То, чего нам не хватает

— Ладно, моя очередь. Самолет или двухэтажный автобус? — Каким образом меня может сбить самолет? — спрашивает Кей. Ямагучи пристально вглядывается в полки перед собой, затем с серьезным видом оборачивается к парню. — С помощью большого батута, — без капли эмоций выдает он. Кей прыскает в кулак, но его тут же затыкают доселе никуда нерассортированной коробкой рисовых крекеров. Ямагучи не требуется стремянка, чтобы добраться до верхней полки, поэтому на ней уселся Кей, пока первый пополняет запасы торцевого стеллажа в отделе закусок магазина, что вызывает голодное урчание в животе. Он взглядом проскальзывает по коробкам на средней полке, цвета которых соответствуют их вкусам. — «Новый вкус салата», — поправив чужой ярко-зеленый фартук, читает он вслух, — «теперь с добавлением чеснока и авокадо». — Ты не поверишь, насколько часто его покупают, — хмыкает Ямагучи. — Чаще, чем с тунцом? — На самом деле одинаково. — «Новый вид, прежний великолепный вкус», — добавляет Кей. — Тебе нужно быть лицом их бренда, Тсукки. Сняв с крючка одинокий фруктовый батончик с изображением клубники и банана, стоящих под одним зонтом и ливнем из блестящего фиолетового винограда, он показывает его Ямагучи, задумчиво кивающему, будто не закуску увидел, а артефакт, внезапно выкопанный тем из-под земли. — Я бы лучше побыл лицом этого бренда. — Хочешь попробовать? Я достать могу. — Упаковка не вызывает желания. — Почему? — спрашивает Ямагучи, наклоняясь ближе. — Это из-за банана с ресницами? — Ну, по большей части. Парень катит тележку к морозильникам у соседней стены, Кей следует по пятам, волоча за собой стремянку и наклоняя голову, когда замечает Шимаду за углом. Ямагучи придерживает дверцу морозильной камеры локтем – кожа Кея покрывается мурашками – и толкает коробку за коробкой на замерзшие полки. — Это уже разумный банан, — рассуждает Тадаши. — Не вижу ничего плохого в ресницах, понимаешь? Ему следует надевать что-нибудь с длинными рукавами во время наполнения морозильных камер, и если это дело затянется, он может заболеть. А следом за ним заболеет и Кей, потому что они оба откажутся принимать надлежащие меры для избегания друг друга. Кей даже говорит ему об этом, а тот лишь пожимает плечами и дергает за шнурок приятельской куртки, так что он взлетает и хлопает по подбородку блондина. — О, глянь, — щебечет Ямагучи, пока пострадавший заправляет шнурки себе под воротник, чтобы тот не достал их вновь, — помнишь это, Тсукки? Мы раньше могли замораживать сок в формочках для льда когда хотели. Типа, когда мы были слишком маленькими для того, чтобы самостоятельно ходить в магазин. Помнишь? Кей моргает, глядя на ледяную коробку мороженого – ни убогого дизайна, ни ресниц, ни зонтиков. — Думал об этом на днях. Ямагучи ногтями соскребает иней со стекла, ухмыляясь парню сквозь дверцу морозильной камеры. — Да? И почему? «Тет-а-тет они сидели в непроглядной тьме, просто сосуществуя, а их голоса сливались в единую сонную каденцию». — Да не помню уже. — Ну, как вспомнишь, — говорит Ямагучи, взглядом впиваясь в него, — дай мне знать. По окончанию заполнения морозильников Кей, несмотря на свою куртку, едва не превращается в ледышку, поэтому они направляются к передней части магазина, к стойке с конфетами чуть ниже кассы. Ямагучи рассказывает Шимаде о фруктовом мороженом, о том, как они делали собственное и как он пододвигал кухонный стул к холодильнику, потому что был вдвое ниже Кея, пока упомянутый детина очищает рукавом свои очки. А Шимада смеется, и поскольку он позволяет тому торчать в своем магазине во время смены Ямагучи, Тсукишима должен задорно смеяться вместе с ним. Он должен быть милым, покупать товары и целовать его задницу. Но порой мужчина смотрит на Кея как-то странно, краем глаза, будто зная то, чего не следовало бы. И возникает болезненное ощущение, что он говорит о нем с Ямагучи, когда самого его нет рядом. Но о чем? — Кстати, слушай, — взывает веснушчатый третьегодка, когда они вновь остаются наедине. — У мамы день рождения на следующей неделе. — Я знаю. — Так ты побудешь со мной? — Конечно, — соглашается тот, отрываясь от телефона. — Хорошо, — выдыхает парень, — круто. С плеч потихоньку ускользает напряжение, Кей оглядывает лямку фартука, обвивающую розовую нежную кожу его шеи, наклоняется вперед и тянет ее вниз, чтобы та расположилась за воротником рубашки. Ямагучи благодарит его, кончиками пальцев поглаживая место, где коснулась чужая рука. — Нам нужно снова сделать это фейковое фруктовое мороженое, — предлагает он. — А как же. Кей будет разжевывать деревянные палочки до тех пор, пока Ямагучи не конфискует их. — Сегодня вечером? — Ямагучи, на улице нулевая температура. — Ну так нам даже не понадобится морозилка, — гордо улыбаясь, парирует он. — Мы просто поставим формочки на твой балкон.

