система

за хлопком двери следовало минутное молчание. Чжун Ли прислушивался к тому, что происходит в комнате, но как только понял, что либо из гордости, либо еще из чего, Чайлд более голоса не подаст, — пошел по коридору вперед, завернул к себе и упал в кресло. рука машинально потянулась к стакану воды на столике рядом. хотелось больше вылить содержимое на себя, чем пить его. этот мальчишка умел раздражать не по-детски, ну либо дошел до изощрённой мести, чего, казалось, в нем природой не заложено. то ведь было последнее, что от Нее осталось. фото, письма, этот конверт, сломанная печать, которая хранилась, благо, в другом месте. Чжун Ли стерег свое сокровище, собрав его мельчайшие осколки и спрятав, как ему казалось, достаточно надежно. никому ведь не было дел до его дома. и вот на свою голову притащил сюда Его. зачем? хороший вопрос., но только для Тартальи, мужчина-то прекрасно знает, что происходило после того, как юноша отключился. времени тогда было мало, не то что на мысли, — на действия. Чжун Ли запрокидывает голову и выдыхает. память выдает легкое ощущение, достигаемое так давно не попадавшим в организм опиумом. конечности тяжелеют. в отличии от людей, наркотические вещества не действовали на него столь сильно, но какое-то мимолетное удовольствие он все же мог извлекать, хоть для этого и приходилось в несколько раз увеличивать дозы., а потом в память ударяет еще одно воспоминание. Чжун Ли распахивает шкаф, доставая оттуда шкатулку с застывшей смолой, перекладывает их в небольшую курительницу, поджигает и прикрывает, завороженно пару секунд наблюдая за тем, как из фигурных прорезей сочится молочный дым. курительницу берут в руки и перемещаются обратно в только что покинутый коридор. легкие, почти бесшумные шаги к гостиной. Чжун Ли оттягивает ворот рубашки, расстегивая первую пуговицу. втягивает через нос сладкий дым от ладана и легко нажимает на дверную ручку. если уж ты мстил, то данная месть будет куда изящнее, Чайлд., но тебе вряд ли понравится. Чайлд смотрит на того, чуть привставши, совершенно не имея понятия, зачем тот вдруг решил вернуться, если так явно дал понять, что своим присутствием не одарит. курительница становится на столик, а Чжун Ли смотрит в чужие глаза, видит отражение в них своих собственных, медленно опускает руку на чужую щеку, проводя большим пальцем по чужим губам. слышит, как тот дышит. на собственное удивление, видит абсолютно все, каждую черту выточенного юношеского лица под холодным светом своих глаз. — знаешь, Чайлд, — даже не дает тому, что-либо сказать, закрывая его рот рукой, достаточно плотно, вжимая тем же движением в спинку дивана. — за свои ошибки чаще всего приходится платить. отпускает и отходит к двери, пользуясь мимолетным обескураженным состоянием. дверь запирает. у Чайлда учащается пульс, он дышит слишком часто, вдыхая сладкий воздух, который совершенно не кажется подозрительным. Чжун Ли всегда пользуется приятным одеколоном, но когда он отходит, становится ясно, что этот запах принадлежит дыму, взмывающему и растворяющемуся под потолком. — что это? — Тарталья подает голос, когда тот вновь оказывается слишком быстро. — ладан. и тут до него доходит, что сейчас он буквально оплатил себе что-то абсолютно ужасное. Чайлд абсолютно точно знает, как сильно в подобных вопросах натаскана Фатуя. отмщение — сладкое, но в то же время самое холодное слово. хотя, видно, господин Чжун Ли слышит его по-другому. дым забирается в ноздри, не желая покидать тело так просто. сладко растекается внутри, будто наполняя тело молочными облаками, обволакивающими внутри и снаружи. Чайлд даже не предпринимает попытки отлипнуть от дивана. на улице действие наркотика было совершенно другим. не таким дурманящим. теперь ясно все о его цене, хотя вряд ли кто-то еще додумался поджигать его в столь тесных закрытых помещениях. о, если бы можно было открыть окно. — о чем задумался? Чайлд вздрагивает, будто очнувшись от крепкого сна. не совсем осознает откуда идет звук, но перед собой никого не видит. как он так бесшумно и быстро передвигается? Тарталья