Часть 18. Горечь тоника
17 октября 2021 г., 23:42
Невыносимо хотелось спать.
В салоне авто было душно. Вычурно-жизнерадостный голос радиоведущего раздражал до скрежета зубов. Но выключать музыку Какаши не спешил — этот гадкий шум был единственным, что помогало ему не вырубиться прямо за рулём.
Серый, монотонный пейзаж нагонял непосильную дрёму. Деревья, растущие вдоль дороги — берёзы, ели, сосны — облезшие, они превращались в одну серую жижу. Даже машины за лобовым стеклом, как назло — и то все были серебристыми, сливались с промёрзшим асфальтом. Уставшим глазам не за что было зацепиться. Уныло, мерзко, донельзя скучно.
Во всём была виновата серость. Она, и последствия вчерашней пьянки со студентами.
Двойного эспрессо, опрокинутого залпом перед отъездом, хватило аккурат на пятьдесят километров. Проезжая мимо безликой заправки, Какаши в очередной раз клюнул носом и, не справившись с управлением, выехал на соседнюю полосу — явное предупреждение, что ему катастрофически была необходима новая доза кофеина. А лучше две, и энергетик сверху.
Опираясь на высокий столик у окна, он безучастно помешивал коричневую жижу на дне бумажного стаканчика. Пах кофе настолько же плохо, как и выглядел. Но выбирать было не из чего. Ничего лучше следующие километров сто не предвиделось, да и времени не было.
Одним нажатием пальца Какаши разблокировал телефон, хмыкнул себе под нос. Пол одиннадцатого.
На полуденную лекцию он опоздал.
Он опоздал в тот момент, когда выключил первый будильник, глубже зарываясь в тёплую перину постели. Промычал что-то, понадеялся, что проснётся через пять минут. Всего пять…
Он окончательно опоздал, когда сбросил пятый, последний звонок, но и на этот раз не поднялся. Куда спешить-то? Лишь крепче сжал пыльное одеяло в объятиях.
Ему снился сон. Беспросветно пьяный, капельку влажный. С таким терпким послевкусием и тупой болью в надломленной грудине — ощущения точь-в-точь, как когда неосознанно готовишься услышать плохие новости.
Какаши отхлебнул кофе, поморщился. Вернул стаканчик на липкий, покрывшийся матовой плёнкой столик, брезгливо фыркнул. Проводил взглядом двухэтажный автобус и снежное облако, которое тот всколыхнул с дороги, мазнул глазами по поблескивающему от слякоти асфальту. Надо было отвлечься, проверить хотя бы почту на телефоне, экран которого уже успел погаснуть, но Хатаке так и остался смотреть куда-то вдаль меж разляпистых отпечатков пальцев на стекле.
Интересно, как там Сакура?
Выспалась за те девять часов, что они не виделись? Или сейчас отрешённо внимает на очередной презентации, от скуки оглядываясь на окружающих и чирикая что-то на брошюрах конференции?
Ему не хотелось верить в то, что сейчас она смотрит на кого-то так же, как смотрела вчера на него во время доклада — очарованная, будто под гипнозом.
Там, скрываемый ярким светом прожектора, не заметить сизый блеск в изумрудных глазах он не мог. И приоткрытые губы, отливающие бледно-жёлтым от ламп, и тоненькие пальцы, что спазмами впивались в края полупрозрачной блузки — Какаши подмечал всё, каждый раз запинаясь, когда ненароком пересекался с ней взглядом.
Интересно, догадалась ли она?
Какаши рефлекторно сглотнул, давясь горьким кофе, закашлялся в попытках зачерпнуть холодный воздух. Губы дрогнули, вспыхнули жаром, словно ошпаренные стылым напитком. Одним рваным движением Какаши стёр просочившиеся капли, раздирая трещины от ветра — но жжение не исчезло. Наоборот, запылало пуще прежнего мягкими касаниями чужих губ, чужого язычка, пусть и фантомными.
Тело Хатаке помнило всё. В ноздрях осел её запах, дурманящий рассудок при каждом вздохе. Тонкие борозды, которые оставили на коже острые ноготки, холодили позвоночник, пробирались ледяными змейками за шиворот. Низ живота покорно подчинялся спазмам, помня, как тесно прижимались её бёдра к паху, как извивалось её гибкое тело, отвечало на каждый поцелуй. Его поцелуй.
