Пройти по краю

***

Сидя на террасе своего дома в Маналапане* легче всего размышлять о прошлом. Лёгкий бриз, крики чаек, шум прибоя, закат, «Маргарита». О жизни, которой осталось от силы полгода, думать не хотелось. Волдеморт всё-таки догнал меня: на месте выбитого крестража образовалась опухоль, которая оплела своими черными щупальцами весь мозг. Первым засбоило зрение, потом появился тремор рук, начала шалить магия: то «люмосом» ослепит, то «алохомора» не выходит. Скоро придут боль и галлюцинации — и тогда уже легче будет заавадиться, чем терпеть. Я умел терпеть боль. Но сколько можно? Да и зачем? Почему-то думалось больше о прошлом: опять полезли наружу ночными кошмарами воспоминания о детстве, о проклятой войне, мысли о великих безумных манипуляторах и их послушных марионетках, о своей роли в этом бесконечном танце со Смертью и о безрассудной больной любви, которая никак не отпускала из своих безжалостных когтей мое измученное сердце. Я и раньше иногда думал, что было бы, если бы я остался там, в Англии, с Северусом? И сам прогонял эти мысли: плохо было бы. Не было бы моря, бриза, спокойных радостей с Арленом, семьи бы не было, да и я сам наверняка давно бы уже кончился — Магическая Англия и Северус с лёгкостью и энтузиазмом доламывали то, что не смогли сломать Дамблдор и Волдеморт. Тогда, 17 лет назад, я сбежал только благодаря злобным гоблинам, сбежал, как подраный, загоняемый на флажки, волк. Друзья и знакомые отвернулись за связь со Снейпом: Уизли с Грейнджер оскорбились отказом жениться на Джинни, у Кингсли на меня были какие-то свои планы, в которые связь Героя с сомнительной репутации шпионом не входила. Андромеда с Тедди уехала в Америку через месяц после победы — с новой власти сталось бы объявить сына метаморфомага и оборотня темным существом или животным, — а больше, как оказалось, никого у меня и не было. Самому Снейпу эта наша связь нужна была, как взрыв в котле Лонгботтома. Это потом я понял, что все произошедшее было логичным развитием событий и их бесславным финалом. Я влюбился в мечту, в воспоминание, в остроумного и ехидного гения Принца-Полукровки, первой истеричной любовью подростка, которому так засрали мозги высшим благом, что мне нужно было зацепиться хоть за что-то личное, эгоистичное, мое. Меня не отвратило даже раскрытие тайны личности; убийство Дамблдора только добавило страданий несчастной любви, а на просмотренных воспоминаниях в ночь Битвы мечта слилась с реальным человеком — и отключила последние мозги. Глупый, глупый Гарри, мало тебя жизнь пинала? Я отправил Северуса порталом в Мунго, посмотрел его воспоминания и пошел умирать. Лучше бы я и правда умер там, в лесу, и разбирались бы маги Англии с результатом своего равнодушия к сиротам сами. Если бы я мог все переиграть, если бы знал заранее, что меня вели на убой — я бы свалил из этого дерьма сразу после смерти Дамблдора. Или подружился с Томом — я бы смог: у нас было много, много общего. Страшно сейчас признавать, но Том был прав, когда говорил, что никто не испытывает ко мне любви, чтобы с готовностью закрыть меня своим телом от его заклятий. А я закрыл собой всех, я умер за них. Сейчас смешно, но тогда мне было невыносимо больно от того, что Малфои — эти лощеные надменные аристократы — оказались в итоге единственными действительно благодарными людьми. От Снейпа слова благодарности звучали оскорблениями. Они и были оскорблениями. Но в розовом мареве любовного угара я терпел все: в конце концов, я же полюбил именно эту злоязыкую ядовитую гадину, которая переварила даже яд Нагайны. С чего бы удивляться, что он не клубкопух? Я бы и дальше терпел оскорбления, унижения, тычки и пренебрежение даже в постели. Для меня это было в порядке вещей, привычкой: я не понимал, что это неправильно, что