Право на существование

Резко. Меня швырнуло в реальность. Ударяясь об пол я влетела в сознание, начиная слабо улавливать происходящее вокруг. Перед глазами до сих пор плясали яркие пятна, заставляя жмуриться. Чувствуя под пальцами холодный пол я наконец очнулась от оцепенения. Звуки стали резче, цвета — ярче, а изображение четче. Их в комнате трое. Один стоит около меня, у него трясутся руки. Я вижу это даже слишком отчётливо. Второй только что выронил девушку. Она лежала на полу, скрутившись в комочек, ей было больно. Я подползла к ней и обняла. Её тело показалось мне слишком холодным и хрупким, способным рассыпаться от моих прикосновений. На меня никто даже не обратил внимания. Если бы я сейчас прошла к выходу, даже не заметили. Чувствуя холодные, ставшие уже родными руки на спине, я немного успокоилась. Но дрожь продолжала сковывать тело, не давая сосредоточиться на происходящем в палате. В голове играла взявшаяся ниоткуда музыка, доставляя одновременно боль и успокоение. Третьей оказалась женщина, она стояла в дверях, грозно глядя на притихших громил. Теперь они больше походили на испуганных щенят. Я скривилась от отвращения. —Что вы тут устроили? — раздался холодный, высокий голос. Мой мучитель что то промямлил. Слишком тихо для него. Захотелось расхохотаться, до чего смешной мне показалось все происходящее вокруг. Но стоило мне встретиться взглядом с голубыми, полными ужаса глазами девушки я отмела эти мысли, приказывая себе молчать. —Эти дети нужны мне. Вы уже достаточно наигрались — она подошла ближе. Высокие каблуки бойко цокали по керамическому полу, доставляя неприятные ощущения слуху. Я не могла сосредоточиться на сказанном. Смысл слов не мог дойти до меня через плотный туман, окутывающий голову. —Кто это у нас тут? — пропела она с деланным сюсюканьем. Женщина наклонилась и потрепала меня по голове. Я дернулась, как от удара, её прикосновение — худшее, что могло сейчас произойти. По телу прошла неприятная дрожь, добавляя новые, тошнотворные ощущения. Женщина выпрямилась и поморщилась, глядя на нас с брезгливостью и злобой. Её холодные глаза смотрели прямо в мои. В ту секунду я искренне желала погасить её взгляд навсегда. А в следующую секунду я получила сильный удар в череп. Снова проваливаясь в болезненную темноту я успела подумать о родителях, но тут же меня накрыло жаркой, пылающей чернотой. Я провалилась в бездну собственного сознания. Ощущала своё тело, могла различать звуки за пределами черепной коробки, но не могла шевелиться. Тело не слушалось. Даже дышать удавалось с трудом. Страх медленно расползался по телу, сковывая сознание липкими цепями. Я начала задыхаться. Кажется, меня опять накачали очередной порцией лекарств. Страх заполнил меня от пальцев ног до волос. Каждая клеточка тела ощущала его. Хотелось кричать, закрыть себя изнутри и никогда не выходить. Дикий ужас расползался по всей комнате от меня, окутывая все пространство. Казалось, можно чиркнуть спичкой, и это здание разнесет, как от атомного взрыва. Я билась в своём сознании, пытаясь нащупать выход. Но натыкалась только на очередную боль. Я не знаю, сколько времени я провела, карабкаясь по лабиринтам собственного разума в поисках выхода. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я почувствовала, что цепи спадают с меня, освобождая моё тело и разум. Оцепенение спало. Ко мне вернулась способность здраво мыслить, но в голове до сих пор стоял сладкий туман, перекрывая мысли. Тело плохо слушалось. Меня накачали снотворным, и оно начинало действовать. Только вот спать не хотелось. Хотелось умереть. Мысли о смерти не были чем то новым, но только сейчас на это действительно были причины. Впервые я пожалела, что одна из пыток не убила меня. В ту минуту я искренне завидовала подросткам в подвале. Я повернула голову, отметив при этом что тело стало лучше слушаться. Посмотрела на запястье. Под новыми синяками виднелись порезы. Много. Они выделялись на коже и отпечатывались в сетчатке глаза. Невольно появилась фантомная боль. Хотелось