Туман цвета крови

      Какаши с самого детства был не таким, как все.       Дело даже не в его врождённой гетерохромии — один глаз серый, как утренний туман, другой — алый. Нет. Дело было в собаках.       С пяти лет он проводил больше времени с четвероногими, чем с людьми. В их обществе он смеялся, играл, спал, ел — будто сам был щенком, затесавшимся в стаю. Его отец, Сакумо Хатаке — строгий, сдержанный полицейский, поначалу тревожился: «Не заболеет ли? Не принесёт ли блох?»       Но мальчик не просто играл с ними — он лечил.       Подобранных на улице, грязных, израненных псов он отмывал до блеска, перевязывал раны, кормил с руки, укладывал спать у себя под кроватью. «Не выбрасывать же их обратно!» — говорил он отцу с такой искренностью, что Сакумо не мог отказать.       Так в их доме поселились братья наши меньшие.       Какаши вёл себя с ними, как один из них: бегал на четвереньках, тявкал, рычал, гонялся за собственным хвостом. Сакумо даже начал подозревать, что у сына завелись паразиты… но нет. Просто любовь.       А потом началось настоящее.       Однажды, во время очередной «охоты» во дворе, у Какаши вырос хвост.       Не метафорический. Не воображаемый. А самый настоящий — пушистый, серебристый, с чёрным кончиком.       Сакумо, увидев это, сначала подумал, что сходит с ума. Осмотрел сына со всех сторон, осторожно потянул за хвост — мальчик зарычал, как зверёк, и отполз в угол.       «Оборотень?» — мелькнула дикая мысль.       Но Сакумо не верил в сказки. Он проверил лунные календари, изучил медицинские справочники, даже сходил к старому знахарю. Ничего.       А потом появились уши. Потом — лапы.       И в один день, вернувшись с работы, Сакумо у порога увидел: двух псов, и белого волчонка с серебристой гривой, который тыкался мокрым носом ему в ладонь и лизал пальцы с такой нежностью, что у отца сжалось сердце.       Он опустился на пол, схватился за голову — и заплакал.       Не от страха. А от осознания: его сын — не просто ребёнок. Он — чудо.       С того дня Сакумо поклялся: пока сын не научится управлять этой силой, он будет его щитом, наставником, тенью. Он направит её не во тьму, а во благо.

***

      Теперь, спустя годы, этот же волк стоял между Сакурой и смертью.       Крики, рычание, хруст костей — всё слилось в тошнотворную какофонию, от которой мурашки бежали по коже.       Кап. Кап. Кап.       Кровь стекала с клыков белого зверя, падая на пол тяжёлыми каплями.       Сакура не могла пошевелиться. Её будто вырвало из реальности и бросило в вакуум — ни звука, ни воздуха, только он.       Белая шерсть, вздыбленная от напряжения. Кровь, свисающая сосульками. И всё же — защита.       Карин хотела убить её.       А он — спас.       «Может, они и не монстры? Может, всё не так, как она говорила?»       Её пальцы сами потянулись вперёд.       Шерсть была густой, тёплой, даже сквозь кровь — живой. Она погрузила в неё руки, осторожно сжала.       Волк вздрогнул. Медленно разжал       челюсти. Сделал глубокий, дрожащий вдох.       Карин рухнула на пол, прижимая к животу изуродованную ногу, и застонала, сквозь зубы шипя:       — Проклятое волчье отродье…       — Кажется, я знаю, в чём твоя ошибка, — тихо сказала Сакура, не переставая гладить зверя по спине. Голос её звучал спокойно, почти жалостливо. — Ты говорила, что башмак Видара, который разорвал пасть Фенриру, был сшит из кожи, пожертвованной добровольно кожевниками. А твои сапоги… — она бросила взгляд на кровавую обувь. — Ты убила невинных. Их жертвы были насильственными. Их боль не дала силы — она отняла её.       Глаза Карин распахнулись.       — Нет… Это не может быть…       — Ты проиграла, — прошептала Сакура. — Не из-за меня. А из-за своей жестокости.       Она закрыла глаза.       На этот раз сила откликнулась мгновенно.       Она знала, кто она.       Знала, что может.       И с лёгким взмахом мысли — закрыла портал.       Асы, стоявшие на пустыре, исчезли, как утренний туман. Радуга растаяла в воздухе.       План Карин рухнул.       Отчаяние исказило её лицо. Она вырвала из-за пазухи нож — и, не целясь в волка, вонзила его себе в грудь.       Точно. Быстро. Без колебаний.       Сакура вскрикнула, зажав рот рукой. Тошнота подкатила к горлу.       Слёзы хлынули сами — горячие, безудержные.       Это был конец.       Конец убийствам.       Конец кошмарам.       Конец её страданиям.       Она упала на колени, закрыв лицо ладонями, и плакала — не от страха, не от боли, а от облегчения, которое было почти физическим.       Но вдруг — холодное прикосновение.       Что-то мягкое, мокрое коснулось тыльной стороны её руки.       Она подняла глаза.       Волк стоял рядом. Сначала тыкался носом, потом начал лизать — щёки, шею, слёзы на подбородке. Его движения были неуклюжими, но невероятно нежными.       Сакура засмеялась сквозь слёзы — тихо, дрожащим смехом.       Она обняла его за шею, прижала к себе, и они вместе повалились на пол, уставшие, израненные, но живые.       И в этот момент — шерсть исчезла.       Под её пальцами оказалась тёплая, живая кожа.       А потом — губы.       Мягкие. Тёплые. Дрожащие.       Простое касание — и весь мир взорвался.       Мурашки пробежали по спине. В груди вспыхнуло пламя. Мысли рассеялись, как дым.       Какаши, истощённый до предела, прижался к ней, его дыхание стало ровным, но тяжёлым.       И, потеряв сознание, он упал на неё, придавив к полу — не как угроза, а как обещание:       «Я с тобой. Я всегда буду с тобой».       Сакура обвила его руками, прижала к себе и прошептала в темноту:       — Спасибо… За всё. За жизнь. За любовь. За то, что он — её волк.