***

Иногда Кей обнаруживает, что думает о биологической матери Ямагучи. Это происходит во время коротких промежуточных моментов, по типу школьных перемен, либо в очереди на кассе, либо в процессе сушки посуды после ужина. Понравился ли бы он ей? Позволила ли бы она слоняться у нее дома, как он это делает у Ханы? Что бы та подумала о младших братьях и сестрах Ямагучи? Она ли причина роста Тадаши? Отец, естественно, причиной не является. Кажется нелепым так глубоко думать о женщине, которую Кей никогда не знал, о женщине, которую едва ли знал сам Ямагучи, но которая по-прежнему пронизывает так много аспектов его жизни и личности, что, возможно, нелепым было бы как раз-таки не думать. Ярче ли родители Кея закрепятся в памяти? Станут ли те времена, когда мама запекла все отцовские галстуки в печи, внезапно уютными, если та умрет? Или когда его отец вышвырнул в бассейн телевизор из спальни? Кей наблюдает за их шарканьем по кухне, а в наушниках гремит синти-поп, который так страстно защищает Акитеру. Одна из лампочек в хрустальном светильнике над кухонным столом перегорела, на что указывает мама. Они вглядываются в нее на мгновение, затем следует кивок отца. Тот с трудом вытаскивает один из барных стульев у стойки, дабы разместить под светильником, но останавливается, когда мама, приоткрыв рот, хлопает рукой по своему лицу и неистово машет на мраморную плитку. Отец отступает и предоставляет стул ей, раскинув руки в обе стороны на манер продавцов подержанных машин. Их рты обвивают стремительно накапливающиеся и вырывающиеся слова. Мама ныряет под стойку, вылезая обратно с кухонным полотенцем, выжимая его в руке. Отец качает головой, кладет руки на бедра. Мама сердится, пальцами хватается за свои волосы, удаляется из комнаты. А телефон переключается на следующую песню. Отец в который раз становится на колени с целью осмотреть плитку, мгновение спустя вставая и падая на неуместно расположенный прямо по центру кухни стул. Он вытаскивает телефон из нагрудного кармана, лишь для того, чтобы тут же спрятать его обратно, и, глядя на перегоревшую лампочку, проводит рукой по лицу. Барный стул простаивает на кухне еще три дня. Они огибают его, будто это часть дома, будто это и есть законное место этого странного центрального объекта, возведенного из мрамора и стали. На вечер третьего дня стул возвращается обратно к высокой стойке, его отсутствие даже вынуждает Кея внезапно остановиться в дверном проеме, а Ямагучи – с ойканьем врезаться тому в спину, прежде чем выглянуть из-за плеча друга, прослеживая за его взглядом. Кротко и мило поприветствовавши Тадаши, то же самое делает и отец Кея, сидя в чересчур мягком кресле гостиной. — Ты отодвинул стул обратно. — Я думал, это ты сделал, — отвечает отец, сообщая, что им нужно поговорить наедине. После этих слов Ямагучи направляясь вниз по коридору. — Что? — спрашивает Кей. — Снег еще не пошел? — интересуется мужчина. — Нет. — Ой. Говорили, что должен выпасть на этой или следующей неделе. По комнате распространяется тепло включенного обогревателя. С его кожи стекают последние капли зимнего холода. Он сбрасывает куртку, вешает ее на вешалку у двери. Тренировка закончилась поздно. Отчаянно хочется смыть засохший пот с лица. Прижимая прохладную руку к своей ледяной щеке, Кей вздыхает. — Там холодно? — Я тебе только для этого нужен? — У нас еще