Он устал от презрения

Пока Сяо Чэнмэй, Лань Хуань и Цзян Чэн занимались искажением, Не Хуайсан и Мэн Яо устроились по обе стороны от них — Яо у головы, Хуайсан в ногах. Оба внимательно следили за состоянием Не Минцзюэ, не торопясь облегчать боль. Надо было понять, меняется ли что-то, если исправлением потоков занимается близкая сила. Не менялось. Чифэнь-цзюнь напрягся, сцепил зубы, и его супруг подал Незнайке знак начинать, а сам поторопился действовать. Уже через пару долгих секунд глава Не вновь расслабился, но теперь была другая крайность — он засыпал. Этого нельзя было допускать, духовные потоки становились статичными, пока заклинатель без сознания или близко к этому. И двигались только с плотью. Яо помнил это. Помнил, как убил одного беднягу, выворотив ему сердце и легкие. После этого он долго не мог отойти от шока и даже к любимому боялся ехать. — Не спи… Нельзя спать… — заговорил он нежно на ушко Не Минцзюэ. Голова мужчины была на его коленях и это было не очень удобно. Но так было нужно. Мэн Яо боялся узнать о том, что его любимый скончается при нем за время процедуры. Незнайка поднял на них голову, словно задавая вопрос, но раб дал знать — «Не сейчас». Сейчас первоочередной задачей было позаботиться о мужчине. — Говори мне что-нибудь, — как же слаб был его голос… Но было не время об этом думать. Ближайшие несколько дней слабость и боль останутся с Не Минцзюэ, об этом они поговорили ранее, а сейчас их задача в другом. Времени на выбор было немного, и Мэн Яо слегка запаниковал, но Не Хуайсан зашептал одними губами: — Сказки! Это было прекрасным вариантом. Совсем недавно бастард перечитал в третий раз книжку-подарок, и от того знал многие сказки наизусть. Вещица была очень дорога ему, и потому он хранил её, а вечера коротал за чтением, представляя, будто они с главой Не лежат вместе, и Яо читает для него… Слова полились сами собой, и Не Минцзюэ прислушался к его голосу. Именно к голосу, судя по реакциям на каждое изменение интонации. Мэн Яо улыбался от этого и продолжал рассказ. Сколько часов он говорил — раб не знал. Несколько раз Не Хуайсан давал ему попить, потому что во рту сохло, но вот Сяо Чэнмэй убрал ладони с тела пациента, вслед за ним отстранились и главы Лань и Цзян. Все кроме тёмного заклинателя выглядели вымотанными. Убийца клана Чан был просто уставшим и заметно расслабился. — Теперь покой. Много покоя. И медитации без сабли, чтобы не повредить снова. Яо-Яо, ты приглядишь за ним? — Сяо Ян зевнул, прикрыв рот рукой. Было уже очень поздно, отбой давно пробил. Мэн Яо только кивнул, ложась рядом с супругом и привлекая к себе жестом Не Хуайсана. Тот пристроился под другим боком, нервно обнимая старшего брата. Наверно, среди всех присутствующих, он больше всех беспокоился за мужчину. Даже сильнее саньгэ. — Идите. Вы устали, — сказал раб, беря Незнайку за руку и укладывая его ладонь на грудь дагэ, где билось сердце. — Если что-то случится — обязательно зови, — взволнованно сказал Лань Сичэнь, обнимаемый спутником на пути самосовершенствования. Им обоим нужно было как следует выспаться. К счастью, спальня главы Гусу была за стенкой. Мэн Яо снова кивнул, а Сяо Чэнмэй уже и вовсе незаметно скрылся из комнаты, торопясь к даочжану под бок. Он не любил пропускать его пение колыбельных детям, а уж тем более лишаться законного сна рядышком, но… Что поделать. Зато теперь работа сделана, и с следующего дня можно возобновить занятия с адептами… Наконец, в комнате остались только трое. Раздавалось только дыхание братьев Не и их раба. Не Минцзюэ уже спал, его младшие братья просто лежали на плечах. — Он будет в порядке, А-Сан. Главная угроза миновала, — сказал Мэн Яо Незнайке, сжав его ладонь. Он знал, что наследнику Не нужно услышать эти слова. Для него дагэ был опорой, в то время как бастард Цзинь Гуаншаня давно приучил себя к тому, что мужчина не всегда может быть рядом с ним. Он всегда был сильнее и самостоятельнее Не Хуайсана. За эту силу его и полюбили. — Он не умер. И умрет теперь только в бою или от старости. Мы не дадим развиться искажению вновь. Ты мне веришь? — Мэн Яо посмотрел в глаза младшего. Тот молчал. Взгляд был словно остекленевшим, но спустя мгновения Незнайка закрыл глаза, кивнул и прижался к брату сильнее, спрятал лицо в его груди, а ладонью сжал одежды дагэ. — Я сделаю все, что смогу для него. Научусь даже этому проклятому ведению дел в Цинхэ. Только бы он жил и был здоров, — просипел Не Хуайсан. Он был благодарен Мэн Яо за поддержку, ведь она давала сил, которые были нужны ему как воздух. Он постарался перетянуть на себя часть боли Не Минцзюэ, чтобы знать — каковó это. Сам он был тепличным цветком и даже на тренировках его жалели. Теперь он знал, какой бывает физическая боль и он проникся еще большим уважением к старшему брату, так часто попадавшему в переделки. Не всегда Не Минцзюэ был так силен, как сейчас. Однако, от этой боли он с большей силой стал волноваться за брата, и сейчас слова раба успокаивали. Мэн Яо мягко улыбался, устало встал с кровати, вытянул часть одеяла из-под Хуайсана, укрыл его им, а сам забрался с другой стороны. Теперь все было правильным. Вся семья в сборе. И не важно, что Незнайка брат, а не супруг им. Когда семья мала и уязвима, хочется быть ближе друг к другу. Особенно сейчас. — Спокойной ночи, А-Сан. Не думай о подъёме. Нам нельзя отходить от дагэ ближайшие дни, — много лет в Гусу настроили режим наследника Не на местный лад и он сам просыпался в пять утра. Мэн Яо просто напоминал о том, что в этот раз такие жертвы не обязательны. — Да, я помню. И тебе спокойного сна, Яо-гэ, — кажется, наследник Не улыбнулся, и раб смог со спокойной душой закрыть глаза, настраиваясь внутренне на передачу энергии Не Минцзюэ даже во сне.