Конечно догадалась. Или всё же нет?
Разве стала бы иначе отвечать на его ласки? Пробираться замёрзшими ладошками под рубашку, решительно задирать майку? Стала бы она его целовать, если бы знала, что это именно он играл с ней последние пару месяцев?
Или она просто была пьяна?..
Всевозможных «или» было слишком много, Хатаке сбился со счёта.
Громкий гогот двух дальнобойщиков вырвал Какаши из мысленного оцепенения. Хатаке повёл плечом, отмахиваясь от назойливых голосов. Сжался, будто бы смех предназначался именно ему. Ему — это он заигрался, сам выкопал себе яму. Ещё и одеялко постелил на дне, чтобы помягче было.
Какаши зажал переносицу до радужных кругов в глазах и, смяв пустой стаканчик, сбежал из заправки. Спрятался в салоне машины — подальше от гнусавых голосов, наедине со своей совестью.
— И что теперь делать? — спросил он болванчика, что неподвижно сидел на панели.
Бархатная голова, покрытая сизым слоем пыли, отдалённо напоминала корги, висела неподвижно, с неким укором смотрела на Хатаке.
Какаши завёл двигатель, и от вибраций, охвативших автомобиль, болванчик лениво закивал.
— Что, да? Только и можешь, что кивать, — цокнул он бездушной игрушке. — Вот был бы ты мопсом, помог бы. Говорил же Забузе, мопса надо брать, мопса. А он всё со своими корги.
Но мопс бы ему не помог. Даже Забуза, наверное, оказался бы бессилен. Самое большое, на что бы его хватило, так это на довольное «Я же говорил» и парочку непристойных ремарок об участии Хатаке в студенческих пьянках.
Единственное, что могло бы сейчас его успокоить — или скинуть в пропасть — это разговор с Сакурой.
Хатаке крепче сжал руль и до скрипа вдавил педаль газа в пол. Жёлтый жук суетливо рыкнул, оскорблённый таким резким движением, и, недовольно фыркая дымчатыми выхлопами, сдвинулся с места. Обратно в серую пелену.
***
Второй день конференции прошёл как в тумане. Сейчас, сидя в стылом вагоне поезда, Сакура навряд ли бы вспомнила, о чём были те три утренние лекции, во время которых она бесстыже уснула прямо за партой. Если бы она сидела в последних рядах, то на такое навряд ли бы кто обратил внимание — дремать на презентации по теоретической экологии было делом обыденным. Но Харуно, естественно, опоздала, поэтому им с Ино достались места в первом ряду, прямо напротив выступающего с докладом. И пусть на них без конца кидали недовольные, даже изредка высокомерные взгляды, они хотя бы явились на конференцию. Наруто и остальные вчера не остановились на текиле и свои посиделки закончили в местном клубе. О первых трёх лекциях они не вспомнили, явились только после обеда к завершающему докладу, помятые, с режущим глаза облаком перегара. Сакуре наверное было бы стыдно за такое небрежное отношение к конференции, к науке — делу всей её жизни, как-никак — если бы только голова не думала без конца о другом. Хотя этот кто-то другой был непосредственно связан с наукой, так что в каком-то смысле Сакура думала о работе. Поезд качнулся под свист тормозов. Кондуктор пробубнил что-то про конечную станцию, и закутанные в несколько слоёв одежды пассажиры засуетились на своих местах. Харуно напоследок прижалась лбом к замёрзшему стеклу, шумно выдохнула, оставляя на зеркальной поверхности мутное пятно. Выходить в морозный тёмный вечер не хотелось. — Ты домой? — спросила Ино, едва они покинули перрон и вышли на автобусную остановку у вокзала. Нос защекотало от сухого, грязного воздуха, а ладошки вмиг защипало холодом. — М-м, нет, — Сакура помотала головой, нахлобучив на волосы шапку. — Всё-таки собралась? А не поздновато ли? — Сколько времени?.. Полдевятого? — Харуно отыскала глазами вокзальные часы. — Нет, может, даже слишком рано. Его может не быть на месте. — Хм, уверена, что это хорошая идея? — недоверчиво