Кастинг

      Дни шли своим чередом, и в незапланированной поездке у Марии было достаточное количество времени, дабы понять, что одним агентством ее жизнь не ограничивается, а стало быть, необходимо постигать новые вершины. Именно подобные мысли стали причиной очередного перелёта. Путь девушка держала в Италию – страну, куда так давно хотела попасть, только вот обстоятельства не позволяли исполнить желаемое.       Перелёт, давшийся с особым трудом (лишь потому, что Третьякова до крайности возненавидела самолеты и все с ними связующее), проявляет свои последствия именно в тот момент, когда ноги Марии ступают на Римскую землю. Тут же клонит в сон, и девушка с трудом сдерживается, дабы не снять номер прямиком в аэропорте, твёрдо зная, что персональный куратор ждёт ее в отеле. Куратор, на котором настояла Лаура...       Иной раз создавалось такое впечатление, что Лукина сделает все, дабы всей душой ощущать, что с Третьяковой все в порядке: горы женщина уже свернула – а дальше? Страшно задумываться, насколько широк простор фантазии директора, хотя это было весьма приятно. При определённых обстоятельствах…       Очередная ночь, в которую Марии пришлось задержаться в агентстве исключительно по работе. Коллеги уже давным-давно ушли, остался только тусклый свет лампы, разливающийся по небольшому помещению, в котором находилась девушка, и обволакивающая, пугающая темнота за окном. Больше никого. Но так, увы, лишь казалось.       Три уверенных стука выдергивают Третьякову из своих мыслей. Она невольно сжимает ручку в пальцах сильнее, чем того требовал случай, заметно пугаясь, но радуясь – никто не видел столь глупого проявления слабости. Таки опомнившись, девушка поднялась с кресла, направляясь к входной двери. Картина за ней весьма неоднозначная: Лукина с небольшой тарелочкой свежей клубники и шампанским в руках. Мария ухмыляется, оглядывая арсенал директора.       — Я войду? — спрашивает Лаура, делая уверенный шаг вперёд и вмиг оказываясь в кабинете. Закрыв за собой дверь, Третьякова прижалась к ней, а улыбка с каждой секундой, что девушка смотрела на директора, ползла все выше. Лукина, поставив тарелочку и шампанское на стол, приблизилась к подчиненной, приподнимая пальцами ее подбородок. Третьякова покорно отдалась движениям, наблюдая за сосредоточенностью женщины. — Отдельный сорт прекрасного…       — Да, Лаура Альбертовна, ваше агентство меняет многих. А я не стала исключением, — парировала Мария, обвивая руками талию директора.       — Я тебя сейчас покусаю за подобное обращение, — прошептала Лукина на ушко девушки, заправляя за него прядку белокурых волос. — Или чего похуже…       — Приведи приговор в исполнение, — шепчет в ответ Третьякова, жадно хватая губами нежную, тонкую кожу на шее женщины. Лаура подалась вперёд, с жаром накрывая уста девушки трепетным поцелуем. В следующий миг Мария оказывается ягодицами на столе, доминантно оглядывая директора сверху-вниз. Лукина, пробравшись пальчиками под атласный пиджак девушки, ловко расстегнула его, следом оголяя грудь подчиненной. Третьякова не стесняется, открыто демонстрируя формы и ухмыляясь. Лаура, закатив глаза от предвкушения удовольствия, спустилась губами к груди, оставляя влажную дорожку и неаккуратные следы темно-красной помады. Мария притянула женщину к себе, заглядывая в ее невероятные светло-голубые глаза. — Ты даже сама не осознаешь, насколько прекрасна…       — И это превосходно, — парирует Лукина, упираясь руками в стол. — Знала бы – не услышала от тебя. А так… Приятнее втройне.       — Ммм… Мне кажется, нам не хватает чуточку разнообразия, — прошептала Третьякова, протягивая руки к брюкам женщины. Лаура с интересом наблюдала за всем происходящим, вскинув бровь. Мария, вытащив ремень из брюк директора, ловким движением связала ее руки, ухмыляясь: — Вот теперь я довольна.       — Садистка, — хмыкнула Лукина, сжимая ладони в кулак.       — Клубничку, Лаура Альбертовна? — спрашивает Третьякова, издевательски выгнув бровь и протянув ягоду директору. Лаура, усмехнувшись, хватает губами клубнику, вкушая всю ее сок и сладость. А затем, метнув на Марию безумный взгляд, бесцеремонно впивается в губы, оставляя на них алые капли.       Резкий сигнал, исходящий из машины, стоящей в соседнем ряду, вмиг будит Третьякову, выводя из самых приятных воспоминаний. Думать и так ни о чем не хотелось, а ситуация вновь и вновь вставала ребром, буквально заставляя изнурять себя отягощающими мыслями.       Уважает ли Мария Лауру? Безусловно, – об этом и речи быть не может. Только всплывает вопрос о банальной любви и привязанности. Примерно в тот момент, когда Третьякова вспоминает очередной вечер после показа…       Около двенадцати ночи, если не больше. Остальные модели и все причастные давно разъехались по домам, а все, что оставалось Марии в тот дождливый вечер – наблюдать за каплями, медленно стекающими по промокшей насквозь одежде. В какой-то момент стало совершенно на все плевать: заболеет – по барабану, чего хуже – примерно в то же русло.       