То, чего нам не хватает

Когда Ямагучи смеется, он полностью поддается этому процессу, ссутуливая плечи до самых ушей и закрывая глаза, будто все, что бы не произошло, будет уж слишком смешным для каждой частички его сознания одновременно, а веснушки вокруг его рта впадают в ямочки, всплывая на поверхность только тогда, когда он успокаивается. Кей никогда не считал себя забавным, – и до сих пор не считает, – но Ямагучи думает иначе, заставляя первого поверить, что так и есть, может, совсем немного, в по-своему жутковатом и загадочном смысле. Некоторые аспекты самого себя Кею удалось раскрыть исключительно благодаря Ямагучи. Иногда хочется, чтобы они остались захоронены там, откуда были выкопаны, а не вычищены до блеска и преподнесены ему на блюдечке с голубой каемочкой, представляющей собой заботливые объяснения Ямагучи. Несмотря на скидку для сотрудников, Шимада смело может поблагодарить Тадаши за пятьдесят процентов продаж семечек, леденцов и жевательной резинки за последние два года. Кей роется в пачке семян подсолнечника в поисках одного единственного, подходящего для следующего пережевывания, игнорируя тот факт, что в конечном итоге он все их съест. Кровать прогибается, когда на нее плюхается Ямагучи, усаживаясь за спину Кея, пока тот снимает половинку скорлупы со своего языка и кладет ее рядом с остальными. — Хочешь сыграть в игру? — Жутко звучит, — отмечает Кей. — Такое чувство, будто ты сейчас меня отравишь, а потом скажешь, что противоядие находится внутри моей большеберцовой кости. Плечи Ямагучи изгибаются от его раскатистого смеха. — Я напишу что-нибудь на твоей спине, — рассказывает он, — а ты угадаешь, что это. — Это обязательно? — Ага. Жуй свои семечки. Ямагучи проводит пальцем по спине парня: футболка шевелится и извивается под его кончиком. Кей с трудом прослеживает черточки и длинные линии, глядя на покрывало перед собой. — Лошадь? — гадает тот. — В точку, — живо сообщает Ямагучи. — Почему ты думал о лошади? — Я думал о семечках, потом о подсолнухах, потом о подсолнечных полях, — пересказывает он Кею, — и о лошадях, гуляющих по ним. Ладно, идем дальше. Ямагучи выводит «кролик», «кокос» и «каяк», прежде чем написать то слово, которое Кей опознать не в состоянии. — Еще раз, — просит парень. Ямагучи гладит кончиком пальца по спине Кея, вертикально, горизонтально и снова вертикально. Теперь он нежнее. Нежнее с этим словом, чем с «лошадью» и, тем более, с «кокосом». Кей даже повторяет его движения собственным пальцем на покрывале, но выходит не что иное, как обыкновенные зигзаги. Терпение Ямагучи не ослабевает, лишь остается таким же нежным, когда Кей еще раз просит повторить очертания. — Ничего, — решает Кей. — Я не знаю. — Точно-точно? — за этим следует кивок друга. — Это было твое имя. «Кей». Владелец имени моргает груде пережеванных семечек у своего колена, негромко ойкая. Он трясет пачку, семена, перемещаясь, сталкиваются друг с другом, и тот вытягивает одно из оставшихся в негустой кучке, кладя его на язык и говоря Ямагучи: — Хорошо, последнее. — Последнее? — Последнее. — Как скажешь. Ничего особенного: один мах, второй мах. Кей покосился на свои колени. Ямагучи, не подсказывая, перерисовывает незамысловатый узор, а второй сосредотачивается на форме, хотя его внимание то и дело норовит переключиться на свой рот – он прижимает к небу семя подсолнечника, скорлупка которого по-прежнему цела, потирая язык назад и вперед, чувствуя вкус соли. — Это… это что, сердце? Ямагучи выдыхает краткий смешок в свою руку. — Засранец, — упрекает Кей, — сам же сказал, что это было слово, у меня голова начала болеть, пока я с ним разбирался. Тадаши вновь заливается смехом, сгибаясь и дрожа, даже несмотря на то, что Кей стремительно отползает назад по кровати, полностью прислоняясь к нему и прижимая своей необузданной массой. — Ай, Тсукки, я странно изогнулся, а твои лопатки, между прочим, острые, они как катаны, Тсукки, — невнятно тараторит он сквозь хохот, — я флиртовал, а ты позвоночник мне ломаешь, я правда тебя отравил, ладно, но если ты убьешь меня, то не узнаешь, где – ай – противоядие! Кей поддается. Сесть рядом с ним Ямагучи удается едва ли, а его челка вообще дыбом на лбу стала. — Так и быть, — соглашается тот. — Докладывай где оно. Ямагучи серьезно обводит его взглядом, медленно и задумчиво указывая пальцем на голень друга. Сию же секунду он в который раз срывается, плюхаясь на кровать и хихикая в потолок, постукивает по груди в нехватке воздуха. Колено его отправляет семечки в свободный полет по покрывалу, так что теперь те выглядят как муравьи на фоне пледа для пикника. Кей наблюдает за его энергичным взрывом смеха, грудь сжимается, а в области спины отдает мурашками от накапливающегося восторга. Дабы освободить себе место и лечь, он спихивает ноги Ямагучи в сторону, подавляя тепло, прежде чем оно найдет дорогу и на веки вечные поселится внутри него.