кричать, но из горла вырвался только хрип вместе с кашлем. Который раз я не могла вывести свою боль вместе с криком. Я задыхалась собственным дыханием. Едкий запах взявшийся ниоткуда проникал в легкие и сдавливал их железной хваткой. Я закашлялась, все больше и больше задыхаясь. Тело билось в конвульсиях, доставляя мучения. В комнату кто-то вбежал. Я чувствовала, что меня пытаются привести в чувство, чувствовала уколы. Лекарство, проникающее в кровь. Я не могла провалиться в темноту, оставаясь здесь, я видела, слышала все больше и больше. Сознание то и дело вспыхивало, но снова и снова меркло. Раздался крик. Он резал барабанные перепонки, заставляя сжиматься, только что бы не слышать его. Только через несколько долгих мгновений я поняла, что крик принадлежит мне. Мир съежился до пределов комнаты, в которой я находилась. А затем — до пределов черепной коробки. Я не могла различить ничего за белой пеленой, окутывающей меня. Постепенно, но я теряла связь с телом. Как теряла связь с чувствами, пониманием действительности и реальностью. Кажется, прошло несколько дней с того момента. По крайней мере мне так говорят. С той девушкой нас поселили вместе. Ее зовут Лилия. Странно, что я узнала это только через месяц нашего знакомства. Правда, у нас было не слишком то много времени на разговоры. Нас не запирают. Мы можем ходить везде, где хотим. В пределах клиники, разумеется. Тут держат много таких, как мы. Здесь нас считают больными. Ставят эксперименты, травят, издеваются. Многие прошли через это. Теперь некоторых оставили в покое. Ненадолго. Многие умирают. Мы это узнали, когда забрели в подвал. Множество трупов. Подростки. И не одного взрослого. Почти на всех раны, у некоторых обезображено лицо. И почти всегда выражение сдавливающего горло ужаса на лице. Ужасное зрелище. После, меня несколько дней мучили кошмары. Я просыпалась с горящим телом и полностью белым сознанием, в котором, как куклы висели те трупы. Появлялись фантомные боли в самых различных местах. Кажется, Лиля испытывала тоже самое. Но она никогда не говорила об этом. Только каждый раз, просыпаясь от собственных кошмаров я видела бледное лицо девушки. Стеклянными глазами она смотрела в пустоту, а её губы беззвучно шевелились. С каждым днем я все больше напоминала себе приведение. Бледная, с тусклыми волосами и потрескавшейся кожей, даже глаза не выдавали во мне человека. Их можно было принять за кукольные. Тут было много таких. Каждый раз выходя из комнаты можно встретить подростка в больничной робе. Притихшего, худого и болезненно бледного. Со стеклянными глазами и кожей, превратившейся в глину. Все чаще можно было слышать крики новеньких, даже сквозь толстые стены долетали эти ужасные звуки. Днем и ночью, не давая нормально функционировать. Взрослых мы видели все реже. Они обычно появлялись на втором уровне. У новичков. Всего в клинике пять уровней. На первом живут взрослые, там их спальни и лаборатории. На втором — отбор новичков. Кто выживет, отправляют на третий уровень. Остальных увозят в подвал. На третьем живем мы. Подростки, прошедшие через каторгу, и не сдохнувшие. Таких остаётся немного, но они есть. Четвертый и пятый уровни, уровни управления и трибунала. На нем убивают всех, кто нарушил условия пребывания. Если бы у нас ещё был выбор. Еще был подвал. Там хранили трупы. Двери открывались по отпечатку пальца, занесенного в базу. На окнах решетки. Да даже если бы их не было — клиника ограждена огромной стеной. Выхода не было. Клетка. Всех, кто пытался сбежать ловили и крайне жестоко убивали. Хотя, таких было немного. Даже самые сумасшедшие не рисковали своей жизнью ради бессмысленной надежды. Правда, попадались конченные психи, которых не пугала самая страшная смерть. Наверное, давление стен клиники побудило меня на эти мысли. Но я начала думать о побеге. Думать. Никогда не говорить вслух. Я бы отдала слишком многое за это. Я провела месяц, блуждая по клинике и запоминая все выходы и входы. Месяц возводя в голове огромный план побега, которому, как