То, чего нам не хватает

— Да не может этого быть. — О, поверь мне, Тсукки. — Когда? Почему со мной не посоветовался? — Я знал, что ты не одобришь, поэтому не стал говорить. Это было ожидаемо. Дело даже не в том, что Ямагучи надел длинные наколенники, от которых Кея коробит не по-детски, а в том, что носит он их неправильно – эластичная черная ткань заканчивается чуть ниже подола его шорт, и из-под него априори будет выглядывать хоть один дюйм смуглой кожи. Сейчас они похожи на чулки, доходящие до бедер. Они не должны так выглядеть. Это наколенники, поэтому и выглядеть они должны соответственно. Положив руки на бедра, безмерно довольный Ямагучи поворачивается лицом к нему. — Они не помогут тебе играть лучше, — объясняет Кей. — Ты в этом абсолютно уверен? — Нет. — Не помешает попробовать, Тсукки. К тому же они классно выглядят. Кагеяма в курсе. — Кагеяма, — ворчит Кей. Точно по волшебству, в клубную комнату врывается Кагеяма, поторапливая их и попутно обмениваясь с Кеем средними пальцами. Ямагучи придерживает металлическую дверь, когда та едва не захлопывается позади него. — Готов? — интересуется последний. — Погоди секунду. — Что случилось? — он отрывает ладонь от двери, так что та закрывается. — Ты неправильно их носишь, — вторит Кей. — Что? — Наколенники. Их нужно подтянуть. — Правда? — Ямагучи окидывает их взглядом. — Да, — вздыхает третьегодка, становясь позади него, — вот, глянь, — он придвигается к парню, спокойно и осторожно просовывает большие пальцы под ткань наколенников, останавливаясь, когда Ямагучи резко втягивает ртом воздух. Его кожа настолько теплая от плотно прилегающей ткани, словно центр кровати, на которой дремали всего несколько минут назад, и которая по-прежнему отдает жаром тела. — Вот так, — инструктирует тот. Материал спортивных шорт Ямагучи скользит по костяшкам его пальцев, когда он вытягивает наколенники, чтобы должным образом расположить их под одеждой. В конце концов Кей высовывает большие пальцы обратно, а его друг делает еще один глубокий вдох. Резко возникает желание что-то пожевать, что-то, что можно разгрызть зубами, и оно бы перекатилось по его языку. Неисполненная потребность оставляет парня обеспокоенным и нервным, когда он становится перед Ямагучи, дабы оценить проделанную работу. Тот пылает алым цветом, и возникает ощущение, будто его кожа вот-вот опалится и отслоится прямо от его скелета. С Ямагучи часто так происходит – он был таким всегда. Заставлять Тадаши краснеть не в интересах Кея, однако если бы он построил на этом бизнес, то мог бы приобрести небольшой уединенный остров в Анголе. Он мог бы выкрасить его золотом. Он мог бы оплатить развод своих родителей и колледж Ямагучи, а остальные деньги запереть в сейфе, получая приличные суммы дважды в год. — Так лучше, — решает он. — Намного лучше, — соглашается Ямагучи; его голос колеблется, словно кусок бумаги, развивающийся над пламенем.

***

Спальня Акитеру превращается в гостевую комнату спустя два года и четыре месяца после того, как тот уезжает. Это ломает Кея так, что не остается ничего, лишь глубокие трещины, прорезающиеся сквозь его каменную кожу: он до сих пор ждет, пока в этих расщелинах прорастет и явится наружу трава, выделится своим зеленым оттенком на фоне бетонно-серого. Теперь гостевая принадлежит тому родителю, который первым предъявит свои права на ту или иную ночь. Либо отец, либо мать будут топать по коридору, невыносимо громко хлопать дверьми, порой будя Кея в своей комнате неподалеку от происходящего, но в основном лишь вынуждая снять того наушники и пялиться на дверной замок спальни. Лампа едва поблескивает своим золотым покрытием. В дальнем углу бывшей спальни установлена старинная стойка для одежды его матери. Там же расположился старый отцовский халат, обвисший и потрепанный. На стенах развешаны несоответствующие картины. Поношенные деревянные часы отца Кея покоятся на белоснежной салфетке мамы, оттикивая время, даже невзирая на то, что единственными их слушателями являются люди, запечатленные на фотографиях поверх комода. В любезно предоставленный его отцом плетеный коврик у гардероба взглядом впивается мамино бархатное кресло – даже их имущество конфликтует друг с другом. Этот соперничающий декор заставляет комнату походить на отшвырнутое во времени и пространстве помещение, потерпевшее крушение в переднем дворике и искусно приварившее себя к стене дома, пока тот не принял его за часть своей первоначальной конструкции. Это не та комната, которую помнит Кей, с ее громадным аквариумом, красочными плакатами и разнообразными полками. Будто Акитеру сюда и шагу не ступал. Теперь, навещая семью, он спит на диване в гостиной под предлогом сквозняка, но Кей знает, для него эта паразитическая комната тоже небезразлична, всеми своими фрагментами, реликвиями и нитями утраченного времени, слишком тонкими, чтобы смочь ухватиться за них – те сами, подобно паутине, опутывают любого, кто пробирается внутрь. Приключится ли с комнатой Кея то же самое, когда он уйдет? Как скоро это произойдет? Может, мать с отцом окончательно покинут свою спальню и будут жить в комнатах Кея и Акитеру соответственно, а их собственная отрастит себе свою паутину, оснастится оставшимися непонятными вещами, типа стоек для одежды, старых часов и изящных салфеток. А Кей, навещая родителей, будет, равно как и его брат, спать на диване, пока тот тоже не рухнет, и останутся они сами по себе, с паутиной, тонким слоем прилипающей к коже.