***

По приходу с тренировки Кей застает маму в ее мастерской. Дверь в подвальное помещение распахнута, по лестнице вскарабкивается свет, демонически распространяясь по глиняной плитке фойе. Дома тепло – должно быть, ее печь для обжига включена. Кей располагает сумку у входа в коридор и крадется вниз, словно потянула его туда какая-то невидимая веревка, которую он не способен перерезать. Мама работает за своим скульптурным станком, таким круглым и продолговатым, испачканным в глиняной пыли, с глыбами полу-творений, бесцеремонно разбросанными по всей его поверхности. На нем бы прибраться – и отличный стол выйдет. Прочный, с гранитным верхом, тот идеально впишется в библиотеку. Но Кей об этом особо даже не задумывался. В детстве он видел стол не иначе как меловым и потрепанным от работы, пока мама сутулилась над ним, сохраняя свое вечно неудобное положение. Изменилось лишь одно: теперь Кею не требуется, становясь на носочки, заглядывать через его край в надежде что-то увидеть. Он не ступал сюда уже больше года и осознает это только потому, что все столики переставлены, так же, как и скульптуры, полки, тюбики с краской, гончарный круг. Тот устало глядит на печь, дверцы которой он с удовольствием бы открыл своему отцу, запиханному внутрь, с расплавленными, торчащими в разные стороны глазными яблоками. Его взгляд цепляется за горшок в форме куба на столе у подножия лестницы. Форма интересная, отличающаяся от овалов и треугольников, которыми так щедро наделена эта комната. Почему она остановилась на кубе? Может, она посадит в нем растение и поставит в холле прямо на плитку, чтобы ее швы оставались незамеченными. Кей следует мизинцем по краю горшка, стремительно отшатываясь, когда изделие обжигает его кожу – фарфор поначалу был настолько горячим, что показался ледяным. Кей втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Шипение привлекает внимание матери к руке, прижатой к его груди. А в животе так и бурлит стыд. — Кей? Ты прикоснулся к нему? — она ведет его к гигантской раковине и прохладной водой поливает яркий след, место, где край горшка выжег линию на подушечке его мизинца. Кей сердитым взглядом одаривает ее изгиб – уродливый красный дефект его бледной кожи. Мама поворачивает его руку под краном своей собственной. — Так лучше? Будет печь некоторое время, — вода успокаивает, пока ее холод не исчезает. Кей подставляет палец обратно под струю. Потирая руки, впоследствии покрывая раковину хлопьями высохшей глины, мама отстраняется и спрашивает: — О чем ты думал? — Я думал, что изделия, превышающие тысячеградусную температуру, находятся в печи, — остроумничает Кей. Мама вытирает мокрые руки о пыльный фартук, и те сиюсекундно пачкаются вновь. — Он стоит там, потому что я хочу отнести его наверх попозже. — Что, через двести лет, когда он остынет? — Хорошо хоть у тебя ума хватило его не поднимать, — раздается скрип ручки – мама закрывает кран. Тут не поспоришь. Он опускает на бок руку, мизинец которой как и прежде печет, и бросает взгляд на вазу-обидчицу. Поворачиваясь обратно, тот замечает, что мама подошла к своему столу. Та устремляется вниз, чтобы осмотреть бесформенную глиняную глыбу, прижимает большой палец к ее липкой основе, вновь отступает. — Я тут думал, — говорит Кей, — почему именно куб. Мама выпрямляется, растерянно моргая в его сторону. — Правда? — …Ага. Вслед за этим она рассказывает ему что-то о кубах, имеющих одинаковый вид со всех сторон и символизирующих истину, в то время как Кей выискивает на ее лице совершенно иную истину, словно отражающуюся в ее выражении и говорящую, что знает мама все: и о доме-зубочистке, и о то ли изумрудах, то ли хризолитах, и о «украденном» лице его отца, свежем и ярком, как влажная глина на ее столе.

