Помоги мне

      Естественно, вся школа гудит от разговоров о вчерашнем происшествии. Профессора выглядят угрюмыми и сосредоточенными, пытаясь понять, где они допустили ошибку и недоглядели. Студенты строят теории и спорят о мотивах произошедшего. Многие уверены, что Нотт всё подстроил, дабы обелить свою репутацию. Другие считают, что первокурсника Слизерина наказали за дело, а Нотт просто вступился за «своего». Но вот в чём все сошлись — действия Нотта выглядели странно и даже подозрительно. Вся история постепенно обрастает новыми подробностями, и, возможно, скоро она станет совсем не похожа на то, что произошло вчера.       Виновниками произошедшего оказались пятикурсники Пуффендуя. По их словам, таким образом они лишь пытались предотвратить повторение прошлогодних событий. Такая «месть» факультету Слизерин за все трагедии должна была приструнить тех, от кого исходит потенциальная опасность. Они решили припугнуть новое поколение слизеринцев, чтобы искоренить их убеждение в собственном превосходстве над другими волшебниками.       Нечасто можно наблюдать, как профессор Макгонагалл теряет дар речи, но вчера пуффендуйцам это удалось. Я и сама была в шоке. Дин, Симус и Невилл тоже не могли поверить в причины произошедшего и молча переводили взгляды с пятикурсников на директрису и обратно. Очень сложно осознать, что после всего пережитого эти парни не придумали ничего лучше, чем действовать теми же методами, что и Пожиратели смерти, хоть и в меньших масштабах. Именно эту мысль пыталась донести до них директриса, раздавая наказания. Было видно, как сильно она разочарована в парнях и как ей больно от того, что межфакультетская ненависть всё ещё одолевает студентов.       Пятикурсники ходят по школе с опущенными головами, не выдерживая осуждающих взглядов. Даже их сокурсники стараются особо с ними не взаимодействовать, что удивительно для учеников Пуффендуя. Зато Нотт, кажется, ничего из этого вообще не замечает.       За завтраком я украдкой наблюдала за ним. Вроде ничего необычного, только сидел немного дальше от своих друзей, лениво ковыряясь вилкой в тарелке. Спина, как всегда, прямая, рука небрежно подпирает подбородок. Выглядел он скучающе и отрешённо. Когда парень поднял глаза, будто вспомнив, что вся школа обсуждает его, я заметила на лице слизеринца проблеск усталости от такого внимания. А когда наши взгляды случайно встретились, и его бровь едва заметно приподнялась в немом вопросе, я поспешно опустила голову, делая вид, что полностью поглощена своей едой.       Должна признаться, мне стыдно за свои поспешные выводы. Я всегда так яро отстаивала принцип презумпции невиновности, но вчера это совсем не помешало мне без раздумий обвинить Нотта в разжигании конфликта. Пока перепуганный первокурсник тащил меня за руку к лодочному сараю, я не представляла, свидетелем какой картины окажусь. И я начала думать самое худшее, увидев, с какой силой от Нотта отлетел пятикурсник, не говоря уже о тех, кто лежал без движения.       Вчера я очень сильно ошиблась. Как бы вызывающе ни вёл себя Нотт, на вид тихие и дружелюбные пуффендуйцы оказались куда подлее того, о ком все так плохо отзываются. Даже если Нотт заступился за первокурсника лишь из факультетской солидарности, его поступок благороднее, чем показательная расправа, устроенная теми парнями.       Честно говоря, в какой-то момент я и сама задумалась — а вдруг у Нотта действительно есть скрытые мотивы? Столько разговоров ходит о нём, и надо признать не совсем беспочвенных. Конечно, я не верю этим нелепым выдумкам про тайное общество или древнюю кровавую магию. Но вот попытка обелить репутацию через серию показательных выступлений… Выглядит более правдоподобно. Хотя вчерашнее «представление» для таких целей было мелковатым. Выходит, я тоже повелась на сплетни, став не лучше тех, кто сейчас собирает слухи по крупицам, чтобы вечером с друзьями поделиться домыслами.       