The Wicked Stepmother

Этим воскресным утром Эмма горько пожалела, что на выходных у нее не было уроков и, вопреки ожиданиям, она не попала под домашний арест. Несмотря ни на что она хорошо понимала — от самой себя ей никуда не деться. Происходящее было так тяжело для ее восприятия, что ей казалась, она была, словно в бреду. При взгляде на первую попавшуюся стену она представляла, как Реджина с силой прижимает ее к ней, при виде фургона с мороженым она фантазировала, что Реджина проводит мороженым по ее телу, глядя на кухонный стол перед глазами замелькали картинки, как Реджина надавливает ей куда-то между лопаток, заставляя лечь на него грудью… Так что прогулка в «Бабушку» вполне могла бы помочь ей отвлечься. Подойдя к зданию кафе, Эмма решила пока не заходить внутрь, усаживаясь за один из столиков на улице. Стараясь придать собственному телу невозмутимый вид, Эмма надеялась, окружающие просто сочтут ее обычной посетительницей. Ей не очень-то хотелось, чтобы хоть одна живая душа заметила, как она пощипывает себя за бедра в попытке избавиться от мыслей о Реджине. О Руби. О своей роли в отношениях Реджины и Руби. Через окно Эмма видела — в закусочной было довольно немноголюдно. Руби больше времени проводила за уборкой, чем за обслуживанием посетителей. Ее укороченная форма и кожаный ошейник были бесполезно растрачены на нескольких рабочих, которые пропустили завтрак и спешили поесть в свой обеденный перерыв. Когда все было убрано, Руби облокотилась на стойку и уставилась куда-то по другую сторону улицы. Эмма видела, как бабушка спросила ее, не хочет ли она присесть и отдохнуть, на что Руби отрицательно покачала головой. Эмма наблюдала, как бабушка направляется к выходу опустевшей закусочной. До этого она уже успела закрыть кассу, отдать Руби ключи и прочитать ей поучительную лекцию. С чувством выполненного долга бабушка покинула кафе. Руби закрыла за ней дверь и достала из своего фартука какой-то конверт. Она открыла его и заглянула внутрь, жадно оглядывая содержимое. Казалось, при взгляде на конверт ее щеки слегка покраснели. Эмма вдруг почувствовала, словно неведомая сила подняла ее на ноги, провела по дорожке и положила ее руку на стеклянную дверь, как раз туда, где висела табличка «Закрыто», не позволяя ей передумать. Убрав конверт обратно в карман, с нечитаемым выражением лица Руби подошла к двери и впустила Эмму внутрь. — Ты сказала, нам надо поговорить. — Эмма села в одну из кабинок, неловко вжимаясь в сиденье. Руби сжала руки в кулаки. — Да. Хочешь чего-нибудь поесть? Я могу приготовить немного яиц. Бесплатно. — Я не голодна. Так, о чем ты хотела рассказать? Руби села напротив нее, неловко заправляя прядь волос за ухо. — Честно говоря, я не знаю. Может, для начала, ты хочешь… поделиться своими чувствами? — Как будто я пишу гребанное эссе по литературе? — ощетинилась Эмма. — Я просто хочу знать… ты собираешься рассказывать кому-то о том, что ты видела, черт возьми? — огрызнулась Руби. — Нет! –Эмма возмущенно покачала головой. Это было просто немыслимо. — Я бы никогда не поступила так с Реджиной… Ты сказала ей, что видела меня? — Нет, — ответила Руби, откидывая волосы на спину. — Ей бы это не понравилось. — Хорошо. — Эмма кивнула сама себе, а затем положила подбородок на руки, скрывая мелкую дрожь. — Итак, я ничего не расскажу, ты ничего не расскажешь. Так что… ну, я пойду? Уголок ее губ дернулся, когда она сжала между пальцев тонкую прядь темных волос и начала накручивать их на палец. — Я думала, тебе будет любопытно, — небрежно упомянула Руби. — Любопытно? — Узнать больше о нас. Мне казалось, у тебя должны возникнуть вопросы. Эмма почувствовала, как у нее отвисла челюсть. — На самом деле да. — Я расскажу тебе всё, мне нечего стыдиться. — О Реджине? При этом имени Руби пронзила легкая дрожь, но она сразу же взяла себя в руки и решительно кивнула. — Да. — И ты расскажешь, как вы двое… проводите время вместе? Руби напряженно покусывала губу, после чего