***

— Твою мать, — провозглашает Кей. — Твою мать, твою мать, твою мать. — Ну что ты как маленький. — В чем дело? — неторопливо подходя к Кагеяме, спрашивает Ямагучи. — Тсукишима плачется, потому что его изящные ручки слишком хрупкие для того, чтобы дать ему пять. — Они не изящные. Это просто ты слишком туп для того, чтобы нормально дать пять, — он прижимает руку к груди, вытягивая чертовски жалящий мизинец. — Он обжег себе палец, Кагеяма, — строго говорит Ямагучи. — А? — Он обжег его. Огнем, например. — Не в прямом смысле, — добавляет Кей. Толпа первогодок подходит к клубной двери, пока капитан машет им вслед. — Ой. Почему ты мне этого не сказал? — Капитанам команд жизненно необходимо понимать такие вещи на интуитивном уровне, — невозмутимо отвечает Кей. — Серьезно? — Кагеяма отшатывается так, будто первый его электрошокером шибанул. — Нет, Кагеяма, нет, — вмешивается Ямагучи. — Но наверное тебе стоит идти руководить спортзалом. — О, — он поворачивается к Кею. — Мудак. Надеюсь, твой палец заживет. — Спасибо. Кагеяма выходит из комнаты, увлекая за собой Хинату. Оранжевый полуденный свет на пять секунд проскальзывает в открытую дверь, прежде чем улетучиться повторно. Ямагучи поворачивается к Кею лицом, грудью и бедрами, последний следует его же примеру, а внимание притягивается, подобно магниту. — Такое чувство, что он находится у вершины горы, знаешь, а ты – на ней, — объясняет Ямагучи, — и единственный твой способ взаимодействовать с ним – спрыгивать с этой проклятой скалы. Но в то же время тебе, Тсукки, нужно как-то добраться до низа. И разобраться с этим наконец. Кей ухмыляется, но в основном потому, что ему удалось оказаться на вершине, пока Кагеяма торчит у подножия. — А где ты в этом сценарии? — интересуется тот. — А я летаю над горой на дирижабле. В нем еще горячие ванны есть. Нет, постой… Джакузи, — недолго поразмыслив выдает Ямагучи. — Дирижабле? — повторяет Кей. — Мы что, в тысяча девятьсот тридцатом? С губ Тадаши срывается сдавленный смешок, пока он наклоняется к сумке, затем вновь появляется в поле зрения, просовывая катушку спортивной ленты в здоровую руку Кея. — Готов? — спрашивает веснушчатый парень. — А то, — он крутит рулон ленты в поисках конца, вытягивает мизинец. Сегодня тот жалил уже меньше, но болел все сильнее, непрерывнее и неминуемее при выполнении каждой новой задачи. По крайней мере, коварный горшок не обжег его запястье, и – как сказала мама – хорошо, что он не попытался его поднять. Кей сплющивает жевательную резинку меж зубами и проталкивает ее языком, выдавливая остатки мятного привкуса перед началом тренировки; ему все же приходится проглотить ее. Ямагучи оглядывается на него, придерживая рукой открытую дверь. — Тсукки? — лепечет он. Кей находит конец ленты, тянет за него, по комнате разлетается клейкий звук. — Идешь? — вторит Ямагучи. — Мама думает, что мой отец завел интрижку, — отвечает Кей. Он рвано выдыхает. С какой радости он вообще это сказал? У него даже в мыслях этого не было. Значит – было, значит это всецело покрыло внутреннюю часть его головы, отражая отголоски остальных мыслей, независимо от их актуальности, и на данный момент служа лишь фоновым жужжанием, которое он запрограммировал фильтровать. Но сейчас-то не жужжит. Сейчас оно ревет, вопит, булькает и визжит, во весь голос справляя свое высвобождения. Стоящий в дверном проеме Ямагучи съеживается, обратно ступая в комнату и закрывая дверь. Кей замечает слабое подергивание в его горле. — С кем? — едва справляется он. — Понятия не имею, — признает Кей. — Может, с риелторшей. — Риелторшей? — взгляд Ямагучи становится водянистым, голос – колеблющимся. — Нет, Ямагучи, не в этом дело… дом близко, это… просто пустяк. — О, — отзывается он, — хорошо, но… но… Тсукки, — затем внимательно изучает Кея: последний тускнеет от его анализа, взглядом впиваясь в пол. Он должен был рассказать ему. Он должен был рассказать Ямагучи все в ту же минуту, когда машина свернула на короткую подъездную дорожку, в ту же секунду, когда увидел медовый оттенок деревянной отделки, в то же мгновение, когда пожал руку специалистки. Почему он ему не рассказал? Один из кроссовок Ямагучи развязан, по обе стороны от него расположились шнурки. Кей опускается на колени, завязывая их: узел, петля, завернуть, вниз и сквозь. Когда он встает, Ямагучи приобнимает его за руку. Прикосновения сладкие, невесомо-легкие, по старинке оставляющие крупинки сахара на его коже. Тренировка заканчивается рано. Глядя на клубы пара, систематически возникающие перед его лицом, Кей ждет на дороге под клубным залом и, когда его находит Ямагучи, достает из сумки разветвитель для наушников. Он распутывает провода, но останавливается – Тадаши протягивает между ними ладонь, зубами прикусывая губу. — Не стоит, — уверяет Ямагучи. — Я собираюсь провести время с Хинатой. — Ой, — Кей сматывает сплиттер осторожно, одно небрежное движение – и в следующий раз распутать его уже будет проблематично. — Ты разве не устал? — Есть немного. — Все хорошо? — Да, да, я просто как бы… — Ямагучи вытаскивает руки из карманов и встряхивает их, сквозь зубы выдавливая разочарованный звук. Он наблюдает, как Кей убирает разветвитель обратно в сумку, с горечью выдыхает белый пар в пространство между ними и заканчивает: — Просто хочется задержаться тут ненадолго. То же самое. Дом – звучит убого. Но когда Ямагучи злился на него – звучало даже хуже.