мне казалось, не дано осуществиться. В моей голове возвышался грандиозный план. О котором никто не знал. И никогда не должны были узнать. Только вот я не учла одну вещь. Я говорю во сне. В ту ночь я опять плохо спала. Дали о себе знать наркотические средства, которыми меня пичкали в большом объеме. Как ни странно, из побочных эффектов был только плохой сон, хотя обычно от таких доз обычные люди сходят с ума. Обычные. Не мы. Для нас наркотики как кофеин, способен взбадривать. Всего то. И вызывать галлюцинации. Еще одна наша аномалия. Их, конечно же, много. Мало, чтобы проводить эксперименты на государственном уровне, но зато более чем достаточно — что бы убивать в частных клиниках. Да, все мы в конечном счёте умираем. Либо от ран, либо, когда им надоедает с нами мучиться — от пули. Первое происходит чаще. Все таки не все подростки могут выдержать ломку костей. Особенно в сознании. Даже такие как мы. Тех, кто выжил — травят наркотиками и лекарствами на третьем уровне. От них не умирают, всего лишь превращаются в жалкое подобие себя. Часто можно услышать крики. Ночные кошмары, галлюцинации, жуткие зрелища. Все это смешивается в голове, доставляя ужасную, невыносимую боль. Она режет тебя как ножом, не давая возможности вычеркнуть все, что привело к ней. Приходится помнить каждую ужасающую деталь, каждый звук, образ. Наркотики только усиливают галлюцинации. Не спастись. Так я думала, пока находилась там. Но со временем я нашла выход. Один выход. Один шанс. Если проиграешь — смерть. Выиграешь — придется всю жизнь играть в прятки. Прятки со смертью. Эта мысль веселила меня. Впервые я чувствовала себя окончательно сошедшей с ума. Тем не менее хотелось рискнуть. Идея взбадривала, разливая по телу адреналин. Даже смерть перестала казаться чем то существенным. Теперь я понимала психов, которые пробовали сбегать. Теперь я тоже не боялась смерти. В ту ночь я все рассказала. Случайно, не осознавая этого. Я находилась в очередном бреду, не осознавая что говорю. Но все изменилось. Теперь и Лиля заразилась мыслями о свободе. Если бы она еще была. Таить больше не было смысла. Медлить тоже. Единственное, я все рассказала ещё одному человеку. Марку. Он старше меня на два года, и сюда попал на неделю раньше нас. Мы жили в соседних комнатах. Он умел выбираться из самых сложных ситуаций. Удача любила этого мальчишку. Только вот покинула его в тот день, когда пошла облава. И мне было его жаль. Он не на секунду не терял чувства юмора. Меня всегда поражало, что в самых отвратительных ситуациях он мог найти что то хорошее. Он любил жизнь, как не любил её никто. Даже будучи запертым в клетке он не терял надежды и веры. Это восхищало. Он стал нам хорошим другом за это время. И я очень хотела чтобы и у него была свобода. Хотя бы надежда на свободу. Он воспринял мою идею, как безумие. Впервые я увидела в его глазах сомнение, а вместе с этим и страх. Мне так и не удалось его переубедить. В тот момент я слишком остро поняла, насколько люди бояться смерти. С Лилей мы не разговаривали на эту тему. Хоть за нами и перестали тщательно следить, это было слишком опасно. Никому из нас не хотелось лишаться жизни раньше времени. Только взгляды, невнятный шёпот. Этого хватало. Мы научились понимать друг друга без слов. Это могло быть романтично, если бы не обстоятельства, заставлявшие нас молчать. Я видела блеск её глаз, когда она смотрела в окно. Даже знала, о чем она думает. И не мешала ей, молча наблюдая. Сама же я не могла позволить себе мечтать о жизни за пределами клиники. Мне казалось это чистой воды самоубийством. Эти мысли убили бы меня, а заодно и Лилю, которая с каждым днем все больше и больше расцветала. Я боялась, что она нас выдаст, что среди бесчувственных приведений, один живой человек быстро привлечёт к себе внимание. Но этого не происходило. Такое впечатление, что про нас совсем забыли. Это не могло не радовать. Только липкий комочек страха прочно обосновался у меня в животе, то и дело сдавливая горло своими цепями. Я боялась.