Третьякова уже давно запуталась. В жизни, в себе, в извечных мыслях, что никак не дадут покоя. Лишь тревогу, полностью его заменяющую. Хотелось бы хоть на миг вновь ощутить приторный вкус свободы, но не продохнуть… Слишком тесно. Слишком мало.       — Могу предложить свою кандидатуру на этот вечер, — парирует Лукина, вправляя руки в карманы и расслабленно улыбаясь: чересчур сложно дался ей этот показ, чтобы оставаться в напряжении даже по его истечению. Довольно уже. Всем всё и так доказано. — Маш? Чего молчишь то?       — А плевать! — отвечает Мария, следуя к аккуратно припаркованной машине женщины. Лукина не удивляется, лишь ухмыляясь и догоняя подчинённую. Они растворялись. Растворялись друг в друге, забывая обо всех насущных проблемах и вопросах, не видя границ, будто раз за разом становясь неким антидепрессантом.       Из дивных воспоминаний Третьякову вновь выдергивает посторонний шум. На сей раз – водитель, на беглом итальянском требующий платы за свой непосильный труд таксиста. Мария, заметно помявшись от непонимания, таки достаёт кошелёк и отсчитывает купюры, тщетно пытаясь отойти от двадцати минутного сна. Удаётся это лишь в тот момент, когда Третьякова касается головой подушки, с превеликим удовольствием отключая телефон.       Просыпается девушка уже глубокой ночью, а тревожит ее напористый стук в дверь. С трудом пересилив себя и поднявшись с постели, Мария направляется к двери, открывая ее. Миловидный портье сообщает о том, что некая госпожа Лукина пытается вам дозвониться, и тут Третьяковой становится вообще не по себе: номер она бронировала в тот момент, когда женщина увидеть точно не смогла. Либо пришлось копаться в вещах, либо она таки неплохая замена Шерлоку. Но, тем не менее, поблагодарить парнишку за информацию все же пришлось. Закрыв за ним дверь, Мария вернулась в тёплую постель, забирая телефон с тумбочки. Включив устройство, девушка обнаружила чуть меньше ста пропущенных от Лауры и тут же ринулась звонить, нервно постукивая зубами друг о друга. Гудки длились недолго: женщина и вправду ждала звонка или любой ответной реакции.       — Я уже сошла с ума, Маша, могла не перезванивать, — бросает Лукина, пытаясь сделать хоть один глоток прохладной воды, только сделать этого не позволяют трясущиеся руки, напоминая собой осиновый лист.       — Прости, умоляю, — проговаривает Третьякова, выходя на небольшой балкончик. — Сама не заметила, как отключилась... — в ответ слышится лишь тяжёлый вздох Лауры. Долгое молчание, но женщина, расплывшись в улыбке, все же продолжает:       — Как ты? Как долетела?       — Все хорошо. Спасибо. Ты как? Как агентство? — интересуется Мария, пытаясь перевести тему и отвлечь директора.       — Без тебя тяжелее, чем думалось, — сознается Лукина, едко усмехаясь и делая глоток кое-чего явно крепче простой воды. — Но… Справляемся. В целом. Я скучаю, Маша.       — По мне? Или по сексу с молоденькой подчиненной без обязательств? — с неколебимой серьёзностью спросила Третьякова, сжимая ладонь в кулак. С натужным хрустом выступили белые костяшки. Слишком натянуто. Слишком не хочется сорваться. Но и мучать себя догадками тоже не хочется. Больше. Раньше это совершенно не пугало: Лаура подходила по всем планам, не смущал даже возраст и разница в нем. Только сейчас, когда все достигло апогея, и Мария позволила себе чуточку больше – привязаться – ситуация обострилась.       — Смотря что ты хочешь услышать, — спокойно отвечает Лукина. Опустошенный вмиг стакан с грохотом встречается со столом, но не разбивается, однако даже того достаточно, чтобы девушка дрогнула. Выяснения выяснениями, а совершенно не хотелось, чтобы с женщиной что-то случилось. Особенно в тот момент, когда Третьякова не за двадцать минут езды, а за долгий… Безумно долгий маршрут.       — Правду, — бросает Мария, порядком закипая. Хотелось внятного ответа. Только здесь и сейчас. Стало совершенно все равно, что время близится к четырём утра, а будильник заведён на семь… Это – проходящее. Важно услышать, что их связывает. Важно сделать вывод.       — Правду… — повторяет за подчиненной Лаура, хрипло усмехаясь. — Правда – штука болезненная. В курсе? Что ж, даже если нет, то готовься слушать. У меня было тридцать две ночи. Гребаных тридцать две, дабы осознать, что я до безумия прониклась к человеку, с которым у меня априори ничего не должно быть. Я едва ли не тронулась, когда осознала, что тридцать две ночи подряд думала о тебе. В тридцать третью уже надоело. Надоело думать. Захотелось действовать, — Лукина остановилась, делая глоток, и непонятно: то ли от того, что в горле пересохло, то ли для банальной "храбрости", если излишнее количество промилле в крови, конечно, ее прибавляет. — Будь со мной, Маша. И в чертовом горе. Будь всегда. Будь везде. Если тебя делает счастливой мое общество.       — Безусловно, — отвечает Мария, даже не задумываясь. — Но делает ли тебя – вот в чем вопрос.       — Даже не думай об этом. Я всегда без колебаний выберу тебя. В любой ситуации.       — Я… Зависима от тебя.       — Кажется, это взаимно, — ухмыляется Лаура, после чего дамы продолжают разговор. Час, два… Даже они сами не знают, сколько. Третьякова пропустила будильник. Первый, второй, девятый… И едва ли успела на показ. Стоило ли оно того? Безусловно…