***

Небо уже обагрили теплые вечерние оттенки, когда Кагеяма впускает его, прежде чем тот успевает постучать, распахивает дверь, не проронив ни слова, и возвращается, кое-как падая на диван. Кей лишь следует за ним, останавливая свой выбор на полу. Голова раскалывается. Он провел в библиотеке час, прежде чем она закрылась, а академическая тишина по-прежнему осталась звенеть в его ушах. В доме Кагеямы постоянно присутствует химический запах, словно кто-то, стоя на четвереньках, надраивает отделку стен отбеливателем и ацетоном. Элемент, кстати, напоминающий его собственный. Но тишина в доме не имеет себе равных – та раздается шепотом и хождением на цыпочках там, где тишина Ямагучи припевает и спотыкается, а Кея – вопит и уходит в затяжное пике. Дом Кагеямы кажется не жильем, а временной мерой на случай, если тот и его родители планируют бежать посреди ночи, не оставив после себя ничего, кроме простых настенных рисунков и разбросанной мебели. Кей снимает контроллер с подлокотника дивана и возобновляет игру. — Застрял? — спрашивает он, пока Аватар смотрит на серую стену темницы. — Типа того, — ворчит Кагеяма. — А карту для кого придумали? — Захлопнись. Кей пихает стопку ящиков к стене, взбираясь на сводчатый выступ, и ухмыляется на возмущения капитана, впрочем, оставляя контроллер при себе. Вернет ведь как только настанет устрашающий саундтрек. В любом случае Кагеяма играет в видеоигры только с целью подраться, посражаться и замочить кого-нибудь. Кей к насилию беспристрастен. — Ямагучи и Хината зависают вместе, — упоминает последний. — Знаю. Кей прокладывает путь через покрытые шипами колонны. — Что они делали? — «Собираемся в парк», — цитирует парень, — от Хинаты. Как и предсказывалось: музыка становится угрожающей, Кей передает контроллер, Кагеяма садится, забирая его. — Это хорошо, — спустя мгновение хмыкает Кагеяма. — Он не может все время быть рядом со мной. Кто знает, что это с ним сделает. — Да, ты прав, пожалуй. Это настолько забавно и самоуничижительно, но вытянуть из себя хоть каплю смеха Кею не удается – вместо этого он наблюдает за бойней на экране телевизора, искусывая щеку изнутри. Его компания запятнала Ямагучи таким же образом? Как скоро тусклые цвета Кея заслонят неон Тадаши? — Ты виноват, что у Ямагучи ветер в голове всю тренировку разгуливал, да? — упрекает Кагеяма. — Ты не в том положении, чтобы называть кого-то пустоголовым. — Без разницы. Ты понимаешь, о чем я. Кей не издает ни звука, лишь улавливает щелчки Кагеямы по кнопкам. — Без разницы, — вновь повторяет он. — Только не надо его так настраивать перед тренировкой. Что? — теряется капитан, когда второй оглядывается через плечо. — Ничего. Просто это первая здравая мысль, что ты сказал за весь этот год. Раздается громящий стук, и стены подземелья заливаются кровью. Кагеяма протестующе стонет, бросая контроллер на пол у колена Кея – самый громкий звук в этом тихом химическом доме.