один показ дома в начале следующей недели. Мне… нам… нужно принять решение, — подозвав того ближе, бубнит он. — Когда? — Вторник. Потирая свой обожженный мизинец большим пальцем, Кей упирается: — Я не могу. — Почему, черт возьми, нет? Кей, это важно. — У меня планы, — на это отец недоверчиво усмехается. Ну, справедливо, так-то. Кей глядит в конец коридора, туда, где исчез Ямагучи. — У его мамы день рождения. — Так пригласи его. — Что, в дом? — Да. В дом. — Я ухожу в свою комнату. Отец не останавливает его. Крепкие ступени провожают Кея вдоль коридора. Ямагучи валяется лицом вниз, подобно звезде растянувшись на его кровати. Кей не тревожит его и о своем приходе не заявляет, вместо этого бросая сумку на рабочее кресло и садясь прямо на парня, оказавшись верхом на спине того. Ямагучи фыркает, кряхтит, извивается под чужим весом. — Тсукки, — выдыхает с усилием, — ты сидишь у меня на заднице. — Ты же не против? — Э-э, ну знаешь… не буду врать и рассказывать, что это не приятно, — Тадаши напряженно ждет его ответа. Кей моргает, глядя ему в спину. Единственная прикроватная лампа освещает комнату тускло, загадочно, заставляя тени расползаться по изгибам и складкам футболки Ямагучи, пока тот прижимает ладони к обеим сторонам лица, зарываясь в матрас. — Господи, это типа шутка, Тсукки, ты должен был засмеяться, или фыркнуть, или, по крайней мере, глаза закатить… — Даже если бы я закатил глаза, ты бы как узнал-то? — Ты издеваешься? У меня на это шестое чувство. — Серьезно? — Разумеется, — хмыкает он. — Это все штука с шестым чувством. Знаешь, что некоторые животные могут чувствовать штормы? Так вот, я тоже, но по отношению к твоим закатываниям глаз. Я чувствую это нутром. Вот только шторм в твоих глазах, Тсукки… видишь, насколько я поэтичен? В общем, дело в том, что я просто знаю. Кей закрывает глаза. Отпихивая сердце в нижнюю часть своей грудной клетки, сгибая спину в болезненную дугу, он подается вперед, лбом прижимается к гладкой плоскости между лопатками Ямагучи. Румянец его лица нейтрализует тепло кожи Тадаши, излучающееся даже сквозь футболку. — Что случилось? — голос стал искренним, мягким, успокаивающим. Как ему это так легко удается? — Тсукки? — шепчет вновь. — Папа все заталкивает мне этот новый дом в глотку, — бормочет Кей. — Уже не могу дышать, — это зубочисткообразное строение колит и вонзается в него, разрывая мелкие дыры от уколов. Он крепче впивается пальцами в джинсовую ткань. — Я думал, тебе понравился дом, — едва слышно упоминает Ямагучи. — Понравился. И сейчас нравится. — Просто его слишком много, — завершает второй вместо него, получая кивок в ответ. Кей вяло стаскивает себя с парня, кидает волейбольную сумку на пол, усаживаясь в кресло. Ямагучи тоже поднимается, перелазит на середину кровати, наблюдая за Кеем, вглядывающимся в противоположную стену. По ней разливается ярко-золотой свет лампы, и Ямагучи отворачивается, хмурясь, глядит на трещину в окне спальни. На что бы тот смотрел, если бы ее не было? Что, если бы Акитеру не разбивал стекло? Что, если бы в тот день телекомпания показывала египетский спецвыпуск вместо средневекового, который тогда транслировался? Попросил бы Акитеру кота у родителей, и согласились бы те? Что, если бы Ямагучи не заплакал, когда лампа упала на пол, и ее основание было безвозвратно погнуто? Что, если бы он засмеялся вместо этого?