откинула непослушные волосы с лица и тяжело выдохнула. — Можешь спрашивать меня о чём угодно. — С чего все началось? — недоверчиво и одновременно взволнованно спросила Эмма. — С музея. — Руби напряженно откинулась назад, облокачиваясь на спинку диванчика. — Помнишь ту выставку для взрослых несколько лет назад? Был такой скандал, вот я и решила пойти. До сих пор не могу поверить, что меня туда впустили. Я искренне не понимала, почему люди возражали этим картинам. На них ведь были просто люди! Но некоторые… да, это я могла понять. Некоторые картины заставляли меня чувствовать что-то глубоко внутри. Заставляли задуматься о боли и удовольствии. А одна вообще, как будто прикасалась ко мне. Это было восхитительно, я даже приобрела копию. Я прячу её в своей комнате, но иногда достаю и подолгу ею любуюсь. Когда я одна, я имею в виду. Руби мечтательно прикрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. — На этой картине изображена женщина. Она не голая, но ее одежда плотно облегает все тело. Ее руки спрятаны за спину, и неясно — они связаны, или она просто так их держит. На её шее тоже веревка, но она не выглядит как поводок или петля. Скорее, как… шёлк. Чтобы эта девушка не дышала, когда ей не положено дышать. А её глаза закрыты повязкой, и всё, что можно увидеть — ее губы. Они приоткрыты, поэтому складывается впечатление, что… я вижу её стон. — Она выглядит такой красивой, Эмма. Я не могу это объяснить… Может, художник хотел показать ее боль, но я точно могу сказать, что она испытывает удовольствие. Она хотела почувствовать это. — Ты долго смотрела на нее? Там, в музее. — Достаточно долго, чтобы Реджина обратила на это внимание. Она даже принесла мне воды. У меня пересохло в горле, и она каким-то образом заметила это. Она заговорила со мной, сказала, как ей приятно видеть, что подрастающее поколение интересуется искусством. Уже тогда я восхищалась ею. Я просто шагала за ней следом, пока мы бродили по музею, не обращая внимания на зевак. Она спросила, что я чувствую при взгляде на ту картину. Я тогда училась в средней школе и написала достаточно сочинений, чтобы рассуждать об угнетении женщин и умении постоять за себя. И она сказала… «Это очень проницательно. Должна сказать, меня это очень возбуждает.» Эмма сглотнула. — И тогда она впервые прикоснулась к тебе? — Нет. Не совсем. Она сказала, у нее уже есть эта коллекция, и, если я захочу, Она с удовольствием мне её покажет. Я… я понимала, что это неправильно. Нет, не неправильно… так бы сказали люди, но это определенно не было неправильно. Я знала, что многие этого не одобрят. Наверное, поэтому я и согласилась. И только тогда Реджина ко мне прикоснулась. Она просто взяла мою руку в свою и легонько сжала, — Руби покачала головой, разрывая зрительный контакт. — Это звучит довольно мило, но Реджина умеет быть подавляющей. Ты знаешь, верно? Ты знаешь, какой Она может быть. — Держа мою руку в своей, Реджина провела большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Было ощущение, что всю свою жизнь я была одна, даже не осознавая этого, а теперь все изменилось. — На следующее утро я отправилась в её особняк. Я всю ночь хотела это сделать, но продолжала лежать в постели, не в силах сделать и шагу. Я говорила себе, что просто не могу заснуть, что это всего лишь бессонница, или что-то в этом роде. Когда взошло солнце, я пошла в ее дом. Руби прикусила губу. Несколько мгновений она тяжело дышала, отводя взгляд от глаз Эммы. Она внимательно смотрела в окно, словно пыталась разглядеть кого-то, кто мог бы пробраться и подслушать их. — Ты не могла думать ни о чем другом? — почти угрюмо спросила Эмма. Руби снова посмотрела на нее. Ее взгляд был опьяняющим, возбужденным, непристойным и одновременно раскаивающимся. Она сожалела совсем не о том, что все это случилось. Она сожалела о том, что этого не произошло раньше. — Ни о ком другом, — ответила Руби. — Я видела много ее картин. Они не выглядят такими уж эротичными, если