***

С крыши и навесов стекает тьма, но в гостиной все еще включен свет, приветливо просвечивающийся сквозь переднее окно. — Тадаши лег спать, — сообщает ему Тсуру, все равно впуская того по просьбе мачехи. Во взгляде Ханы так и плавало сочувствие – та решила, что прийти сюда его подстрекали родители. Кей умалчивает о том, что дома он еще даже не был, что не разговаривал со своей семейкой со вчерашнего утра и что понятия не имеет, какое дерьмо-шоу та выдаст сегодня. Он вежливо отказывается от чая и остатков еды. В комнате парня царит теплая, сонная, закрывающая веки тишина с темнотой, не считая белого свечения на расслабленном лице Ямагучи, клацающему по телефону. По щелчку закрывшейся двери Тадаши разворачивает экран, освещая им помещение, прижимая к груди, когда – медленно и нежно, нежно и медленно – подползает Кей, располагаясь у его бедра и поднимая глаза в потолок, окутанный кромешной тьмой, как и любое другое направление, но тот пристально вглядывается, силясь увидеть за ней что-то, может, звезды или деревянные доски чердака. На мгновение дыхание Ямагучи учащается, затем вновь выравнивается. Это повторение вызывает алые помехи в голове. Ямагучи вслушивается, несмотря на то, что Кей и звука не издал. Второй вслушивается в ответ, улавливая его сосредоточенность, чувствуя, как невесомая ткань безраздельного внимания друга шелковой простыней накрывает его с ног до головы. Он пальцами впивается в текущий момент, крепко держится, хочет заморозить его, вылив в форму для льда, дабы достать позже, как они делали с соком для фруктового мороженого. — У него форма вертикальной зубочистки, — сквозь тьму бормочет Кей, — ну, у дома, — рядом с ним слышится шорох одеяла. — Крайне маленький подъезд для нашей машины. Во дворе есть пруд с карпами, а деревянная мебель медового цвета. Не знаю почему, но было тепло. Уютно, — продолжает он. — И первое, что я сделал после того, как узнал адрес, – проверил, как далеко он находится от тебя. — И как далеко? — губы Ямагучи приоткрываются не спеша. — Двадцать три минуты. Пешком. — Не двадцать две? — еле-еле, сонно хихикая, спрашивает парень, вытаскивает руку из-под одеяла, — или двадцать четыре? — кладет ее на ладонь Кея, устроившуюся между ними. Дыхание колеблется, он скользит по мозолистой коже медленно, будто стараясь запечатлеть контакт в памяти. Пальцы Кея слегка подергиваются, алые помехи усиливаются, пока Ямагучи вновь не отстраняется, а давление ослабевает. — Двадцать три, — выдыхает Кей. — Двадцать три – не страшно, Тсукки. — Ага. Верно. Если бы он умел водить машину, расстояние бы исчезло. А вместе с тем и он сам. — Знаешь, я… — шепчет Ямагучи, голосом нежно обволакивая наступающую сонливость, — думал только о себе. Когда ты рассказал про риелторшу, помнишь. Я думал о себе и о том, что буду делать, если ты переедешь, что действительно тупо. Потому что я должен был подумать о тебе… я-то конечно хорош в этом, Тсукки, но… первым делом я должен был подумать каково тебе. — Все нормально. Несправедливо уже то, что Кей вообще занимает какое-либо место в его голове, так что хочется проскользнуть в нее и все-все там переставить. — Как твой ожог? — интересуется Ямагучи. — Болит. — Сочувствую. — Нет. Это было глупо с моей стороны. Не знаю, почему я полез к тому сраному кубу. Ямагучи выдыхает в темноту, а в голове сразу же всплывает изображение его изогнутых книзу губ. Под дверью мерцает полоса желтого света: кто-то проходит мимо. Тадаши повторно смещает их соединенные ладони, внимание Кея переключается на прикосновения. — Почему же глупо, — мягко возражает Ямагучи, поглаживая кожу, — тебе просто было любопытно.