выдыхает и вдыхает снова, разворачивая корпус назад, чтоб узнать, где находится Чжун Ли и что он задумал. только вот ему не дают. волосы сжимают у самых корней и буквально кидают Чайлда на курительницу. — ты что же, хочешь, чтобы драгоценный дым оказался не в твоих легких? — Чжун Ли давит на спину заставляя пригнуться ближе и буквально дышать практически только наркотиком. кислородное голодание затормаживает мозг еще больше. в комнате очень скоро становится душно. Тарталья виноват. и он даже не догадывается, зачем все это, зачем заставляют дышать наркотиком, не будет же Чжун Ли заниматься пытками? ему это явно ни к чему, обычно наркотики применяли, чтобы легче выудить нужную информацию. он не просто заставил дышать тем, чем невозможно насладить легкие, так еще и явно запретил оборачиваться. от тихого стука закрывшейся тумбочки Чайлд крупно вздрагивает. и почему он не порылся в них раньше? Тарталья буквально на секунду закрывает глаза, на свой совершенно неоправданный риск. и очень зря. — Чайлд? — голос будит сознание. кажется, будто прошло всегда пара мгновений, но, видно, куда больше. Чжун Ли снова стоит к нему лицом, прожигает взглядом, заставляя застывать все внутри в безмолвном ожидании. — что Вы задумали? — Траталья хмыкает и медленно начинает чувствовать свое тело, чего легкое помутнение рассудка его решило. и, как оказалось, на несколько минут. парень дергает руками, которые заведены за спину и очень крепко там зафиксированы. освещение не дает полностью рассмотреть, что происходит в комнате, но Чайлд точно чувствует, что веревки есть не только на руках. и когда успел? ощущения оказываются абсолютно правдивыми, даже более чем. — нравится? — Чжун Ли опускается к нему, опираясь о спинку дивана и подцепляя конец веревки. Чайлд хмурится, но не успевает и сказать что-то, как за веревку резко тянут и буквально складывают его пополам, притягивая весь корпус к одной ноге, а ее в свою очередь заставляя согнуться в колене. вторая, на удивление, остается абсолютно неподвижна, но веревки на ней он все еще чувствует. — надеюсь, тебе доводилось уже когда-то висеть вниз головой. — стойте, нет, — Чайлд не успевает начать возвращать, как этот чертов садист тянет за свои ниточки второй раз. и вот тело, утянутое за вторую ногу, уже подвешено к потолку, вниз головой. Чайлд с зажмуренными глазами, явно ожидающий дикой боли от того, что его буквально разорвет от такого давления вниз, медленно размыкает их. все расположено подобным образом лишь для красоты, никакого явного дискомфорта, кроме неплохой растяжки для всего тела, юноша не испытывает. дым от ладана, приглушенный чем-то, бьет прямо в ноздри. курительница прямо на полу, ровно пол ним. «черт» — все о чем вообще возможно думать., но не долго. прямо до тех пор, пока холодные пальцы не касаются голых ступней и медленно не скользят вниз, проходя по икрам, медленно потянув за веревки и тем самым легко качнув тело. Чайлд кусает щеки изнутри и не понимает, что с ним творится. все тело буквально пылает, безумно хочется пить, сладкий дым покрывает легкие и гортань изнутри. — дьявол, — совсем тихо шепчет Чайлд и тут же проклинает себя за это, но уже не вслух. Чжун Ли впивается ногтями в чужую кожу, благо, через одежду, достаточно близко к ещё не зажившей ране. к слову, ее он достаточно бережно обошел, не перетягивая верёвками так, чтобы принести дополнительный дискомфорт, которого и так хватает. Чжун Ли отпускает его и опускается на корточки, прокручивая крышку курительницы так, что теперь две ровные струи дыма поднимаются прямо к лицу Тартальи. — как ты насчет того, чтоб сыграть в игру? раздается тихий смешок. видно, победителем в этой игре никак не стать. — так что? — а у меня есть выбор? — мне нравится, что ты это понимаешь. Тарталья кашляет, пытаясь вдохнуть в себя как можно больше воздуха, а вместо этого утягивает в себя в разы больше ладана. голова идет кругом, но тело ощущается невесомым, хоть и пребывать в подобной позе — сомнительное удовольствие. — итак, к правилам. еще один порыв кашля прерывает как