременного оружия.

Полгода на планете 0129 пролетело, будто один короткий миг.

Над первыми готовыми постройками колонии теперь по вечерам уныло завывал холодный ветер, а в серебристых степных травах уже отчётливо чувствовалась первая прохлада. Температура воздуха хоть и оставалась вполне терпимой для человека, но постепенно, неуклонно снижалась — космическая осень подкрадывалась к лагерю мягко, но неотвратимо. Макс теперь сутками не отрывал глаз от мерцающих экранов приборов, скрупулёзно сверяясь с многолетними астрономическими наблюдениями трансформеров. Он дотошно высчитывал точный годовой цикл планеты, отмечая на грифельной доске каждый закат и каждое минимальное смещение солнц, словно панически боялся упустить из виду какую-то важную деталь. Если этот текущий год станет для них успешным базовым экспериментом — с первым урожаем картофеля, стабильным электричеством от панелей, надежной защитой от радиации и с полной проверкой возможностей собственных тел на прочность, — то уже со следующего цикла они смогут шагать по этой земле гораздо смелее. Уже не как робкие, напуганные исследователи-одиночки, а как настоящие, полноправные хозяева этого дивного нового мира. Но и сами люди за это время поразительно менялись. Как-то утром, привычно склонившись над своей доской с мелом, Макс машинально потянулся за карандашом и вдруг резко, удивленно остановился на полпути. Он уставился на собственные руки. На костяшках пальцев, на запястьях — вся его кожа стала заметно толще, плотнее, грубее. И это было вовсе не от тяжелой физической работы с инструментами, а будто сама эта планета медленно, на клеточном уровне накладывала на пришельцев свой необратимый генетический отпечаток. — У тебя руки… они сейчас словно какая-то органическая броня, — искренне удивлённо выдохнула подошедшая Кимико, внимательно сканируя его ладони медицинским лазером. — Клетки эпидермиса невероятно уплотнились. Это ускоренная эволюционная адаптация. Местное фоновое излучение планетной коры действует на нашу кожу совершенно иначе, чем на Земле. Адель заметила глобальные перемены в самой себе чуть позже. Когда в один из вечеров привычно расчёсала перед зеркалом свои отросшие волосы, то с удивлением обнаружила, что на щётке вообще не осталось выпавших прядей. Её платиновые волосы стали поразительно густыми, тяжелыми, плотными, а их цвет, казалось, стал как будто чуть глубже, сочнее и ярче. Даже её глаза — всегда просто голубые, как утреннее земное небо, — теперь иногда так странно, глубоко отражали свет вечернего костра, что в полумраке казались почти фосфоресцирующими, светящимися изнутри. — Будто сама эта планета аккуратно переписывает нас под себя… — тихо, заворожённо прошептала она, подолгу разглядывая своё изменившееся отражение в гладкой металлической панели недостроенной теплицы. Хаяте же за эти полгода стал поразительно, пугающе быстрым и выносливым. Он теперь шутя, в одиночку поднимал такие тяжести, от которых еще шесть месяцев назад гарантированно задыхался бы и хватал ртом воздух. Его организм теперь восстанавливался после нагрузок вдвое быстрее нормы. Даже простая глубокая царапина, полученная им накануне о рваный металлический каркас обшивки, полностью затянулась всего за два дня, оставив после себя лишь едва заметную бледную полоску новой кожи. — Мы стремительно становимся… кем-то совершенно другими, — тихо, со смешанными чувствами подытожила Кимико, в очередной раз сверяясь с показателями био-тестов. — И я, честно говоря, пока не знаю, хорошо это для нашего вида в долгосрочной перспективе или плохо. Оптимус Прайм, случайно услышав этот их тревожный разговор у костра, произнёс спокойно, но с привычной вековой тяжестью в глубоком голосе: — Это базовый закон выживания Вселенной. Новый, сильный мир всегда оставляет свой неизгладимый след. Даже в самых стойких и непоколебимых существах. К этому нужно привыкнуть. Адель после этих слов крепко задумалась: а что вообще будет с ними всеми здесь через год? Через десять лет? Станут ли они по-прежнему обычными, хрупкими земными людьми, какими улетали с родной планеты, или постепенно, под воздействием излучения 0129, превратятся в кого-то принципиально иного? В новых существ? Как бы то ни было, прямо сейчас четыре обычных человека — один ритмично бурчащий, гениальный инженер, один сдержанный, преданный долгу многопрофильный врач, один холодный, отстраненный военный тактик и один сумасшедший агроном-биолог с поистине бычьей, феноменальной работоспособностью — упрямо строили свой новый дом. С абсолютного нуля. Из дикого камня, чужого дерева, соленого пота и безграничного человеческого упрямства. Но иногда… Изредка, по особенным вечерам, когда рабочий гул лагерных голосов наконец-то полностью стихал, а треск догорающего костра звучать на поляне особенно отчётливо и мирно, Адель тихо садилась на свой складной стул посреди лагеря и медленно поднимала усталый взгляд к небу. Звёзды над её головой горели так ярко и близко, будто при желании можно было легко дотянуться до них рукой. Миры, галактики, чужие цивилизации, миллиарды разных судеб — всё это было там, далеко, в бескрайних чёрных водах космоса. И где-то там, в этих бездонных, ледяных глубинах сейчас одиноко дрейфует огромный Шестифазник. Она думала о нём. Временами. Всего на несколько коротких минут в день. Задавала себе один и тот же глупый, наивный вопрос — а думает ли этот огромный, страшный десептикон о ней там, в своей пустоте, хотя бы на один миг? Вспоминает ли её безумные выходки? Но она никогда ничего не ждала. Ни на что особо не надеялась. Она просто внутри себя смирилась с очевидным: её глупые человеческие ожидания вовсе не обязаны сбываться. То, что она порой так странно чувствовала к огромной боевой машине, скорее всего, было просто масштабной ошибкой в матрице, банальным посттравматическим синдромом выжившего. Не то чтобы она влюбилась в него без памяти до гробовой доски — нет, конечно. Просто всё это было слишком сложно, странно и выходило далеко за рамки обычного понимания. Такому космическому титану, как Сиксшот, такая маленькая, смертная органика, как она, объективно была не нужна. И не пригодилась бы в этой жизни ни для чего путного. Между ними даже банальной дружбы едва ли когда-нибудь получилось бы — ментальная и физическая пропасть между их видами была слишком непреодолима. Он — точно не для неё. Он рожден для великих битв, он должен быть абсолютно свободным от любых привязанностей, а не стоять привязано рядом с её теплицами. И всё же… Он где-то там есть. И он обязательно должен быть. Как нечто вечное, далёкое, незыблемое и очень нужное её душе. Как надежная точка опоры во Вселенной, на которую физически нельзя облокотиться, но можно просто свято верить, что она существует там, во тьме. А где-то немыслимо далеко от этой уютной зеленой поляны, в самых мрачных, глухих недрах космической черноты, где чужие радиосигналы давно умерли и стихли, огромный бронированный корабль одиноко, бесшумно резал ледяную пустоту. Сиксшот не спал. Он неподвижно застыл в капитанской рубке в мертвой, давящей тишине, и сам уже с трудом помнил, когда в последний раз вообще говорил вслух хоть одно слово. Его вокалайзер давно застыл. Он никого не искал в этой Вселенной. Намеренно не отзывался на редкие, затихающие позывные своей выжившей фракции. Да и зачем? Мегатрона больше нет, империя десептиконов пала, превратившись в космическую пыль. Убивать случайных встречных ради минутной прихоти? Забавно, конечно, но теперь как-то слишком пресно, предсказуемо. Пусто.