***

— А где твои заметки о генно-модифицированных продуктах? — В самом конце, Тсукки. Лениво жуя кончик ручки, Кей пролистывает море чистых страниц, чтобы найти нужные. После многих лет привития Ямагучи своих привычек в учебе, тот пришел к тому, что использует их даже более эффективно, чем сам Кей. Оценки Ямагучи стремительно растут, в то время как сам он опасно свисает с вершины утеса: первый закрепляет под ними спасательную сетку, готовясь к их возможному, но маловероятному падению перед выпуском, весной. Кей крайне признателен. Записная книжка Тадаши, дополненная красочным содействием Ячи, – самое действенное учебное пособие. — Почему ты их в самый конец тетради запихнул? — любопытствует он. — Как-то мне грустно после них становится. Переворачивая страницу, Кей замечает единственное отклонение от прямых, чистых линий – свой почерк, скошенный из-за того, что он, не желая поднимать руку и переспрашивать, наклонился через проход, небрежно скатав все необходимое из тетради Ямагучи. «Глифосат и триклопир» – гласит надпись, обведенная оранжевым текстовыделителем. Кончик его пальца следует по неоновому овалу, словно силясь дотронуться до него каждой бороздкой подушечки. — После чего? — Генно-модифицированных продуктов, — отвечает Ямагучи. — И почему же? — Кей откладывает ручку, обращая взор на парня. — Еда и так достаточно хороша, прежде чем ее улучшают, понимаешь? — засовывая собственную пишущую принадлежность за ухо, толкует Тадаши. — Ямагучи, ты бы и камень съел, если бы я обвалял его в сахаре. — Как тот парень из «Бесконечной истории»? — По-моему, там в основном известняк был. — И вообще, — продолжает тот, — как бы ты отреагировал, если бы кто-то захотел проникнуть внутрь тебя и изменить всю твою ДНК? — Я бы сказал – дерзай. Прищуриваясь, Ямагучи хихикает, слегка качает головой. — Нет, если бы это превратило тебя в какого-то получеловека-полугоблина, ты бы не стал так говорить. — По-твоему, это ГМО с людьми делает? — Теперь не уверен, — отступает он, — все так расплывчато. Заправляя волосы за ухо, Ямагучи берет ручку, щелкает по ней один, второй, затем еще раз, с целью подчеркнуть что-то, а Кей наблюдает за скользящими по бумаге чернилами, уничтожающими последнюю ее белизну глянцевито-черным пигментом. Он еще малость листает записную книжку Ямагучи, ее страницы взъерошиваются, присоединяясь к убаюкивающей симфонии библиотеки: слабые пощелкивания Тадаши по колпачку маркера, случайные постукивания Кея, их дыхание – мягкий, фоновый шум жизни, исходящий параллельно от двух людей в тихом месте. — Не возражал бы побыть полугоблином, — бормочет Кей. — Ты мог бы жить под тем мостом за школой, — не поднимая взгляд, Ямагучи снимает колпачок с другого маркера и проходится им по бумаге. — Это уже тролль, получается. — Ой. Знаешь, нет такой вселенной, где ты – тролль, Тсукки. Может, русалка… русал, как угодно. — С чего бы мне быть им? — Кей прищуривается, глядя в заметки парня. — Они красивые, — щелкая текстовыделителем, поясняет Ямагучи. — Вот. — Они рыбы, — не проходит и секунды как тот упирается. — Полурыбы, — поправляет Тадаши. — Полукрасивые, — отзывается Кей. Он протягивает руку через стол и нацарапывает рыбий хвост, выходящий из верхнего угла страницы Ямагучи: ручка того замирает, внимательно наблюдая, как Тсукки украшает его чешуей и добавляет немного водорослей, свисающих с хвостового плавника. Младший закрашивает рисунок зеленым маркером.