спросила Яманака. Сакура в ответ решительно кивнула, но это не обнадёжило: — Может, мне с тобой сходить? — А? Нет, не надо. Я сама, — Сакура улыбнулась. — Иди домой, я завтра позвоню. — Ну, ладно, — Ино качнула головой. — Только не завтра, а сегодня! Напиши, как будешь дома. — Хорошо, хорошо. Харуно раз десять пожалела, что не послушалась совета подруги и попёрлась на ночь глядя через весь город, чтобы поговорить, избавиться от удушающих сомнений раз и навсегда. Мокрый снег хлюпал под ногами, гадко просачиваясь в обувь, неуклюжий чемодан застревал в сугробах каждые пять метров, тяжёлый рюкзак с трубкой для постера оттягивал плечи. Сакура не чувствовала пальцев, окоченевших в тонких перчатках, изредка косилась на покрасневший нос. Ещё чуть-чуть, и она повалилась бы в снежные сугробы словно на взбитую постель — настолько она была одурманена усталостью. Обессиленно шоркнув ботинком, Харуно остановилась у красной двери, дёрнула за ручку. Закрыто. Но если приглядеться, сквозь плотные портьеры на втором этаже просачивался тусклый огонёк. Сакура постучала. Постучала ещё раз, и ещё, пока массивная дверь не сдвинулась, и продрогшее тело не обдало теплом. — О, Сакура! Проходи, я тебя ждал. Она молча проследовала за Забузой, ватными ногами ступая по бордовому ковролину. За две недели, что прошли с её последнего визита в клуб, ничего не поменялось. Показательно-мрачный продавец билетов, снующие по запутанным коридорам уборщики, ответственные за последние приготовления к открытию, лениво перекатывающиеся по стенам дискотечные огни. Только музыка играла тише обычного. И наряд Забузы пугал своей консервативностью: чёрные брюки да рубашка. Ни лоснящейся кожи, ни оголённого торса, ни вычурной накидки из страусиных перьев. Даже верхняя пуговица была застёгнута. Скрипучие колёса чемодана наконец остановились, оставляя за собой тонкие дорожки из слякоти. Тяжёлый рюкзак глухо рухнул на пол — наличие в нём ноутбука волновало Сакуру меньше всего. Она спешно избавилась от мокрого пальто, водрузила его на ручку чемодана, чтобы просохло. Туда же отправился и шарф. Харуно растёрла лоб, зудящий от шерстяной шапки, и со второй попытки вскарабкалась на высокий стул. На барной стойке одиноко красовался круглый бокал на ножке. — Джин-тоник, — ухмыльнулся Забуза, наблюдая, как Сакура несмело принюхивалась к шипящим пузырькам. — Двойной. Как ты любишь? Она шмыгнула носом в знак согласия и наклонилась к трубочке. Выпила за раз половину. От жажды — о необходимости пить и даже кушать Сакура за сегодняшний день так и не вспомнила. Точнее, обеденный бутерброд она прожевала машинально, не придавая значения ни вкусу, ни даже цвету начинки. Кажется, с курицей, но не точно. Вторую половину джин-тоника она выпила для храбрости, трубочкой клокоча остатки жидкости на дне. — Хм, — Момочи улыбнулся краем рта. Некоторые вещи не менялись, поэтому он заранее не убрал бутылку с джином и сразу же отмерил двойную дозу в опустевший бокал. — Ты откуда? С чемоданом, усталая, — он пристально всмотрелся в зелёные глаза, что нервно прыгали то по стоящим на полках бутылкам, то по пенящейся в стакане содовой. — Нет, не усталая. Тебя что-то тревожит? Сакура сжалась. Провела языком по зубам, пытаясь найти на кончике ту самую фразу, которую проговаривала в вагоне поезда всю дорогу. Готовилась, подбирала правильные слова, чтобы хитро, тайно узнать всю правду — будто бы её это не волновало. — Хатаке Какаши? Готовилась, а ляпнула бессвязное. И попала в точку. Смольные зрачки дрогнули, расширились. На смуглом лице расплылся довольный оскал, заблестели белизной оголённые клыки. — Сама догадалась? — он подцепил фужер с сушки и налил себе виски. Сделал глоток и прищурился: — Или этот непутёвый