так нельзя. Неизвестно сколько бы еще продолжались наши больные отношения, наверное, меня бы они уничтожили — я почти уверен в этом. Но Снейп перешёл черту: вернувшись под Рождество от Малфоев, изрядно накачанный огневиски, он сначала избил меня до бессознательного состояния, потом связал, и жестоко насиловал почти сутки, вымещая на мне злобу, подробно рассказывая как он ненавидит тупые пророчества пьяных шарлатанок, Волдеморта, Дамблдора, моего недоброй памяти папашу со всеми мародерами и меня самого — за мою щенячью бесполезную любовь, за неуместную дерзость, за такую же неуместную покорность. В какой-то момент сознание помутилось от боли, и мне стало казаться, что я опять маленький ребенок — это дядя Вернон бьет меня ремнем, насилует и говорит, что я никчемный мальчишка, пиявка, камень на шее. Семь раз выстоять против Волдеморта в разных ипостасях, но о пощаде молить любимого человека — какая ирония! Когда Снейп наконец отвязал меня и куда-то усвистал в фирменном вихре мантии, у меня только и хватило сил выползти из негостеприимного дома, окончательно ставшего для меня пыточной, и позвать Кричера. Домовик перенес мою тушку на Гриммо, и приказ закрыть доступ в дом ото всех абсолютно я отдал уже теряя сознание. Прометавшись в лихорадке полторы недели, я постепенно начал выздоравливать, но тяги к жизни не было, и я наверняка так бы и подох в этом старом проклятом доме, если бы настырный домовик не дёрнул к родовому гобелену, на котором от моего имени закручивался новый усик с почкой. Это ошеломило до изумления — и мое имя, и новый росток. А ещё Вальбурга, внезапно оказавшаяся адекватной, подробно объяснила, почему мы все — идиоты и грязнокровки, какой великий дар Магии — мужская беременность, последний случай которой был зафиксирован чуть ли не триста лет назад, и что теперь надо делать, чтобы не вляпаться в дерьмо ещё больше. И я собрался было к гоблинам, но за завтраком Кричер подсунул мне «Ежедневный пророк», заголовки которого пестрели новыми домыслами Риты Скитер в мой адрес, новыми интервью с рыжей семейкой и утверждениями, что меня срочно в Мунго надо сдать, на опыты — не сошел ли с ума наш Герой и Национальное достояние, или это Снейп его амортенцией напоил? Это стало последней каплей. Снейп-то напоил, только не амортенцией, а какой-то экспериментальной смесью из дневников Слизерина, которые я сам же и переводил с парселтанга для любимого, да еще и редкие ингредиенты покупал. Послушная лабораторная крыска из меня получилась. К гоблинам я пошел под мантией-невидимкой, хотя, видит Магия, я не знаю, как она оказалась у меня — от Снейпа Кричер меня забрал в одной простыне. Зеленошкурые ублюдки изрядно поглумились, но после продолжительного торга — спасибо Вальбурге за науку! — я возместил только треть от ущерба банку, оставив прочие две трети выбивать из Уизли и Грейнджер, которая к тому времени уже тоже стала Уизли. Мои деньги ещё пригодятся моему ребенку. Оставшиеся средства я разделил на две части: одну приказал пустить в оборот, а вторую перевести в американский филиал Гринготтса. Гоблины за существенно дополнительную плату помогли и со сменой имени на Тэйрти Спенсер Уэллс, и с маггловскими документами, и с вариантами проживания в Америке. В последний момент я вспомнил про семью тети Петуньи, обменял галлеоны на сто шестьдесят тысяч фунтов и написал прощальное письмо, мол, уехал и не вернусь, спасибо за крышу над головой и корку хлеба. Ещё одно распоряжение касалось могилы родителей: уход и цветы на памятные даты. Забрав портрет Вальбурги, которая ради такого дела отменила фамильные чары приклеивания, и запечатав дом, я с радостью пересёк пограничный контроль в Хитроу и даже в иллюминатор не смотрел на взлете. Больше меня в Англии ничего не держало.