***

Кей отвечает на сообщения Ямагучи, Ямагучи воспроизводит фотографии Кея, Кей просматривает электронные письма Ямагучи – и так по кругу. Каждый раз их разговоры вращаются вокруг чего-то нового благодаря Тадаши, в голове которого возникает сотня мыслей за секунду, и Кея, без конца взваливающего на себя усвоение каждой из них и разгадку заодно. Точно определить нельзя, когда Ямагучи стало просто невозможно игнорировать: то ли когда его движения засияли так ярко, что взгляда не оторвать, то ли когда меж теми начинали восторженно срываться, медленно, словно клеверный мед, растекаясь по ушам, его слова. Ямагучи сладок для глаз, ушей, прикосновений. Каждое касание оставляет на кончиках пальцев Кея крупинки сахара. Должно быть, на вкус тот тоже сладок. Раздается гул мобильника, вибрирующий ему прямо в руку, – Кей даже взгляда не поднял, когда в комнату наведался его отец. Тот вечно стучит костяшкой указательного пальца, будто дверь спальни сына – бомба, грозящая взорваться с минуты на минуту. Он прочищает горло: — Привет. Занят? — голосит родитель; Кей отрывается от телефона. — Типа того. А что? — Хотел тебе показать кое-что. — Прямо сейчас? — Ты не занят, — заключает его отец. — Я же вижу. Он прав, спору нет. Кей всматривается в пространство между телефоном и компьютером, вздыхая пуще прежнего. — Ладно. Показывай. — Отлично. Обувайся. В отцовской руке блестят ключи от машины, и Кей вновь бросает взгляд на свой компьютер, поскольку выезд из дому – его, пожалуй, самый нелюбимый вид развлечений. Он недолго вглядывается в тени последних оставшихся листьев на дереве за окном, танцующие поверх его покрывала, и, разворачиваясь, бросает телефон в карман; тот незамедлительно грохочет, словно раздражаясь оттого, что его спрятали. — И куртку не забудь, — напоминает отец, — мороз на улице. На обогрев машины и ее тонкого слоя инея, основательно расположившегося у пассажирского окна, уходит целая поездка. Кей был бы рад первому снегу в этом сезоне, потому что тот зачастую оставляет в нем что-то новое – запоминающееся и ностальгическое, тот одновременно отпирает и скрывает его чувства, своим до жжения пронизывающим холодом замораживает моменты и дни, не извещая, когда те, с целью освободить место для чего-то большего, оттают. Зимы похожи на чекпойнты. С краю его запорошенного снегом поля зрения крутится колесико загрузки: Сохранение… Вместо тепла машину наполняет одеколон отца. Кей искоса поглядывает на его мясистые пальцы, отстукивающие ритм по рулю, несмотря на отсутствие музыки. Мужчины по радио так оживленно обсуждают фондовый рынок, будто это спортивный матч. Те сразу представляются сидящими за овальным столом с впритык прижатыми к микрофонам ртами. Он окидывает взглядом рану на шее отца – скорее всего, порез от бритвы. Что бы тот сделал, если бы она внезапно лопнула? Что, если бы та пропитала серый цвет его чистого костюма? — У тебя есть еще один комплект одежды в машине? Отец утвердительно мычит, прокручивая регулятор громкости большим и указательным пальцами. — Конечно. Он в багажнике. Что я каждый раз говорю? Всегда будь… — подсказывая, он замолкает. — Готов. Всегда будь готов, — заканчивает Кей, вспоминая среднюю школу, хотя его брат слышал эту фразу даже большее количество раз, чем он сам. Возвращаясь обратно, в сегодняшний день, парень наблюдает за шоссе, завивающееся в короткую дорожку; машина следует по ней, хрустя песком под колесами. — Там и соединительные кабели есть. И погодное радио. — Серьезно? — оглядывается Кей. — Ага. На всякий пожарный. — Можно взглянуть попозже? — щурится он. — Без проблем. Но тебе придется мне напомнить, — заглушая двигатель, уславливается отец. — Ладно. Он наклоняется к лобовому стеклу и осматривает дом у подъездной дорожке, где они припарковались. Тот возвышался на небольшом холме, его конструкция была насколько высокой и тонкой, что казалось, Годзилла мог бы использовать