сам сдался? Сакура сглотнула. — Сама. — Ты моя умничка! — хриплый хохот заглушил музыку. Харуно отвела взгляд на пол, засмотрелась на неровный выступ ковролина. Болтнула ногой, раскачиваясь на шатком стуле. Осознание накипало медленно, капелька за капелькой. — Он знает, с кем играл? — спросила она. Дала Какаши шанс. — Да. — Как?! — отогревшиеся пальцы вжались в выступ стойки. Она дала Хатаке ещё один шанс — как-то неправдоподобно — как он узнал? — Помнишь задание с ошейником? — Забуза хитро прищурился, наблюдая, как выпрямилось лицо Сакуры, как скривились тонкие губы от накатывающей волнами обиды, от злости, что медленно начинала пожирать её изнутри. — Это задание тебе написал я. Хатаке знал о тебе с того самого дня. С каждым новым фактом, с очередной ухмылкой Забузы внутри Харуно что-то обрывалось. Падало, разлеталось вдребезги. Затем кое-как склеивалось, чтобы разбиться вновь. Перед глазами замелькали страницы тетради, то странное послание — единственное, что было напечатано на принтере, вложено отдельным листком. Пузырьки толпой поползли наверх, приглушённо хлопая на поверхности джин-тоника, что покрылась рябью от усилившейся дрожи в руках. Он играл с ней, с Сакурой? Смотрел ей в глаза, наблюдал исподтишка? Это он говорил на всё «да»?.. Это он, тот самый потерянный человек, которому она доверилась вслепую, пошла на поводу? Он, чьи послания она с трепетом ждала, каждый раз заглядывая под выступ у фонтана в поисках тетради. Он, чью кровь она так и не отстирала с банных полотенец. Он, чьи поцелуи… Чьи поцелуи не были случайностью. — Почему, — её глаза покрылись мутной плёнкой из слёз, но быстро просохли от охватившей Сакуру злобы. Палящей, нетерпимой злобы. — Почему он не признался раньше? — М-м? — Момочи опёрся бёдрами о столешницу. Методично щёлкнул колёсиком зажигалки, спрятался в клубах дыма от сигареты. — Он хотел. Вначале он хотел признаться, прийти с повинной, сдать себя со всеми потрохами, — он затянулся. — Но продолжить игру ему хотелось больше. — Для него… — самообладание Сакуры затрещало по швам. Слёзы покатились крупными каплями по алым от мороза щекам. Она закусила губу, сглотнула металлическую жижу слюны. Тихо прошептала: — Для него это всё игра? Забуза не ответил. Он зажал сигарету зубами, молча протёр потемневшим полотенцем стол, зачем-то переставил поднос с грязной посудой на барную стойку. Расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и, что-то бормоча себе под нос, облокотился на стол, едва не стукнувшись с Сакурой лбом. — Не искажай мои слова, — низкий, слегка угрожающий своей хрипотцой голос заставил Харуно испуганно всхлипнуть, затаить дыхание, молча кивнуть. — За него будет говорить только он, — Забуза провёл тыльной стороной ладони по щеке, смахивая слезу. Он подцепил указательным пальцем подбородок, придвинул разгорячённое личико к себе, коснулся кончиком носа, срывая напряжённый вдох. — А чего хочешь ты? — Я? — пробормотала она. — Чего хочу я? Сакура ощущала на себе его ровное, сиплое дыхание. Сигаретный дым поначалу щекотал нос, но вскоре Харуно свыклась, даже вобрала никотиновый воздух поглубже в лёгкие. Она хотела выпалить «Не знаю». Сходу сказать, что она так не могла, что ей было нужно время. Разгневаться. Отчаяться. Смириться. Принять. Но перед глазами как назло всплыл вчерашний мрак. Жаркий, запретный, такой желанный. Сутки назад она точно знала, чего хотела, и никакие сомнения, тревоги не могли этому противостоять. А сейчас? — Не знаю, — призналась она, но быстро распахнула глаза, словно пыталась забрать свои слова обратно. — Нет, знаю, — Сакура придвинулась к Забузе, грубо прерывая его попытку что-то сказать. — Хочу поговорить. — Поговорить? — Да, — она кивнула. — Хочу поговорить, хочу