***

Ямагучи засыпает прямо за домашкой. Кей вынимает отрывные листы из-под его лица осторожно, словно веснушки вот-вот прилипнут к бумаге, отслоившись как наклейки, а из-под согнутой руки парня он достает открытый учебник, складывая всю «добычу» на тумбочку. Чувства липкими руками увлекают его вниз, затягивают глубоко – могли бы даже под землю, будь Кей чуточку сообразительнее. Он почти одержим. Третьегодка гаснет лампу, но, покидая спальню, оставляет дверь приоткрытой, так что коридорный свет проникает внутрь, заливая ноги Ямагучи. Кей обнаруживает, что отец все еще прикован к креслу, в темноте мерцает телевизор, а меняющееся освещение отражается на лице мужчины. Он не смотрит его, даже в экран не глядит: голова того повернута к рисунку, подаренному мамой на его сорокалетие. Она сама его рисовала. С повторным мерцанием телевизора отец неожиданно поворачивается на него, будто это Кей отблескивал ярким, белым, искристым светом в углу темной комнаты. Он усаживается на подлокотник дивана, возясь с пальцами на коленях. — Дом-зубочистка, — бормочет, глядя в пол, — правда ли это для того, чтобы подготовиться? — раздается кожаный скрип, когда отец ерзает в своем кресле. Кей не заметил, что телевизор приглушен, а вместо звука перекликаются свет и цвета. Он тоже ерзает, закрывая пространство между ногами. — Или в действительности ты думаешь о… Отец наклоняется вперед и упирается ладонями в глаза. — Кей, уже поздно. — И это все, что я услышу? — Что, по-твоему, я должен сказать? — он убирает руки обратно. — Не знаю, — признает Кей. Они тупо пялятся в телевизор с выключенным звуком. Последний поднимает очки на макушку, до онемевших пальцев потирая уставшие от контраста глаза. Отец не без труда встает с кресла, оставляя пульт от телевизора на подушке рядом с сыном. — У нас будет показ дома во вторник, — докладывает тот. — Я уже сказал, что Тадаши может присоединиться к нам. Я бы хотел, чтобы ты был там. Он желает Кею спокойной ночи и берет того за плечо. Хватка крепкая, но мимолетная. Безобидная, но походит на резкую хватку делового партнера или тренера. На кухне родитель останавливается, чтобы ощутить царапину на мраморе носком, а затем, качая головой, волочится по темному коридору.

***

Во вторник они с Ямагучи не являются на занятиях. То же самое относится и к Тсуру – Кей слышит ее даже из фойе. В пальцах он крутит запасной ключ – никто так и не обратил внимание на дверной звонок – и возвращается на крыльцо, чтобы положить его на место, под садовую поилку для птиц. Снизу ее фарфоровой основы уже образовалась черная зернистость и углубление в форме ключа. Проходя вдоль коридора, он выискивает хаос, однако по дому блуждает лишь тишина на цыпочках. Кей прикладывает ладонь к двери Ямагучи и толкает ее – пусто. Его тянет обратно в зал, за угол, пока он не встает перед дверью Тсуру, зажимая губу между зубами. Их крики эхом отскакивают от стен, потолков, дверей. Кей пятится к стене, опасаясь сопутствующего ущерба. — Так ты просто уйдешь? Опять? — упрекает Тсуру, скуля как нагревшийся чайник. — Ты постоянно так поступаешь. — Как? Провожу сегодняшний день с тем, кто делает это лучше? — Я твоя сестра. Я должна делать это лучше. — Ага, — тут же соглашается Ямагучи, — конечно. Кей мучает приподнятую кожу мизинца, туда-сюда проводя по нем большим пальцем. — Ты ебаный придурок. — Мне жаль, что ты не пошла в школу, Тсуру. Но разве Хироджи не придет позже? — Позже, — подчеркивает