Вот только вчера, после посещения кабинета директрисы, когда у Нотта не осталось сил на высокомерие, я увидела в нём неплохо спрятанный сгусток боли, от того, каким его все видят. И кто знает, сколько ещё слизеринцу предстоит вытерпеть пренебрежения и осуждения, по праву принадлежащих его отцу, а никак не Теодору. Он годами молча носил клеймо «сына Пожирателя», хотя должен был быть простым студентом, как все. Неудивительно, что сейчас терпение его подводит. Ему просто не повезло родиться в такой семье. И пусть многие в Хогвартсе не согласятся со мной, но дети не должны отвечать за грехи родителей.       Однако за годы такой жизни Нотт выработал неплохой иммунитет. Он держится поразительно стойко для человека, которого обсуждает вся школа. Своим видом парень никак не показывает, что перешёптывания и косые взгляды его хоть каплю задевают. Все колкости разбиваются о его ледяное спокойствие. Ни героя, ни мученика он из себя не строит, просто ходит по коридорам так, будто разговоры его совершенно не касаются и до глупых сплетен ему нет никакого дела.       Но для меня это выглядит, как последние крупицы самообладания, готовые рассыпаться при малейшем неосторожном контакте. И что удивительнее всего — даже Симус, кажется, ощущает это. Иначе как объяснить его нехарактерную сдержанность на Зельеварении? Пока что это был их самый спокойный совместный урок.       Мы с Джинни расположились на прогретых солнцем валунах у воды. Черное озеро сегодня спокойно — его темная гладь лишь изредка рябит от легкого ветерка. Подруга поделилась последними школьными разговорами, я рассказала ей свою версию событий. Обе погружаемся в мысли, переваривая услышанное. Размеренное движение воды действует умиротворяюще, шелест волн отгоняет тревоги и наполняет спокойствием. Откуда-то издалека доносится детский смех, создавая иллюзию, что весь назойливый шум остался где-то далеко в замке.       Я прикрываю глаза, вдыхая свежий воздух. Остаётся верить, что всем надоест эта тема и она уляжется сама собой, прежде чем разрастётся ещё больше.       Подруга подтягивает ноги к груди, обречённо положив подбородок на колени. Вижу, как экспрессия девушки пытается вырваться наружу, но Джинни усердно её глушит.       — Всё равно он мне не нравится, — тихо говорит подруга, разрывая пальцами травинку. — Исключительно из-за того, как он себя ведёт.       Я молчу, перекатывая в ладонях гладкий камушек. Что я могу сказать? Мне прекрасно известно каким противным бывает Нотт: у него особый талант выводить людей из себя.       — Бесит, что теперь я вынуждена его уважать за этот поступок, — нехотя добавляет Джинни, морщась от собственного признания. — Чёртов василиск.       — Мы ведь не обязаны общаться с ним, — со вздохом убираю камень и перевожу взгляд на девушку. — Просто мне кажется, нам всем пора перестать враждовать.       — Могу лишь пообещать не лезть первой, — она выбрасывает измельчённую травинку и оттряхивает руки. — А если сунется со своим ядом… — Джинни многозначительно хлопает себя по бедру, где обычно носит палочку. — Пусть не обижается.       — На большее я и не рассчитываю, — с лёгкой улыбкой поднимаюсь, разглаживая складки юбки.       Со спокойствием в душе — и от высказанных мыслей, и от удивительно мирной реакции Джинни — направляюсь в библиотеку. Макгонагалл упомянула, что там Нотт отбывает наказание. Если я действительно хочу добиться перемен в отношениях между факультетами, начинать надо с себя. Чувствую, будет правильным сделать первый шаг и извиниться за то, что накричала на него. Глубоко вдыхаю перед тяжелыми дубовыми дверями — пусть этот разговор сложится лучше, чем прошлый в столовой. О Мерлин, дай мне терпения.       