***

Первые два года в Америке было сложно. Сначала беременность, во время которой я почти стал сквибом с магическими выбросами — магия не слушалась совсем. Через гоблинов мне нашли целителя, который вел мою беременность, получив разрешение на публикацию наблюдений при условии сохранения тайны пациента: «Вы понимаете, что это уникальный случай! Вы сможете воспроизвести эти записи Слизерина?». Воспроизвести не смог, но воспоминания достать удалось. Увы, записи были неполными, видимо Снейп их как-то доработал или все дело было в коктейле моей крови, но зелья для мужской беременности до сих пор не существует. В положенный срок родился мой прекрасный Арлен*, заботы о младенце отнимали все силы, время и мысли — даже с помощью Кричера я не справлялся, тревожно вскакивая на каждый писк. Пока в какой-то момент не рухнул и не проспал двое суток. Сначала до меня добрался целитель и устроил мне выволочку, что надо себя беречь и на себе не экономить, потом добавила Вальбурга. Итогом разговора стало оформление домашнего обучения и найм репетиторов и няни — для Арлена. Всё-таки жизнь в Америке с деньгами это не то же самое, что жизнь в Англии без денег. Следующим потрясением был тот факт, что я — зельевар-интуит: способен на гениальные открытия, торю, но в процессе не понимаю как и что варю, не умею записать процесс изготовления зелья. В Хогвартсе мой талант никогда бы не обнаружили — работа по известным алгоритмам, со Снейпом за спиной, не имела ни единого шанса. Я мог сварить зелье по рецепту, но только если меня никто не отвлекал. Через своего целителя я познакомился с Марком Гербертом и, оформив совместный проект, мы начали разработку новых зелий: я творил, Марк — фиксировал этапы варки и записывал рецепт. Иногда приходилось использовать колдокамеры для пошагового разбора. Особое признание мы получили, заняв нишу зелий для детей — с улучшенными вкусами, минимальными побочными эффектами и удобной формой выпуска. Творческий тандем Герберт-Уэллс наделал немало шума и вызывал неизменные смешки: на конференциях и конгрессах всегда присутствовал только Марк, что порождало очередной виток шуток про «человека-невидимку» Уэллса. А ещё Марк был первым мужчиной, с которым я оттаял и перестал шарахаться от секса: Марк был нежен, внимателен, и не пробуждал болезненных воспоминаний, но, увы, был абсолютным пассивом в постели и отношениях. А у меня не было сил на роль сильного партнера. В итоге мы прекратили интимные отношения, но дружба наша стала только сильнее. Потом были ещё любовники, но их я уже не подпускал близко: флирт, секс и ничего личного — жизнь в курортном городе эту потребность удовлетворяла в полном объеме. Спустя десять лет на горизонте появился Драко Малфой, который приехал заключать контракт на поставку детской линейки зелий и покупку лицензии на их изготовление, и поначалу не узнал меня: во время беременности, а может из-за отсутствия крестража, я внезапно начал расти вверх и вширь, так что физические нагрузки и диета были теперь неотъемлемой частью жизни, а зрение и прическу я изменил при первой же возможности, тогда же срезал и зашлифовал шрам. Но пронырливый Хорек недаром следил за мной шесть лет: узнал по характерным жестам и глазам — их я прятать не желал. Мы закрыли старый гештальт рукопожатием и с тех пор дружим. Малфою под Непреложный обет и три бутылки текилы я единственному рассказал все о своей жизни, о причинах отъезда и тайне рождения Арлена. Малфой вытребовал разрешение рассказать это Нарциссе под Непреложный: она искренне волновалась из-за моего исчезновения и со Снейпом не общалась — за то, что не уберег и не любил. С Драко и Нарциссой мы регулярно виделись во время их визитов в Америку, но встречи свои не афишировали. И вообще, человек по имени Тэйрти Спенсер Уэллс был действительно человеком-невидимкой для широкой общественности: скандалов за мной не водилось и никакого интереса для журналистов я не представлял. *** Я уже написал завещание, подготовил все документы для Арлена и Марка, оставил распоряжения для гоблинов, письмо для Андромеды и Тедди, с которыми поддерживал связь на расстоянии, поговорил с Вальбургой, утешил Кричера, написал письмо Малфою. Мне предстоял только последний, самый сложный разговор с Арленом и Марком. Я хотел убедить их в правильности моего решения: не доводить себя до крайней степени распада личности, а уйти самому — как когда-то я уходил в лес на встречу с Волдемортом и смертью. Не успел: приступ боли накрыл с небывалой силой. Так меня и нашел Марк — лежащим без сознания в лучах закатного солнца на террасе моего собственного дома в Маналапане, в подсыхающей луже «Маргариты».

***