она. Ее невысокий коренастый бойфренд стоит на крыльце с пышным букетом белых роз – увы, представить себе это у Кея не выходит. — Двигай отсюда, — просит парень, — Тсукки скоро придет. — Не могу поверить, что ты выбираешь его, а не меня. Опять, — рычит Тсуру в ответ. — Тсуру, уматывай. — Как же меня это заебало, — рыкает та. — Ты просто хочешь, чтобы он тебя трахнул или что-то в этом роде. Если Тсуру дерется, она дерется грязно. Кей задерживает дыхание, чувствуя, как потихоньку синеет. — Ты же знаешь, что это не так, — бормочет Ямагучи сквозь затянувшуюся тишину. — Зачем ты вообще так говоришь? — Тадаши, я… не плачь. Не плачь, ну… Внутренности Кея становятся жидкими, тонкой струйкой растекаются по венам, пропитывают мышцы, скапливаясь в ступнях его ног. Они плещутся, пока он идет вдоль дома и выходит на улицу, где морозный воздух безжалостно кусает его за щеки. Он сидит на ледяном цементе переднего крыльца Ямагучи до тех пор, пока его ноги не немеют. Зернистость почти незаметна, когда поилка для птиц стоит вертикально. Только лишь опрокинув ее, можно увидеть гниль, разлагающуюся под побитым фарфором и скрытую от света. Неужели он тот, кто делает это лучше? Если так, то почему Ямагучи не сказал ему? И зачем скрывал потребность, в которой так нуждается Кей? Он медленно выводит ногтями широкие полукруги на цементе. Если бы мать Ямагучи была жива, как бы ее семья отметила этот день? Может, они устроили бы грандиозную вечеринку, что-то вроде тех, которые Хана устраивает для своих детей и себя. Может, они поехали бы в город на посвященный ей ужин. Может, она бы пригласила Кея. Ямагучи с облегчением выдыхает его имя, его реальное имя. Кей приподнимает подбородок, глядя на того снизу вверх, чувствуя себя легким, как антистатическая бумага по отношению к напряжению парня. Ямагучи не дожидается свободного места, а просто садится рядом на крыльце, пересекаясь с ним подобно составляющим диаграммы Венна. Кей смотрит на распущенные шнурки кроссовок друга, так и упрашивающие туго завязать их, – узел, петля, завернуть, вниз и сквозь, – но он, как упрямый плющ, прирастает к цементу. Дотягиваясь, Ямагучи закрывает входную дверь, хлопок которой разносится у них за спиной, и с царапающим звуком кроссовками скребет по прохладному цементу. Кей пробегает языком по зубам, по знакомой шероховатости моляров, по гладким тупым кончикам клыков. Тадаши просовывает ему в руку пластинку жвачки. — Ямагучи, — обращается Кей. — Ты не ебаный придурок. — Да нет, все верно, — кивает второй. — Тогда и я тоже, — подошвы его ботинок скоблят и царапают крыльцо. — Дверь была не заперта, — вспоминает он, — поэтому я знаю, что ты вошел. Кей оглядывает поилку для птиц, Тадаши сжимает руки в кулаки на своих коленях. — Я не делаю выбор между кем-то, — проговаривает тот себе. — Это просто… другое. Обвив ноги руками, Ямагучи опускается лбом на колени. Ни один из них не упоминает последнюю колкость Тсуру. Сквозь него до сих пор просачивается «кровь»: Кей наблюдает, как она стремительно разливается по бетону, точно молоко по мрамору. Но и об этом они не упоминают. На планеты смотреть легче, чем на само солнце. Сердце Кея замедляется, неуклонно поднимаясь по его горлу. — У нас сегодня показ дома. — Дома-зубочистки? — Ямагучи поднимает голову, и, получая в ответ кивок, прижимает слабую ухмылку к чуть пятнистому, веснушчатому запястью. — Хочешь прийти? — А ты хочешь, чтобы я пришел? Кей вновь кивает. — Тогда приду.