не знаешь, на что смотреть. Но они как будто сами говорили со мной. Я видела то, что они хотели мне сказать. Она показала мне свою частную коллекцию. Внизу, в подвале, — Руби провела рукой по лицу, стирая со лба капельки пота. — Она была такой нежной. Не то, чтобы она прикасалась ко мне, нет. Но то, как она говорила со мной, смотрела на меня… Я привыкла, что меня осуждают. За то, как я одеваюсь, как говорю и веду себя. Никто никогда не слушал меня по-настоящему. Мне приходилось кричать, чтобы на меня обратили внимание. Но не с Ней. Она правда слушала. Эмма вздохнула одновременно с Руби. — Она понимала тебя. — Она была частью меня, — настаивала Руби. — Она была частью меня, а я была частью её, — Руби встала, повернулась и почти выскользнула из кабинки, но в последний момент остановилась. — Ты уверена, что тебе ничего не нужно? Может, стакан воды? — Давай ты лучше закончишь рассказ. Руби обреченно села обратно. — Ты видела коллекцию? — Нет. Ты же знаешь, что нет. — Это поистине невероятная вещь. На тех картинах были просто красивые люди, которые наслаждались собой. Я понимала это, ты бы тоже поняла, но многие увидели бы там только непристойности. Груди, члены, плети, страсть… Но всё это было просто частью картин. — Просто часть жизни, — шокировано добавила Эмма. — Да. Да, — Руби стукнула рукой по столу. — Реджина отвела меня обратно наверх и показала мне несколько своих собственных фотографий в своем кабинете. Она была многообещающим фотографом, вот как она предпочитала называть себя. И на её кадрах были не груди и задницы, а закаты и природа. Ты сама знаешь, каким красивым может быть этот город. Она делала его похожим на сказку. — Красота повсюду, мисс Лукас. Вам просто нужно видеть её. — Это то, что я здесь делаю? Ищу красоту? — Возможно, это я ищу. В конце концов, кажется, я её нашла. Наконец-то. Эмма посмотрела на руку Руби, лежащую на столе. Она была ближе к ней, чем раньше. В ней было что-то заманчивое. Что-то любопытное. Прикасалась ли она к Реджине? Входила в нее? Целовала ли ее Реджина, посасывала пальцы, проводила ею по лицу? — Когда вы впервые поцеловались? — Позже. Гораздо позже. Она заставила меня ждать этого поцелуя. Она знала, что с каждым днем я желала Её все сильнее. На закате того дня она спросила меня, не хочу ли я Её сфотографировать, пока солнце ещё не зашло. Она разрешила мне воспользоваться своей камерой. На Реджине было то платье, ты знаешь, от Alexander McQueen, кажется. Красное, с черным узором. Она позировала мне, танцевала, корчила рожицы. В этом не было ничего непристойного, но мы обе тогда что-то почувствовали. Когда я смотрела на Неё через объектив в тот день, я осознала, насколько сильно влюбилась. — Я вернулась позже, чтобы посмотреть фотографии. Оказалось, Реджина вставила одну из них в рамку и отдала её мне. Я храню её вместе с картиной, но собираюсь выставить ее на самом видном месте, когда съеду от бабушки. На той фотографии Реджина выглядит как богиня. — Она всегда выглядит как богиня, — слегка рассержено заметила Эмма. — Удивительно, как другие этого не замечают, — согласилась Руби. — На этот раз Она попросила меня попозировать для неё. Как я могла отказать? Поначалу я чувствовала себя довольно неловко — пыталась флиртовать с Ней на камеру, задирала рубашку, играла с волосами, ну, ты понимаешь. Она ничего не говорила, но я точно знала, что она тоже получает от этого удовольствие. В следующий раз, когда Реджина пришла поужинать в закусочную, она поделилась тем, что планирует еще одну фотосессию. Она предложила мне пойти в место, которое она заприметила, и опробовать её новую камеру. Она даже захотела купить мне какую-то особенную одежду для этого, и отвела меня в бутик. Я попросила её тоже кое-что примерить. Помнишь тот шарф, который она иногда носит? Это я его купила. Но все мои платья купила она. — И ты хранишь их вместе с той картиной? — поинтересовалась Эмма. — И ее фотографией? — Что-то в том роде. Об одном из