речь, так и идеальные струйки дыма. слышится пара шагов в сторону и снова к Чайлду. — дым должен идти ровно, одним прямым потоком, прерываясь и колеблясь только у самого твоего лица, — Чжун Ли терпит и не заставляет того благодарить за подобную милость, — в противном же случае, если ты потревожишь дым — последует… кашель. полностью разрушающий всю идеальную гамму. Тарталья замирает, понимая, что запретное действие ему уже огласили. и он только что нарушил главное правило. юноша даже задерживает дыхание, не представляя что может произойти. и то, что происходит, заставляет задуматься о том, как выбираться из этой ситуации. удар. чем-то тонким, по икроножной мышце, по ощущениям режущий не только воздух, но и ткань, и кожу в том числе., но тело остается практически неподвижным. Тарталья прокусывает щеку, рот наполняется привкусом металла. — пожалуйста, — звучит совсем тихо, немощно. и Чайлд практически всхлипывает, когда видит, как дым от его голоса легко сбивается со своего пути. за мгновения до острой боли все сознание замирает, слыша только тихий свист. он ударяет куда ниже, или выше, Чайлд уже практически не ощущает пространство., но удар приходится на спину. одежда крайне легко сдерживает, но все же облегчает участь. — надеюсь, правила понятны. Тарталья жмурит глаза, пытаясь дышать как можно осторожнее, что в его состоянии граничит почти со смертью, по его мнению. и сколько так? час, два? он практически отключается, но все же каждый раз остается в сознании, заснуть в таком положении невозможно. он не знает, сколько висит, стараясь контролировать свое дыхание, но в какой-то момент чувствует что-то постороннее. еще холоднее, чем руки Чжун Ли. еще страшнее, чем просто удары. и сейчас страх накрывает его полностью. все тренировки кажутся простой шуткой по сравнению с тем, как этот садист обостряет нервы, каждый орган чувств, заставляя их напрягаться от каждого собственного движения. и специально заглушает все, заставляя дышать ладаном, заставляя задыхаться им. и запрещая даже кашлять. страх, подобный тонкому лезвию, медленно приближающемуся к сонной артерии… сейчас точно-точно касается острым концом ступни, заставляя ее вздрогнуть, и едет дальше, беспрепятственно разрезая одежду и останавливаясь только на веревках, оставляя их нежно врезаться в бархатную кожу. — удивительная выдержка, я ожидал, что ты сдашься еще до «завязки». Тарталью пробивает дрожь, он даже на несколько секунд забывает о ладане. это только… завязка? куски одежды снимают аккуратно, бережно, будто распаковывают крайне ценную вещь. именно вещь, так себя и ощущает Тарталья. его вертят, как хотят., а про себя он каждый раз, молясь, благодарит Чжун Ли, что тот не сечет Чайлда за собственные манипуляции, так как именно они колышут ладан более всего. видно, он наловчился отличать свои воздействия от чужих, только вот… когда? сейчас нет даже сил думать о таком. нет сил думать ни о чем., а тело оголяют почти полностью, оставляя разве что бинты. проводят тупой стороной лезвия по спине, надавливая кончиком, совсем на немного погружая его в кожу, задевая только первый слой, но создавая достаточно неприятные ощущения. резать так невозможно. потому конец ножа дерет кожу. было бы куда легче, если бы Чжун Ли пользовался наточенной стороной, предназначенной для подобного. проведя пару обрывистых линий мужчина отходит и зажигает свечу. Тарталья жмурится, отвыкнув от любого света. яркое пятно слепит даже при том, что оно не так уж хорошо и освещает. для Чайлда оно сейчас равноценно прямым солнечным лучам прямо в глаза. — не стоило тебе… играть с огнем… — шепчет Чжун Ли, опустившись к чужому уху. и проводит раскаленным ножом по драным ранкам, из которых даже не идет кровь. Чайлд не сдерживается и вскрикивает, заглушая тихий, практически разочарованный вздох и свист. режущий удар приходится прямо на обожженное и разодранное место, вырывая из горла еще один истошный вопль. ощущение, что это слышит весь Ли Юэ, наполняет какой-то глупой надеждой, что сюда сейчас ворвется кто-то и кончит эту пытку. за каждым вскриком