Нахожу слизеринца в самом дальнем углу библиотеки — там, куда редко заглядывают даже самые усердные студенты. В этой части помещения достаточно темно, только приглушённый свет из крошечного окна под потолком мягко подсвечивает книжные ряды. Нотт стоит на невысокой лестнице и сосредоточенно протирает пыль с полок, попутно расставляя древние фолианты по местам без помощи магии. Потомственный аристократ выполняет работу домового эльфа — какая ирония.       — Привет… — останавливаюсь в нескольких шагах от него, пытаясь унять откуда-то взявшееся волнение.       Парень отвлекается от книг, безэмоционально здоровается в ответ и сразу же возвращается к работе. Спускается по лестнице, берёт несколько увесистых томов и поднимается обратно. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что сказать. «Как ты?» — мы не настолько близки. «Что делаешь?» — да и так понятно. «Прости, что вчера обвинила тебя в попытке массового поражения» — уже лучше, но что-то не то…       — Так и будешь тут топтаться? — не отрываясь от своего занятия Нотт обращается ко мне. — Или тоже пришла выяснить какую тайну я скрываю?       — Нет, я… — неожиданный вопрос застаёт меня врасплох, и я неосознанно делаю шаг ближе. — А что, много желающих?       — Парочка смельчаков, — с усталой усмешкой он переставляет очередную книгу, выстраивая их в какую-то систему.       — И что ты им отвечаешь? Нотт поворачивается ко мне, смотря сверху вниз и равнодушно пожимает плечами:       — Планирую воскресить Тёмного лорда, конечно же. Для этого мне нужна кровь молодых слизеринцев и четырёх пуффендуйцев. — Он говорит это с такой повседневностью, будто обсуждает прогноз погоды. — Честность — моя главная добродетель.       — Понятно… — произношу на выдохе, не понимая то ли смеяться, то ли возмущаться. Этот человек абсолютно непробиваемый.       — Что? — Нотт язвительно приподнимает бровь, а в глазах появляется дерзкий огонь. — Должен же я соответствовать вашим ожиданиям.       Делаю глубокий вдох, чтобы заглушить медленно поднимающееся раздражение.       — Вообще-то я хотела поблагодарить тебя за то, что заступился за первокурсника.       — Рад стараться, — потеряв ко мне интерес и чуть ли не махнув на меня рукой, парень возвращается к пыли и учебникам.       Я продолжаю упрямо стоять на месте и смотреть, как слизеринец опустошает очередную полку от книг, чтобы проделать уже отработанный алгоритм уборки. Пока не чувствую ни малейшего прогресса в нашем общении, однако его попытки отгородиться пока на меня не действуют.       — Как плечо? — осторожно спрашиваю, вспоминая кровавый порез, который вчера выглядел пугающе глубоким.       — Функционирует, как видишь.       Действительно, он свободно двигает руками, не проявляя ни малейших признаков боли. Да и ссадин на лице больше не видно. Я внимательно осматриваю его, но не нахожу ни намёка на вчерашнее участие в потасовке. Конечно же, он замечает мой пристальный взгляд и отвечает таким же. И если в моём — попытка найти хоть какой-то признак физического недомогания, то в его — зарождающееся нетерпение.       Нервно сжимаю край мантии, стараясь успокоить волнение. Мысленно перебираю возможные темы для разговора, но мозг упрямо отказывается работать. Остаётся перейти к тому, для чего я сюда пришла. Чувствую себя неуверенно, сердце начинает колотиться сильнее. И почему эти слова всегда так сложно произнести? Надо просто выдохнуть и сказать — быстро, как сорвать пластырь. Парень замечает мою внутреннюю борьбу и с любопытством останавливается от скачек по лестнице. Он встаёт недалеко от меня, облокотившись о стеллаж.       — Я хотела извиниться за то, что вчера накричала на тебя.       Не знаю, чего ожидал Нотт, но явно не моего раскаяния. Он устало опускает голову, уперевшись руками в полку. Между нами возникает неловкое молчание. Проходит несколько томительных секунд, в течение которых он делает пару глубоких вдохов, прежде чем повернуться ко мне.       — Слушай, — он зажмуривается, сдавливая пальцами переносицу. — Усмири свои угрызения совести, ладно? — Парень поднимает глаза на меня и устало прищуривается. — Не надо меня жалеть. И не надо приписывать мне благородство. Будет здорово, если ты просто оставишь меня в покое.       Обидно. Но что я ожидала? Благосклонности? Его реакция вполне предсказуема. Это очень похоже на закономерность: относишься к нему плохо — он абсолютно спокоен и равнодушен, пытаешься пойти на контакт — он тут же возводит стены. Делаю неуверенный шаг вместе с последней попыткой расположить его к себе:       — Может, нужна помощь? — спрашиваю, понимая, как неискренне это звучит, но слова вырываются раньше, чем я успеваю о них подумать.       Слизеринец смотрит на меня с откровенным недоумением:       — Ты перебарщиваешь, — он произносит это спокойно, но в голосе слышится металлическая нотка. — Ладно, если тебе так легче — извинения приняты. — Нотт берёт книгу и сжимает так сильно, что твёрдый корешок деформируется. — Теперь можешь идти, поставив галочку в своём списке добрых дел.       Я понимаю, ещё немного и он взорвётся. Разворачиваюсь, намеренно сглатывая колкий ответ, уже готовый сорваться с губ. Нет смысла доводить ни его, ни себя. Думаю, это была моя последняя попытка наладить с ним общение.       Мои шаги звонко отражаются от каменного пола, сигнализируя о крайней степени недовольства. Не понимаю, почему он так упорно хоронит то хорошее, что в нём есть? Может, действительно проще отгородиться от окружающих, чем постоянно доказывать, кем являешься на самом деле. Легче притвориться равнодушным, чем признать, что тебе тоже бывает больно. Или… или я просто выдумываю то, чего не существует.       Пора перестать спасать тех, кому это не нужно.       ***       За завтраком рядом со мной приземляется конверт, внутри которого письмо от Рона. В нём три абзаца жалоб: на излишнюю дисциплину в Аврорате, непомерный объём работы, «нечеловеческие нагрузки» и полное отсутствие свободного времени. Иными словами, оправдание, почему Рону понадобилось целых четыре дня, чтобы ответить на моё письмо. В то время как Гарри написал ещё в воскресенье.       Надо сказать настроение мне это подпортило, но я стараюсь не сильно себя накручивать. Свободолюбивая и несколько ленивая натура Рона всегда протестовала против любых рамок. И хоть на письма своих девушек принято отвечать быстрее, я не стану устраивать ему очередную лекцию на этот счёт. Наша предыдущая беседа не принесла никаких результатов.       Дальше Рон, как обычно, интересуется моими делами и пишет, что скучает. Безусловно, я тоже скучаю по нему. Однако приходится признать, что прежние яркие чувства постепенно угасают, и наши отношения медленно возвращаются в русло дружеских. Эта мысль вызывает у меня беспокойство.       Невольно я сравниваю свои ощущения с тем, как Джинни ждёт писем от Гарри — с таким трепетом и предвкушением, — и понимаю разницу. Возможно, всё дело в долгой разлуке, ведь летом мы часто виделись, и поддерживать романтический настрой было просто. Сейчас из-за редких встреч это чувство постепенно угасает. Сохранить отношения на расстоянии оказывается сложнее, чем я предполагала. Особенно когда приходится буквально выпрашивать ответ у своего парня.       — Неужели этот оболтус соизволил тебе написать? — Джинни обращает внимание на пергамент в моих руках и недовольно морщится. — Как ты его терпишь?       Предпочитаю не отвечать на этот вопрос, дабы не развивать болезненную для меня тему. Но, кажется, Джинни не поняла, что разговор мне неприятен.       — Я бы уже всыпала ему по первое число с таким отношением, — цокает подруга, направив на меня вилку, словно указку. — Ты заслуживаешь обожания, а не одолжений.       