***

Shì hán（忕寒）Плакать 忕 — Тревожный — Учитель Лань, — мальчик, не имеющий имени, позвал учителя после занятий. Никто не знал, откуда именно он, почему тут оказался, но факт оставался фактом — Лань Цижэнь уделял ему свое личное время, они жили в одной комнате и ему мужчина играл на гуцине по вечерам. А сам парень был лучшим среди учеников своего поколения и стремился стать еще лучше. Старейшины выдвигали предложение принять его в клан Лань. Такого почета удостаивались не многие взрослые заклинатели, а уж дети… — Ты что-то хотел? — в комнате ещё были другие дети, и мужчина остерегался звать Жоханя по имени при посторонних. Боялся, что его узнают. Но нужно было решить этот вопрос как можно скорее — Совет, где будут решать вопрос приема мальчика в орден будет со дня на день. Он не может быть безымянным. — Мы можем погулять вместе? Сейчас свободное время перед обедом, — играть у бывшего главы Вэнь получалось отвратно, но он старался. Хотя бы через непрошеные развёрнутые ответы. — Конечно. Только мне нужно отнести свитки в библиотеку, — Лань Цижэнь спрятал улыбку, рвущуюся на лицо, и стал собирать одно за другим творения прошлого. Лицо мальчика слегка перекосило сожаление о прошлом и он поспешил собрать оставшиеся свитки в руки, намереваясь помочь. Вспоминал о разорении, понял Старейшина. Это часто проскальзывало в Вэнь Жохане. Все проходили через это. И остатки клана Лань — в том числе. В зале они остались одни, и поторопились покинуть его тоже. Всю дорогу они молчали, лишь смотря по сторонам и следя за свитками в руках. В библиотеке мальчик сам разложил все свитки, буквально запретив одним взглядом Цижэню делать это самому. Тот был в смятении от подобного, но А-Хань работал быстро, знал что, куда и как положить, и причин запретить ему раскладывать трактаты по местам не было. — Я хотел поговорить, — сказал малыш учителю, когда последний свиток занял свое место на полке. — о моём имени и… традициях клана Лань. — Цижэнь едва заметно побледнел и кивнул. — Хорошо, давай поговорим, — после его слов бывший Верховный заклинатель направился в музыкальную комнату, смежную с комнатами библиотеки. Он окинул взглядом каждый музыкальный инструмент, но особенно пристального внимания удостоился гуцинь. Общий, любой ученик мог прийти и попробовать научиться играть на нем. Лань Цижэнь не торопил мальчика и просто сел, ожидая наконец чужих слов. О чем он хотел поговорить? Что именно волновало его… спутника на тропе самосовершенствования? — Я хочу носить имя Шихань. Это возможно? — наконец найдёныш остановился рядом с Старейшиной. Он внимательно смотрел на мужчину, не упуская из внимания ни распахнувшихся чуть шире глаз, ни взметнувшихся бровей. — Почему его? — спросил сухими губами Лань Цижэнь, смотря на бывшего Вэня. — Разве моего желания не достаточно? — с голосе проскользнула сталь и мужчина слегка дрогнул. — Хорошо, Шихань, — мальчик сел напротив и взял учителя за руку, толкаясь своей силой в него. Но тщетно — он был слишком слаб для такого. Но усердно работал над собой, чтобы вернуть себе силу. — Расскажи о музыкальных традициях клана. Это правда, что подарив свою ленту Лани приступают к работе над мелодией, которую дарят избраннику или избраннице? — он подслушал «Вансянь», когда хотел узнать больше о племянниках Цижэня. А после узнал информацию у сверстников. — Правда. Но тебя ведь интересует совсем не это, верно? — мужчина старался держать себя в руках. Вэнь Жохань слаб и больше не имеет ничего, но даже сейчас мужчина не мог не подчиниться ему. — Разумеется, — на губы скользнула улыбка. Но потом пропала. — Цижэнь, я хочу слышать ее, — снова сталь, уже более явственная. В исполнении ребенка она казалась смешной, но… — О чем ты? — старейшина Лань сжал губы до побеления. Он знал, про что говорил Жохань. Знал, но не хотел выполнять чужое требование. Он всего лишь уточнил — правило не нарушено. — Ты дал мне коснуться своей ленты. Разве не так? — в глазах блеснули огни и больше отговорок не было. Та ночь… Она много значила для них обоих. Двадцать три года Жохань хранил ощущение шелка под