них мне даже пришлось солгать, я убедила бабушку, что копила на него деньги. Я почти никогда не врала ей раньше — в основном она просто никогда меня не спрашивала. Но оно действительно мне нравится. Это то самое платье, в котором Реджина фотографировала меня. Иногда мне кажется, если я долго не буду ощущать его на своей коже, оно просто… исчезнет. — Куда вы отправились? — Мы пошли к реке. Через несколько миль за старым платным мостом есть лагуна. Она уговорила меня войти в нее прямо в новом платье, — Руби счастливо улыбнулась. Эмма попыталась вспомнить, видела ли она такое раньше. Это казалось почти личным. — Мне пришлось приподнять его и зайти в воду по колено, и Реджина сфотографировала меня прямо там. Так она меня видела. — Она продолжала фотографировать тебя. — Да, — Руби положила свою ладонь поверх руки Эммы, и это ощущалось таким… правильным. — Я знаю, какой окружающие меня считают. Дешевкой. Приманкой для педофилов. Распутной девкой. Но когда Реджина фотографировала меня, я действительно чувствовала себя красивой. — Ты на самом деле красивая, — заметила Эмма. — Не в этом смысле. На тех фотографиях я выглядела как… — взгляд Руби возбужденно помутнел, а голос стал на октаву ниже, — Елена Троянская. Клеопатра. Анжелина Джоли. Вот, взгляни сама, я принесла с собой несколько кадров. Руби потянулась под стол, к своему маленькому, обтягивающему бедра, фартуку. Из переднего кармана она достала конверт и вложила его в руки Эммы. Чуть дрожащими руками Эмма открыла конверт. Она ясно представляла, как Руби разглядывает его содержимое снова и снова. Эмма неспешно выудила из конверта толстую стопку фотографий. На нескольких первых была только Руби в своем наряде официантки, но на фотографиях она выглядела более скромно. Возможно, дело было в том, что, когда они были сняты, Руби чувствовала себя гораздо более застенчивой и неловкой. С каждым новым кадром Руби всё больше привыкала к камере. Она принимала девчачьи позы, делала жест рок-звезды, играла на своей ноге, как на гитаре. Эмма легко могла представить Реджину по другую сторону объектива, дарующую Руби легкую улыбку и со смехом подбадривающую её. Дальше последовало несколько черно-белых фотографий. Они казались более профессиональными, чем те, что Эмма видела ранее. Реджина была поистине прекрасным фотографом. На этих кадрах Руби была облачена в мужской костюм, подогнанный под её изгибы. Она казалась более серьезной, хотя были и такие кадры, где Руби смеется, жестикулируя женщине за камерой. — Да ладно. — Расслабься. — Поиграй со мной. Отдайся моей камере. Кто бы мог подумать, на одной из фотографий она даже как будто висела на собственном галстуке. На следующем фото галстук уже выходил за границы изображения. Наверное, его придерживал фотограф. Реджина. Поднимая взгляд на лицо Руби, Эмма осознала, что та пристально её рассматривает. Руби очень терпеливо чего-то ждала. Эмма перешла к следующей фотографии, все еще оглядываясь на Руби. Это была та самая лагуна, а на Руби было платье. Оно было потрясающим, красного и черного цветов, гладкое и облегающее, со вставками из кожи. Казалось, оно было олицетворением нарядов Реджины, когда она была в их возрасте. Платье принцессы. На первой фотографии даже сама Руби, казалось, изумилась тому, как хорошо оно смотрится на ней. На следующих кадрах она выглядела чуть иначе, Реджина явно дала ей несколько наставлений. Теперь Руби выглядела богоподобной. Неприступной. Непроницаемой. Бесплотной. Войдя в воду, она была русалкой, пришедшей на грешную землю. Следующая фотография была сделана с помощью таймера. Руби и Реджина сидели в машине, на которой Мадам Мэр обычно ездила по делам. Реджина трепетно вытирала полотенцем босые ноги Руби. Руби смеялась, наверное, от щекотки, на что Реджина коварно ухмылялась. На фото они выглядели, как два настолько близких человека, что способны разговаривать без слов, более в них не нуждаясь. — Вы — богиня, мисс Лукас. Даже если кто-то говорит вам