***

Специалистка в восторге от дополнительной компании. Одну руку она прижимает к своей груди, другую – протягивает Ямагучи. У отца опять-таки «украденное» лицо. А Кей парит за пределами образованного ими треугольника, жуя свою уже безвкусную жвачку. Специалистка вручает отцу еще одну пачку бумаг, на этот раз толще предыдущей. — Мне нравятся ваши серьги, — сообщает ей Тадаши. Они с Кеем бродят по дому самостоятельно. Возникает ощущение дежавю, когда Ямагучи проверяет окна на предмет трещин, когда он настаивает на том, чтобы посмотреть, поместятся ли они оба в ванну, когда он проводит пальцами по стенам узкого коридора на верхнем этаже, пока они прогуливаются. Это кажется знакомым, будто все происходит уже во второй раз. — Мне кажется, ты говорил, что будет показ, — говорит Ямагучи, проверяя напор воды в раковине. — Но тут только мы, Тсукки. — Уж извини, не знаю риелторских жаргонов. — Из тебя бы вышел херовый риелтор. — Согласен. — Красивый, но херовый. Он переживал, что дом будет другим, переживал, что ошибся в первый раз и, вернувшись, обнаружит спальни, скучкованные вместе, и гостевую ванную комнату, неказисто возведенную на крыше. Но дом по-прежнему сияет, даже теплее, будто стремясь произвести впечатление. — Да он огромный, — восторгается Ямагучи. — Почему здесь так много спален? А Тадаши сияет подобно дому. Тот пролил достаточно «крови» на крыльце и в машине, но каждая новая комната зашивает его раны. Кей ждет поблизости с марлей и лейкопластырями. Швы разойдутся позже, когда Ямагучи вернется домой. Но Кей будет и там, ожидая поблизости с марлей и лейкопластырями. — Ты выбрал эту спальню, да, Тсукки? — Ага, эту. — Без балкона, — замечает парень. — Я пользуюсь балконом где-то раза два в год. — Где кровать разместится? — спрашивает он, расхаживая по комнате и осматриваясь. — Еще не думал об этом. — Врун. — Ладно, — признает Кей. — Под одним из окон. Ямагучи проскальзывает вдоль стены и оказывается под дальним окном. — Значит, твоя кровать будет здесь, — оценивает он. — Наверное. Веснушчатый по кругу водит носком и тут же ложится на пол. — Какая хорошая кровать, — вздыхает он и, когда Кей ложится рядом с ним, добавляет: — О, теперь даже лучше. Старший тыкает указательным пальцем в его живот, пока Ямагучи переворачивается на бок, задыхаясь от смеха, а его лохматые волосы беспорядочно развеваются по паркету. Кей поворачивается к парню, встречаясь с ним взглядами; запястье прижато к уху, пульс бешено колотится. Тадаши смотрит куда-то за его голову, нежно и легко обращаясь к тому: — Моей маме понравился бы этот дом. — Правда? — еще нежнее отвечает Кей. — Да. Из-за всего этого дерева. — Красивое. — Папа пошел на стройку после того, как она умерла, знаешь, чтобы быть ближе. Потому что ей она так нравилась. Кей знает. Но не перебивает его. Ни за что бы не перебил. Их кости вонзаются в деревянную обшивку, и все же из-за мягкого откровения кажется, будто они лежат на кровати, мирно, близко, на носочках разгуливая по размытой границе сна. Сквозь крошечную щель между его зубами Кей наблюдает за розовым языком Ямагучи, когда тот произносит звонкие согласные. — Я не знаю, наверное… нам не удастся посмотреть на это так, как видит он… все в таком грубом и неотшлифованном виде. Как отдельные части целого. Как кусочки чего-то большего. Но оно почти всегда скрыто под другими вещами. Краской, либо гипсокартоном, либо бумагой. Дерево – это просто кости, Тсукки. Но ей оно так нравилось. Умение любить даже бесцветные, плоские и приземленные вещи, любить простые кости, Ямагучи унаследует от нее. Грудная клетка Кея плотно сжимается вокруг его сердца, взгляд скользит по деревянной отделке дальней стороны пустой комнаты. Хочется рассказать, что его влечение к медового цвета дереву, покрывающему дом, облицовывающему каждую его комнату и отекающему его величественную архитектуру, – результат слов и воспоминаний Ямагучи. Но не успевает он отвести взгляда, как скрытые провода с красивой искрой соединяются. Дерево дома один в один как кожа Тадаши. Ямагучи делится всеми цветами и структурой, которых не хватает Кею, а Кей, в свою очередь, закипает под жаром ясности, зная, что он крайне эгоистичен по отношению к дому, который тот соорудил внутри него, внутри костей, мышц и кожи, залитому и безобидно расцелованному рыжевато-коричневым, привычным солнечным светом.