Как же, чёрт возьми, скучно.

Серая, бесконечная вечность уныло тянулась перед древним Шестифазником, словно уродливые корни, глубоко проросшие в сам мертвый космос. Он видел тысячи миров. Видел рождение и смерть сотен звёзд. В этой Галактике больше не осталось врага, способного по-настоящему испугать его или заставить процессор работать на пределе возможностей. Не осталось и того изысканного наслаждения, которое приносило бы его искре былую радость. Он просто летел в абсолютное никуда, заживо утопая в вязкой, удушающей, как болотная жижа, скуке. Вечность — какая же это все-таки жалкая, циничная шутка вселенной, если она на поверку оказывается настолько однообразной и пресной. Может, он просто родился не в том времени? Может, стоит прямо сейчас лечь в глубокий, беспробудный стазис и проспать пару-тройку тысячелетий, пока мир вокруг снова не изменится? А, может… может, стоит окончательно развеять эту проклятую скуку и… снова найти ту странную, невыносимую человеческую женщину? Сиксшот резко, со скрежетом дёрнул тяжелым шлемом, сердито отбрасывая эту нелепую мысль в самые дальние сектора памяти. Где-то в его внутренних цепях явно знатно коротнуло, раз его тактический процессор выдал на гора такую несусветную, сентиментальную глупость. Зачем ему, великому ликвидатору, связывать свой вечный путь с хрупким органическим существом, которое по законам природы не проживёт рядом с ним даже ничтожной четверти его стандартного жизненного цикла? Люди — это всего лишь мимолётные, яркие искры на безжалостном космическом ветру. Их жизнь слишком скоротечна, глупа и суетна. Как же им, этим мелким органикам, всё-таки повезло, что ледяная вечность космоса вообще не касается их коротких жизней. И как же чертовски не повезло ему, Сиксшоту, что эта самая вечность прямо сейчас медленно, безжалостно пожирает его великую искру изнутри.