следует удар. Чайлду кажется, что это порочный круг, который никогда не кончится. тело бьет в дрожь, эмоции заглушаются, и он даже не может рыдать, хотя боль чувствует, кажется, в тысячи раз острее, чем ранее. и вот ожидаемый удар не следует. дым выпрямляется, вновь струйками поднимаясь вверх. неужели ему надоело? — так может продолжаться очень долго, Чайлд, — о нет, как же еще, этот Садист так просто не сдастся, — но я могу закрыть тебе рот, раз ты не в силах себя контролировать. что скажешь? и он явно ждет ответ. ответ, после которого последует незамедлительный удар. удар и решение последней возможности — кричать. после чего зов о помощи даже в таком виде будет абсолютно невозможным. — да, — выдает сломленный разум, не выдерживающий и не желающий терпеть боль еще ярче и сильнее. Чайлд вздрагивает и чувствует, как что-то течет по его спине, перетекает на шею и пачкает волосы. что-то теплое и достаточно густое., а спину жжет так, будто ее продолжают бить. и это фантомное ощущение не отпускает. — я не слышу, Чайлд. — да, — повторяет Тарталья тем же шепотом, пытаясь не шелохнуть дым лишний раз. — громче. — нена… — слово прерывает кашель, и Чайлд буквально чувствует, как его мучитель расплывается в самодовольной ухмылке, выжидает, дает договорить, —…вижу. и прямо за этим следует удар, выбивая новый крик. теплая жидкость пропитывает волосы, делая их на несколько тонов темнее, скатывается по ним и капает вниз. следующие удары приходятся на другое место. и Чжун Ли не собирается останавливаться., но человеческое тело, увы, не вечно. в один миг крик застывает где-то в гортани и выходит только воздухом, кровь стынет по всему телу, капает на курительницу и не желает останавливаться. Чайлд пытается что-то сказать, но звуки застывают в горле, отдаваясь болью, выходит только шептать, но Чжун Ли не просто не слышит — даже не хочет этого слышать. голос сорван, тело не просто не может двигаться, но и сил на это не имеет. неожиданно для разума даже боль отступает на второй план, Тарталья так больше не боится ударов, как неизвестности дальнейшего. одна чертова потертая фотография, не стоящая практически ничего. памяти о забытом всеми, кроме Чжун Ли. одна старая карточка, за которую Чайлда готовы препарировать голыми руками, которые практически даже не касаются. Чжун Ли и сам не думал, что сможет сделать подобное, особенно с Чайлдом, но и представить, что этот наглый мальчишка посмеет лезть в личное в голову не могло прийти. так ведь он не просто залез, он все там распотрошил и решил, что имеет какое-то право уничтожить это «личное». мужчина ослабляет веревки, отставив курительницу, осторожно опускает Чайлда, подхватывая на руки, хоть и наплевав на то, касается ли он одеждой свежих ран, отчего Тарталья болезненно шипит, не способный на любые другие звуки. парня опускают на диван, медленно, на живот, успев распутать так, чтоб была возможность распрямиться. последними освобождают руки, которые еще некоторые время находятся все в том же положении и только после медленно сползают, ложась по бокам. Чжун Ли перемещается снова бесшумно, но выдает себя звуками других вещей. открывает окно, выходит из гостиной, где-то еще щелкает ставнями, видимо, решаясь как можно скорее избавиться от наполнившего помещение ладана. возвращается через пару минут и приподнимает Чайлда за плечи, перематывая чужое горло чем-то теплым и мягким. Тарталья смотрит практически испуганно, но не чувствует в себе сил шевелиться лишний раз без чужой помощи. его опускают обратно, подкладывая под голову подушку. голова идет кругом, тошнит, особенно от непонимания этой двойственности в Чжун Ли. мужчина садится на край дивана, смотря на юношу с несколько минут, молча, не двигаясь. — знаешь, я бы сжег тебя заживо… Чайлд даже не вздрагивает, ожидает продолжение, причину, почему сейчас жив и даже малость облучен подобной заботой., а Чжун Ли тихо усмехается, беря в руки принесенное полотенце, опуская его в мисочку с водой и протирает живые участки кожи, перепачкавшийся волосы, руки. — но у меня нет твоих фотографий.