обратное. — Да ладно. Если кто-то здесь и богиня, это точно… не я. — Я не богиня. На самом деле, я бы предпочла быть Дьяволом. Это кажется гораздо более интригующим. Дальше изображения переместились в особняк Реджины. На фоне залитой солнцем комнаты стояла Руби, облаченная в джинсы и майку, темный лифчик просвечивался сквозь неплотную ткань, а под чуть спущенными джинсами не было видно трусиков. На ней было больше одежды, чем она обычно носила в своё рабочее время в закусочной, но кадр почему-то казался более откровенным. Интимным. Эмма инстинктивно подняла голову, поглядывая, смотрит ли на неё Руби, и сразу же поймала её хищный взгляд. Эмма заметила, как язык Руби неспешно скользнул меж пухлыми губами. Это заставило её снова вернуть свой взор фотографиям. Теперь освещение выглядело искусственным, профессионально созданным Реджиной. Оно отбрасывало резкие тени на тело Руби, скрывая девушку за ними. Из одежды на Руби были лишь тени и нижнее белье. Иногда пиджаки, прозрачные ночные рубашки, корсеты, шелковые халаты и еще куча вещей, названия которых Эмма не знала. У Реджины, казалось, было безумное разнообразие нижнего белья, и каждый элемент подходил Руби как нельзя лучше. Её тело словно было создано для греха, как сказала бы Мэри-Маргарет. На следующем кадре на Руби вообще ничего не было. Её снимали вблизи, вбирая всё великолепие, чтобы позже отобразить его на бездушном кусочке картона. Камера улавливала острые черты её лица, утонченные руки, восхитительные длинные ноги… Изящная рука стыдливо прикрывала её грудь, промежность тоже скрывалась за длинными холёными пальчиками. Только её попа была эффектно выставлена на обозрение камеры, совершенно ничем не скрытая. А ее губы были великолепно разомкнуты, прямо как у той девушки с её картины. — Сначала она сделала это сама, — как бы невзначай упомянула Руби. — Я чувствовала себя довольно неловко, и, чтобы помочь мне расслабиться, она тоже сняла с себя одежду. Я до сих пор помню… В тот день на ней был красный лифчик и трусики из того же комплекта. Реджина выглядела так чертовски сексуально, я даже подумала, Она всегда носит такое изысканное белье под всеми этими стильными костюмами. Это меня и подтолкнуло — осознание того, что я тоже всё время была как будто обнажена. Рядом с ней, я имею в виду. Эмма перешла к следующей фотографии, последней. На ней была изображена Реджина, и даже в одном нижнем белье она выглядела величественно. Её шею обрамляло колье, руки были плотно вдеты в длинные перчатки, а высокие сапоги подчеркивали истинную красоту её изящных ног. Весь её наряд, помимо драгоценного колье, был создан из чёрной блестящей кожи, а в руке она сжимала длинную плеть. — И тогда ты поцеловала её, — тихо сказала Эмма. Будь она на её месте, она бы точно поцеловала. — Нет, — Руби осторожно вытащила фотографии из ослабевших пальцев Эммы. Она аккуратно сложила их обратно в конверт, осторожно прикасаясь к ним, почти нежно. — Только после окончания школы я по-настоящему… — Руби крепко сжала конверт с собственническим выражением лица. — В день выпускного Она фотографировала меня, когда я выступала на сцене. Это казалось таким невинным, другие тоже фотографировали. Но Реджина смотрела прямо мне в глаза, так повелительно и пристально, что у меня перехватывало дыхание. Я едва могла говорить, я думала, мне не хватит сил даже удержать в руках свой аттестат. Я буквально чувствовала, как с меня стекает пот. Я чувствовала, как влага касается моей груди, стекая вниз, между моих ног. Когда официальная церемония закончилась, все остальные ушли на вечеринку, но я увидела машину Реджины за углом и больше не могла ничего с собой поделать. Она просто стояла и смотрела на меня… — голос Руби дрогнул, — и я пошла к ней. — Ты знала, что произойдет той ночью? — спросила Эмма, уже догадываясь о событиях. В глубине души она знала. — Часть меня, — Руби довольно ухмыльнулась. — Я чувствовала себя так хорошо наедине с Ней. У всех моих друзей