Её слова, хоть и сказанные из лучших побуждений, неприятно отдают где-то под рёбрами. Пока я боюсь сама себе признаться в том, что Рон оказывает мне недостаточно внимания, Джинни дерзко озвучивает мои самые глубинные страхи. Внезапно, все отговорки «Он занят», «Он устал», «Я слишком требовательна» — кажутся надуманной глупостью, попыткой самообмана, лишь бы не замечать очевидного. Уверенности в отношениях от этого особо не прибавляется.       — Мы с ним во всём разберёмся, — говорю скорее себе, чем Джинни.       — Дорогая, я и не сомневаюсь, — подруга участливо кладёт свою руку на мою. — Вот только разбираться будешь ты. А он, как обычно, продолжит плыть по течению.       Что называется, не хотела себя накручивать — и, конечно же, накрутила. Я ни в коем случае не хочу обесценивать Рона: я знаю, за тех, кто ему дорог, он свернёт горы. А я ему безусловно дорога, он не раз это доказывал. Но как только наступает спокойствие, он просто… отключается. Перестаёт вникать и пускает всё на самотёк. Как будто мозг Рона умеет работать исключительно в критических ситуациях. Парня постоянно приходится к чему-то подталкивать: к вечерним прогулкам, к разговорам, к встречам, к простым проявлениям заботы. Не отрицаю, я могу злиться из-за того, что просто завидую способности Рона ни о чём не переживать, ведь сама никогда не могу по-настоящему расслабиться. Но как с этим бороться — пока не знаю.       В любом случае, я рада, что Джинни отвлекают и тема моих отношений сворачивается. Мне нужно самой всё обдумать. Не хочу, чтобы стороннее мнение как-то повлияло на меня, даже если это мнение близкой подруги, которая желает мне только добра.       Весь день пребываю в достаточно посредственном настроении. Тяжёлые мысли не хотят покидать голову, но и разрастаться им я не даю, знаю, как быстро они могут затянуть в настоящую трясину. Тем не менее, зерно сомнения посеяно, и похоже, очередного разговора с Роном, который вероятнее всего выльется в ссору, не избежать. Уже предчувствую, как он будет говорить, что я цепляюсь к нему без причины. Но до него не доходит — меня беспокоит не то, что он делает, а то, чего он не делает.       Захожу в кабинет Древних рун с роем неприятных мыслей. Я не опоздала на урок, но так вышло, что в классе оказалась последней. Свободное место осталось только с тем, кого сторонится вся школа. Судьба явно решила поиздеваться надо мной. Сжав зубы и не скрывая недовольство, опускаюсь на злополучный стул рядом с Теодором Ноттом.       — Привет, — парень здоровается слишком миролюбиво для того, кто прогоняет меня каждый раз, когда мы пересекаемся.       Я молчу. Не хочу с ним разговаривать. Не хочу на него смотреть. Не хочу с ним никак взаимодействовать. И без того скверное настроение рискует испортиться окончательно.       — Даже не поздороваешься? — с усмешкой спрашивает заносчивый слизеринец, которого моя демонстративная холодность только раззадоривает.       — Нет, — отрывисто отвечаю, достаю вещи из сумки и выкладываю на парту, не смотря в его сторону.       — Что-то новенькое, — весело говорит аристократический плевок, внимательно разглядывая меня. — Я забыл учебник, так что тебе придётся поделиться своим.       Хмуро смотрю на него, пока парень самовольно тянется к моей книге и кладёт её на середину парты. Он ждёт моей реакции на это наглое нарушение личного пространства, но в моих планах лишить его этого. Однако скрывать своё недовольство у меня никогда не получалось, знаю, по мне легко понять, какую эмоцию я испытываю. И то, что с каждой секундой Нотт становится только довольнее, никак не способствует моему контролю.       — Ну не злись, староста. Я не виноват, что в твои обязанности входит помощь нуждающимся. — Чистокровный балбес невинно хлопает глазами, подперев голову рукой. — Разве я не достоин твоей помощи?       