пальцами… И вкус их поцелуя. — Так, — Лань Цижэнь помнил ещё кое-что. Покрытую сажей белую ленту и горящий погребальный костер, зажжённый той самой мелодией. Воспоминания мелькали перед глазами, отражаясь в них, и Лань Цижэнь сглотнул. На негнущихся ногах он направился к гуциню, направляя к стенам талисманы против подслушивания. Он не мог позволить кому-то услышать их сейчас. Эта песня слишком сильно обнажала его душу. Он хотел бы ее забыть, но не мог. Эта песня была создана для игры на закате, когда солнце обагряет небо алым. К горлу подступил ком и Жохань насторожился, подходя к Цижэню ближе и внимательно смотря на него. — Что-то не так? — голос был слишком мягок для того, кто только что пытался принудить человека. — Нет, ничего, А-Хань… — мужчина поспешил сесть за инструмент и всколыхнул в памяти первые ноты, опуская ладони на струны. Мелодия лилась и лилась, передавая все его чувства. Его отчаяние от того, что он любил мужчину, его ненависть к самому себе за трусость, неспособность принять свои чувства и открыться даже Вэнь Жоханю. Она выдавала то, как мужчина любил этого человека, как безрассудно вело себя его сердце. Пела о том, как загорелась его душа из-за ответности его любви. И о том, как он восхищался Жоханем, как боготворил его и каким недосягаемым он ему казался. Мелодия передавала желание Цижэня быть вместе со своим кумиром и спутником на пути самосовершенствования. Потом она резко оборвалась, потому что мужчина исчерпал все свои душевные силы, вспоминая, как полыхал костер перед ним. Закат его солнца. И обагреные алым земля и небо. Спина сломилась, что лучше всяких слов говорило о боли, испытываемой Старейшиной Лань, и к нему метнулись маленькие руки. Перепачканные сажей. Мальчик торопливо убрал в сторону гуцинь, а сам забрался на колени к мужчине и посмотрел немного испуганно ему в глаза. Ничто не могло сломать этого человека. Даже после смерти брата и разрушения родного дома он держался. Вэнь Жохань прекрасно знал об этом, не мог не знать. Но о единственной слабости Лань Цижэня не мог знать из-за собственной смерти. — Что случилось? — спрашивал он, обнимая учителя Ланя и старательно отвлекая его от плохих мыслей. Нужно было вернуть его из воспоминаний, пока не произошло ничего ужасного. Мужчина не отвечал, стараясь избавиться от кома в горле и накатывающих воспоминаний о чужих потухших глазах, о непонимании в них, когда начиналась война… Он сам развязал войну, собственными действиями. — Ты когда-нибудь простишь меня? — спросил он сипло и закрыл глаза, прижимая Вэнь Жоханя к себе. Живой… Совсем ребенок, но главное — живой. И почти ставший частью его клана. Не через брак, но тем не менее! — Уже простил. Но не прощу молчания впредь. Больше никогда не смей таить все в себе, — бывший глава Вэнь по привычке зарылся в его волосы, ниже ленты, и запрокинул голову Лань Цижэня. Глупый жест в их нынешнем положении. Но он успокоил обоих окончательно — он связывал их друг с другом. — Спасибо, — кивок вызвал лёгкую боль, потому что волосы ощутимо тянуло. Но это было логично и даже ожидаемо. — А теперь пойдем, мне нужно сменить одежду, — мальчик отстранился от учителя и стал, поправляя опаленные по краям одежды, покрытые узорами из сажи. Узоры складывались в рисунок солнца, идентичный узорам на одеждах клана Вэнь. В них Жохань до безумия походил на себя в прошлом — те же взгляд и изгиб губ, то же лицо, хоть и более округлое, детское. Осанка и каждый жест выдавали в нем Верховного заклинателя прошлого. Лань Цижэня едва не накрыла новая истерика, от чего мальчик поспешил войти в роль ребёнка, только бы не пугать единственного близкого человека. — Да, идём. Нам нужно будет посетить храм после этого, — сказал Старейшина, ставя гуцинь на место и слегка опираясь на стену, пока он вставал. Нет, дело было не в возрасте, хотя ему уже шестой десяток шёл, ведь он достиг бессмертия раскрыв целиком свой потенциал во время создания этой мелодии. Да, позже, чем Жохань. Но все-таки достиг! А сейчас он всего лишь был ослаблен. эмоциональным всплеском. Даже сильным мира сего необходимо плакать.