была выпивка и танцы, а у меня была Реджина. Я чувствовала себя особенной, я была самой особенной. Мы поехали в её особняк, и я даже не сказала об этом бабушке, ну, как всегда. Наверное, ей оставалось думать, что я развлекаюсь на вечеринке со всеми остальными. Реджина открыла бутылку шампанского, и даже показала мне, как правильно его пить. Сначала надо вдохнуть его аромат, потом произнести тост, и только тогда выпить. Медленно. Не то, что дешевое пиво. Она сказала что-то о том, что было бы неплохо избавить меня от этого захудалого платья. А потом взяла меня за руку и заставила следовать за собой. В комнате, куда она меня привела, было потрясающее зеркало в стиле Марии Антуанетты. Одного взгляда на свое отражение хватило, чтобы понять, какой Реджина видит меня, никогда раньше я не смотрела на себя так. В том зеркале я впервые увидела в себе женщину. — Что она сказала тебе? — отчаянно спросила Эмма. Она обязана была знать. Руби закрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. Она не хотела делиться этим. Это было слишком личное, слишком её. — Итак, моя любимица… кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — Вообще-то я думала, что уже выросла. — Не совсем… ты ведь ещё не стала женщиной? Если бы это случилось, ты бы не работала до сих пор в бабушкиной закусочной. — Я не знаю… В любом случае я обязательно выберу что-то для себя. — Ты никогда не думала стать шлюхой? — Ч-что? — Если бы ты была шлюхой, я бы прямо сейчас дала тебе немного денег и как следует трахнула. Я бы оттрахала тебя так сильно, Руби. Заставила бы кончать снова и снова. Я бы сделала тебя своей. — Я смотрела в зеркало, — хрипло сказала Руби. — Все ощущалось так, словно всё это происходило с кем-то другим. Мне приходилось повторять себе, что это действительно происходит со мной. Я видела, как она подошла ко мне и сбросила платье с моих плеч. У меня было достаточно времени, чтобы остановить её, но с каждым обнажившимся сантиметром собственной кожи я хотела этого всё больше и больше. Следом за платьем на пол соскользнул и мой лифчик. И только тогда, когда единственной одеждой на мне остались трусики, она поцеловала меня. — Как это было? — Невероятно. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было… идеально. Она сразу же лишила меня последнего клочка одежды, обняла меня со спины и обхватила рукой мое горло. Но другой рукой, Эмма… другой рукой… я очень хорошо могла видеть её в зеркало. — Смотри на себя, Руби, не смей отводить взгляд. Смотри, как ты стонешь, как вздымается твоя грудь и дрожат ноги, как у хорошей маленькой шлюшки. Ты блядь, Руби. Ты моя личная блядь. — Она была нежной? — прямо спросила Эмма. Ей казалось, первый раз всегда обязан быть нежным. Руби дико улыбнулась ей, отчаянно, дерзко скаля зубы. — О, нет. Она была грубой со мной, понимала, что я не сломаюсь. На следующий день я проснулась в синяках. Она оставила отметины, чтобы я помнила. Мне пришлось перестать открыто одеваться, чтобы никто не догадался. Но всё это значило гораздо больше. Я больше не была шлюхой, тусовщицей или кем меня привыкли считать окружающие. С того момента я стала частью Реджины. И ничто из того, что мы когда-либо делали, никогда не было неправильным или грязным. Руби вздохнула, потирая виски. — После того дня я чувствовала себя так, будто… заново потеряла девственность, но на этот раз я не была разочарована. Это ощущалось самым правильным, что я когда-либо чувствовала. На этот раз мой мир действительно изменился, — Руби снова потянулась вниз, к карману своего фартука. — На следующий день я получила письмо от Реджины. Это был контракт. Руби положила лист бумаги на стол и протянула его Эмме. Их руки на мгновение соприкоснулись, когда она взяла его и расправила между ладоней. Эмма внимательно вглядывалась в слова. Ладонь Руби встретились под столом с ее собственной, но она не смогла заставить себя поднять глаза. Она почувствовала, как нога Руби в шелковистом чулке пробежала по ее