узнать его правду. — Так, значит? — Момочи отпрянул от Сакуры. Кончик сигареты вспыхнул от очередной затяжки, а затем огонёк исчез, потушенный о стенку пустого бокал. — А если он откажется откровенничать? — Тогда вытяну, выпытаю, — Харуно нахмурилась. Её глаза вновь засверкали, только на этот раз от полыхающих в них язычков гнева. И обиды — эти два чувства подпитывали друг друга, распаляли нездоровый ажиотаж в девичьем сердце. — О, это уже интересно! Такой подход мне нравится, — Забуза вновь разразился громким смехом. — Есть у меня идея. Он вытащил из нагрудного кармана рубашки маленький блокнот. Растерянно оглянулся по сторонам, в самом дальнем шкафчике нашёл ручку, нацарапал что-то на вырванном листке и протянул Сакуре: — Приди по этому адресу. Завтра, около четырёх, — призадумался, пробурчал уже тише: — Нет, лучше после пяти. Раньше можем не освободиться. — Освободиться? — Харуно пробежалась взглядом по раскосым буквам, что неровным заборчиком раскидались по бумаге. Судя по тому, что она могла разобрать, это был адрес, скорее всего квартиры. — Это где? Что там? — Не волнуйся, в притон я бы тебя не отправил, — он усмехнулся. — Там получишь свою правду. Сакура недоверчиво поджала губу, но всё же аккуратно сложила листок пополам и спрятала его в кармане. Задумалась. — Тебе заказать такси? — А? — Мы скоро открываемся, тут станет громче, — Забуза стянул с плеча полотенце и принялся натирать чистые бокалы. — А, можно… — стоило Харуно подумать про свою тесную комнатку в общаге, как рёбра вновь сдавило силками непосильной правды. Ей не хотелось домой. Туда, где сейчас наверняка невыносимо холодно из-за отключённого перед отъездом отопления. Туда, где совсем недавно дремал у её подушки Хатаке — мирно, совсем рядом. Туда, где бы она осталась сама с собой, наедине с томительными мыслями. — Можно я тут посижу? — Тут? — он звякнул фужером, едва не выпустив скользкое стекло из пальцев. Одобрительно кивнул: — Да, сиди сколько хочешь. Повторить двойной джин-тоник? Вопрос был риторическим.***
Мглистое облако окутало ладони. Стало капельку теплее, но ненадолго, не по-настоящему. Хатаке вобрал побольше воздуха в лёгкие и выдохнул, что было сил. Опять впустую. Окоченевшие от мороза пальцы уже давно перестали посылать нервные импульсы. Надо было взять с собой перчатки или те цветастые варежки, что Забуза привёз из последнего путешествия за полярный круг. Ещё бы шарф не помешал, да шапка. Хотя бы куртку надел, не забыл, и на этом спасибо. Какаши переступил с ноги на ногу, отпрянул от заледеневшего забора. Поднял голову, чтобы взглянуть на покрытое сетью морозных узоров окошко. Пятый этаж, второе слева, с распахнутыми зелёными шторами. Свет не горел. Хатаке обошёл вокруг дома. Прикрыл глаза, перебирая в голове планировку комнат. Нет, он не ошибся. Это точно была комната Сакуры — заключение, которое он сделал уже пятый раз за последний час. Серые волосы успели покрыться тонким слоем снега, пока он покорно ждал Харуно под окнами. Нос переливал синеватым, отражая тусклый свет без конца мигающего фонаря. Может, она уже спит? Тогда лучше прийти завтра. Нет, завтра не получится. Он обещал с самого утра помочь чете Момочи с ремонтом в мастерской Хаку. Как некстати. Какаши прошёлся до угла, всмотрелся в тёмный переулок — никого. Ни души. В пятницу вечером окраины городка пустовали. Может, она скоро появится? Нет, последний поезд уже давно оповестил о своём приходе громким свистом, она должна была быть дома. Часы в соседнем костёле пробили полночь. Какаши запнулся о наметённый сугроб, лишаясь последней чувствительности в ногах — пора было домой. Он придёт завтра, обязательно придёт. Поговорить, признаться, разбить своё сердце о свою же глупость. Завтра.