Его хитрый взгляд свидетельствует о том, что добровольно он не отстанет. Как будто весь мир должен радоваться, что его величество Нотт снизошёл до хорошего расположения духа.       — У меня аллергия на твои перепады настроения.       — Аллергия? Что это? — Слизеринец спрашивает с таким искренним любопытством, с каким первокурсник интересуется, кто такая хвосторога.       — Неважно. Перо и пергамент есть? Или мне сбегать в Хогсмид, купить тебе всё необходимое?       — Знал бы я, что есть такая услуга, воспользовался бы ей гораздо раньше, — самодовольный индюк смотрит на меня и откровенно лыбится, замечая, что у меня вот-вот пойдёт пар из ушей.       Во мне безусловно что-то закипает. То он демонстративно отталкивает меня, когда я делаю к нему шаг, то сам лезет как назойливая муха. Ему бы в Мунго показаться.       — Может, мне ещё и конспект за тебя написать? — поворачиваюсь к парню с саркастической улыбкой.       — Тогда заодно и домашнее задание, — он отвечает без тени смущения и лениво откидывается на спинку стула.       Фыркаю от возмущения, чувствуя, как привычное раздражение, связанное с его присутствием, поднимается по спине горячей волной. Он словно вытаскивает всё самое отрицательное во мне, специально провоцируя на эмоции, которые я не могу сдерживать. Нотт — полная противоположность эйфорийного элексира, вместо переполняющей радости тебя окутывает плохо сдерживаемая нервозность с неприятным осадком на языке. И самое противное — парень даже не скрывает, что получает от этого удовольствие.       Наши препирательства обрывает вошедшая в кабинет профессор Бабблинг. Урок начинается, но моё внимание всё ещё приковано к слизеринцу.       — Просто сиди и не мешай, — шиплю ему, намеренно разворачиваясь так, чтобы видеть только доску и учебник.       Этот боггарт в человеческом обличии невинно пожимает плечами и двигает стул ближе ко мне, так что его колено теперь касается моего.       — Отодвинься на свою половину, — стараюсь говорить спокойно, вкладывая в голос всю строгость, на которую только способна, но ожидаемо никакого эффекта на парня это не производит.       — Мне плохо видно учебник, — с повседневностью в голосе отвечает Нотт.       — Тогда надень очки.       — Это привилегия Поттера, — парирует он, развалившись на стуле с королевской небрежностью и занимая ещё больше места почти в центре парты.       Я давно поняла — проще игнорировать его, чем пытаться переспорить. Не взирая на почти клокочущее негодование, стараюсь концентрироваться на лекции профессора, и не обращать внимание на локоть Нотта, который так и норовит задеть мою руку. Каждый раз от его случайного прикосновения я сжимаюсь в комок и отодвигаюсь подальше. Неудивительно, что через какое-то время я сижу на самом краю этой слишком узкой парты.       — Да расслабься ты, я ну кусаюсь, — его полуулыбка, вызывает непреодолимое желание запустить в него чернильницу.       — Мне нормально, — делаю вид, что полностью поглощена конспектом и свисающая над проходом рука меня совершенно не беспокоит.       Нотт иронично поднимает бровь, абсолютно точно понимая, что я вру, но с той же идиотской ухмылкой возвращается к своему пергаменту, в котором, как я успела заметить, вместо конспекта нарисованы какие-то каракули.       — Ты всё равно ничего не пишешь, зачем тебе учебник? — спрашиваю, стараясь сохранить ровный тон.       — У тебя здесь ошибка, — проигнорировав моё замечание, он указывает пальцем на руну, наклоняясь ближе. От его прикосновения плечом и еле уловимого запаха одеколона по телу пробегает волна возмущения.       Сверяюсь с учебником и, скрепя сердце, исправляю неточность. Чёртов Нотт прав, и это только усиливает мое раздражение.       — Ошибка, что я вообще с тобой села, — бормочу себе под нос, зная, что он прекрасно меня слышит.       — Ты поэтому стремишься оказаться в проходе? — с видом, как будто делает мне самое большое одолжение, парень отодвигается на несколько дюймов, но недостаточно далеко для душевного спокойствия.       Оставшееся время урока проходит в тягостном молчании. Это внезапное прекращение словесной перепалки выводит из себя не меньше, чем его откуда-то взявшаяся болтливость. Стараюсь не отвлекаться от лекции, но периферийным зрением замечаю, его перо продолжает выводить непонятные узоры, вместо конспекта. Каждый раз, когда он ловит мой недоумевающий взгляд, уголки его губ подрагивают — он догадался, как меня нервирует пренебрежение к учёбе.       Вообще не важно, что он делает: даже находится рядом с ним в радиусе трёх метров для меня становится испытанием. Меня заставляет напрягаться его пассивность, которая в любой момент может смениться агрессией. Его небрежность к правилам активирует всё моё самообладание, чтобы не вестись на его провокации. А уж обращённое ко мне внимание, которое обязательно сопровождается колкостями, порождает чистый гнев.       Я кое-как досиживаю занятие и со звонком быстро собираю вещи, осознавая, что это выглядит как бегство. Но лучше так, чем ждать, пока Нотт ляпнет то, из-за чего моё равновесие окончательно пошатнётся.       — До следующего раза, староста, — его слова настигают меня у самого выхода, выбивая последний воздух из лёгких. Не разрешаю себе оглянуться, хотя отчётливо чувствую его прожигающую спину ехидную улыбку.       Коридор с его прохладой не приносит облегчения. Если доставать меня — это новый способ развлечься, то вкусы у него отвратительные.       Где-то позади раздаётся звонкий смех Джинни. Да, мне срочно нужна подруга. Мой грозный вид заставляет девушку опешить. Она быстро прощается с окружением и не сопротивляется пока я тяну её за руку к берегу озера. Даже у воды слова застревают в горле. Я хожу из стороны в сторону, словно загнанный в клетку зверь, пока Джинни не решается прервать молчание.       — Ты меня пугаешь.       И тут меня прорывает. Я рассказываю ей всё: про сегодняшний урок, про вчерашнюю встречу в библиотеке, про то, что думаю о парне. Я не сдерживаюсь в выражениях и после такого эмоционального всплеска обессиленно опускаюсь на валун. Всё время молчавшая Джинни так и не находится с ответом. Девушка продолжает обескураженно на меня смотреть.       — Не понимаю, с чего вдруг он начал ко мне цепляться, — поднимаю уставший взгляд на подругу, откидывая волосы с лица. — Раньше мы прекрасно игнорировали друг друга.       Джинни ненадолго прищуривается, и неожиданно её губы растягиваются в нравоучительной улыбке.       — Может, ты ему просто нравишься?       Будь я за столом, то обязательно подавилась бы. Моё лицо, должно быть, принимает какое-то невероятное выражение, потому что Джинни не может сдержать искренний смех. Вот только мне совсем не смешно.       — Нам не по тринадцать, чтобы проявлять симпатию, дёргая за косички, — упрямо складываю руки на груди, неодобрительно смотря на подругу.       Джинни с блестящими от задора глазами лишь пожимает плечами:       — У каждого свои методы.       — Даже если так… Это же не оправдание. Мне не нужны такие игры.       — Сама говорила, что пора перестать враждовать.       Подруга явно издевается надо мной. С её лица не сходит дерзкая улыбка.       — Я не имела в виду, что надо бросаться из крайности в крайность, — чуть успокоившись, перевожу дыхание и опускаю взгляд.       — Пойдём, хватит киснуть, — с усмешкой говорит подруга и тянет ко мне руки. — Давай найдём, чем тебя отвлечь.       Я слегка улыбаюсь, беру её за руки и позволяю увести себя. Отвлечься — это именно то, чего я хочу больше всего. Сегодня я и так слишком много мыслей потратила на Нотта. Оставлю размышления о его поведении «до следующего раза».