ноге. Эмма неосознанно чуть раздвинула ноги, когда Руби поднялась выше. Она не сомкнула их, когда пальцы Руби лаская пробежали по внутренней поверхности ее бедра. Я, Руби Лукас, в здравом уме и трезвой памяти, отдаю свою волю и тело в подчинение Реджине Миллс, которая вольна использовать их по своему усмотрению для удовлетворения своих желаний. Более того, Её забота и контроль помогут мне стать лучшей женщиной и любовницей, а также станут залогом моего личного удовольствия. Таким образом, Ей позволено: • Распоряжаться моим временем, навыками и услугами в любое удобное для Нее время; • Беспрепятственно пользоваться моим телом в любое время и в любом месте по Её выбору и с любыми лицами, которых она сочтёт достойными; • Фотографировать или снимать меня так, как Она сочтет нужным, подчиняясь её воле или действуя по собственной инициативе. Нога Руби поднималась всё выше и выше, касаясь пальцами подола юбки Эммы. Блондинка прочитала одно и то же предложение три раза, прежде чем Руби провела большим пальцем ноги по её напряженной плоти. Эмма оторвалась от бумаг и пристально посмотрела в глаза Руби. Судя по ее ухмылке, Эмма предположила, что Руби ясно поняла — собираясь впопыхах, Эмма решила пренебречь нижним бельем. В свою очередь я обязуюсь: • Повиноваться Её приказам как можно лучше; • Без стеснения открывать Ей свои сокровенные желания, понимая, что Она горячо желает помочь мне их исполнить; • Сообщать Ей о своих мыслях и чувствах. Я осознаю, что Её мудрость подскажет мне, как использовать их для дальнейшего развития меня как личности и Её нижней. Эмма извивалась, как червяк на крючке. Ощущения были невероятными. Она и раньше так возбуждалась, но испытывать такие чувства из-за чертового БДСМ- контракта… Она подумала о ноге Руби, пропитанной ею, и попыталась удержать её между собственных бедер. Ухмылка Руби стала только шире, ведь она двигалась слишком быстро для Эммы. Ее нога иногда перемещалась на бедра, соскальзывала вверх и вниз, так и не задерживаясь там, где Эмма хотела её почувствовать. Она нуждалась в этих прикосновениях, но всё равно продолжала читать. Это соглашение заключается по доброй воле и с полным осознанием того, что моя Госпожа не желает унизить меня как личность или причинить мне какой-либо вред, кроме того, что мне будет приятно и в чем я найду удовлетворение. В меру своих возможностей, моя Госпожа не будет вмешиваться в мои обязательства по отношению к друзьям, семье или работе, за исключением случаев, когда это взаимно удовлетворяет нас или помогает моему личному развитию, если Она посчитает это таковым. Эмма застонала, когда прохладные лакированные ногти Руби задели её клитор. Она раздвинула ноги шире, и Руби, наконец, дала ей то, чего она так жаждала, массируя ее промежность мягкими, дразнящими движениями одной лишь правой ноги. Задыхаясь, Эмма ерзала на своем сиденье, её глаза едва можно было назвать открытыми, но этого было достаточно, чтобы она взяла себя в руки и продолжила читать. Если я по какой-либо причине сочту данное соглашение далее неудовлетворительным для меня, я могу разорвать его в любой момент, устно уведомив об этом свою Госпожу. Она также может расторгнуть это соглашение в одностороннем порядке. До этого момента я являюсь рабыней и собственностью моей Госпожи. Она будет поступать со мной по своему усмотрению всё время, которое Она посчитает нужным. Моя подпись подтверждает, что боль от Её руки я найду более приятной, чем любое другое удовольствие. В необходимой графе Руби оставила свое имя и подпись. Очень торопливым почерком. — Я едва дочитала до конца, прежде чем подписать, — сказала Руби, задыхаясь так же сильно, как и Эмма. Эмма задумалась, воспоминания ли это сделали это с Руби или она сама. Потом она перестала задаваться этим вопросом, когда Руби дернула ногой, прижимаясь к ее промежности еще ближе. — Не сопротивляйся. Ты ведь знаешь, что на самом деле не хочешь сопротивляться. Кстати, пробки в это время дня ужасные, да