это здание в качестве зубочистки. Двери машины отщелкиваются, затем захлопываются, а Кей вылезает вслед за отцом. — Давай, — подгоняет старший. — Зайдем внутрь. Перед ними распахивается входная дверь, в арке которой во весь рост стояла женщина. Та без промедления двигается в сторону, чтобы провести их внутрь, а отец заметно оживает при ее виде. Кей отступает, когда те пожимают друг другу руки. К удивлению третьегодки, та пожимает и его собственную, что побуждает отца познакомить их. Быстрые профессиональные действия ошарашивают его. — Отец много рассказывал о тебе, — уверяет она. Однако взаимностью Кей ответить не может. — О, эм… Приятно познакомиться, — говорит он в ответ. Как только они вошли в дверной проем, сложилось ощущение, что дом расширился изнутри, а стены выдвинулись наружу. Было тут болезненно пусто. Взгляд Кея то и дело скользил из одного угла комнаты в другой, отмечая, где разветвляется коридор. Беседуя со специалисткой, отец теребит запонки рукавов, сперва покручивая одно шарообразное украшение кончиком пальца, затем переключаясь на второе. В лучах солнечного света, проникающего сквозь переднее окно, переливаются зеленые серьги леди. Любимый цвет Ямагучи. С этого местоположения трудно точно определить какой это камень: может, изумруд, может, хризолит. Когда та отходит, Кей пристально глядит на отца. — Ты хочешь купить этот дом, да? Глаза мужчины отрываются от двери, за которой скрылась специалистка. Он смотрит на Кея с ярким и открытым выражением лица, что вовсе на него не похоже; будто тот попросту расположил чужое лицо поверх своего, и оно даже не соскользнуло. Пачка бумаг, врученная ему по приходу в дом, топорщится о брюки, когда его рука падает на бок. — Ага, — подтверждает отец, — верно. Хотел купить его для нас. Что-то разбивается, так тихо, слабо. Кей оглядывается вокруг, но все окна целы, все половицы и лампочки в исправном состоянии. — Для кого? — спрашивает парень. — Ну, для тебя и меня, Кей. Из заднего кармана раздается жужжание телефона, разрезающее тишину своим звуковым ударом. — А мама знает об этом? Отец перекладывает бумаги в противоположную руку, заявляя: — Нет. Я бы хотел… — Чтобы она этого не знала, да. Я понял. — Пока что, — добавляет он; херовое оправдание. Кей начинает прогуливаться по дому, когда специалистка возвращается, и несмотря на то, что помещение пусто, таковым оно не чувствовалось – может, виной этому распространяющийся повсюду солнечный свет, или теплый медовый оттенок деревянной отделки, или отсутствие паутины, но каждая кость и мускул дома уже выглядит его собственностью. Он успел привязаться к этому напоминающему зубочистку строению и крайне короткой подъездной дороге. — Для ясности, — обращается тот к отцу в машине, — если бы мама сделала то же самое и сказала не говорить тебе, я бы не стал. Отец выдерживает затяжную и безмолвную паузу. — Справедливо, — решает он, выезжая на главную дорогу и оглядывая дом через лобовое стекло, пока Кей за него проверяет улицу на наличие машин; с крыльца махала на прощание та самая женщина. Все-таки надо было спросить, какие драгоценные камни она носит, но потом что-то вроде толчка в его животе напоминает ему, что шанс еще выпадет. Отец по памяти повторяет номер дома, когда тот интересуется. Он забивает его в мобильник, который в свою очередь выдает синюю полосу, проходящую через доселе незнакомые, затем родные улицы, и передвигающуюся по экрану точку текущего местонахождения во время поездки. Ямагучи находится в двадцати трех минутах ходьбы – на одиннадцать минут дольше, чем от его нынешнего дома. Одиннадцать минут – это приблизительно три песни, если конвертировать их в такой формат, что Кей обычно и делает. — Ты все еще можешь ходить в школу пешком, — отмечает его отец. — Ты же об этом думал? Кей проводит большим пальцем по экрану телефона, размазывая на нем отпечатки пальцев. — Нет. На это родитель лишь хмыкает.