и бабушка вернется только через час. Можем пойти в подсобку… побудем наедине… можешь прикоснуться ко мне… или я к тебе, если захочешь… Реджина многому меня научила. Руби подняла руку Эммы со стола и поднесла ее к своей груди, но Эмма просто переплела свои пальцы с пальцами Руби и почувствовала их тепло, прижавшись к груди Руби. Бедра и ноги Эмма судорожно двигались, в попытке принять такое положение, чтобы хотя бы один палец Руби оказался внутри нее. Она больше не была бы девственницей, но ей было глубоко плевать на это. Она хотела кончить. Всего один раз, и она снова смогла бы размышлять трезво. Руби уперлась пяткой в промежность Эммы, задевая влажными пальцами ее задравшуюся юбку. Давление оказалось настолько сильным, что Эмма не могла просить о большем, не могла прикасаться к себе, не могла думать. Она была безвольной куклой в руках Руби, хотя Руби была даже не кукловодом, а такой же покорной марионеткой. Продолжением Реджины. Ее верным питомцем. Руби переместила руку Эммы вверх, с легкого материала ее топа на бесконечно мягкую кожу ключицы. А затем подняла ее ещё выше, к своему кожаному ошейнику. На нем висел небольшой металлический кулон, на таких обычно пишут адрес для домашних животных. Руби заставила Эмму взять кулон в руку, и холодный металл обжег ее разгоряченную кожу. Эмма открыла глаза, чувствуя, что Руби пытается ей что-то показать. На кулоне была какая-то надпись, слишком мелкая, чтобы разглядеть ее на расстоянии. Присмотревшись, Эмме стало предельно ясно, почему надпись сделали настолько маленькой. На кулоне было выгравировано «Собственность Реджины Миллс». Эмма почувствовала, как её тело охватил жар. Руби снова взяла ее руку в свою, поднесла к своему лицу и погрузила два ее пальца в свой горячий и влажный рот. — Ты трогала себя, не так ли? — произнесла она с хитрой ухмылкой. Эмма отдернула руку. Она не могла. Она не была в подчинении у Реджины, как Руби. И никогда не будет. Превозмогая себя, Эмма выскочила из кабинки и бросилась прочь. В ответ на действия Эммы, Руби опустила босую ногу на прохладный пол закусочной. Шелк ее чулка сразу же оставил влажный след на светлом кафеле. Они пристально смотрели друг на друга, Руби всё ещё сидела в кабинке, призывно распахнув бедра, а Эмма держалась за стойку, призывая на помощь все небесные силы. Но в глубине души Эмма четко понимала, стоит только Руби подойти к ней, прикоснуться, поцеловать, и ей будет не по силам сдержать себя. Она не смогла бы сопротивляться ей вечно. Но Руби продолжала сидеть в кабинке и сверлить её надменным взглядом. Медленно, стараясь, чтобы Эмма видела каждое движение, она еще сильнее развела ноги и двинулась рукой к подолу фартука. Эмма рванула к выходу, останавливаясь только тогда, когда услышала за собой звук закрывающейся двери. Даже эта маленькая разлука немного прояснила голову Эммы, позволила ей отвлечься на мысли о бейсболе, Бараке Обаме и котятах. Но ей все еще не хватало ясности, чтобы двигаться дальше. Она опасливо зашагала прочь, но в последний момент решила обернуться и заглянуть в окна. Теперь Руби действительно касалась себя, возбужденно откинув голову назад. Ее губы соблазнительно двигались с каждым вдохом, но Эмме не удавалось расслышать ни звука. Руби оказалась заперта наедине со своим удовольствием. Если бы Эмма осталась, может, ей бы даже удалось услышать, как звук ее оргазма отражается от голых стен закусочной. Любой проходящий мимо житель Сторибрука прямо сейчас мог застать ее за этим занятием. Но весь вид Руби так и призывал Эмму смотреть на нее, не отводя взгляд. Несмотря на то, что глаза Руби были закрыты, она все еще чувствовала на себе взгляд Эммы. Она поднесла пальцы ко рту, пробуя на вкус свою влагу. Ее лицо было таким же довольным, когда она облизывала пальцы Эммы получасом ранее. — Пойди к Реджине, — прошептала она, проводя рукой по своему телу. — Иди к Ней. В ту минуту Эмма была, как никогда, счастлива, что ей неплохо удавалось читать по губам.