Спасители

Вообще-то, я привык всегда полагаться только на самого себя. Когда ситуация с вирусом начала выходить из-под контроля медиков, я понял, что не стоит ждать помощи от властей или военных. Нужно действовать самому. В тяжкие времена твоя жизнь начинает зависеть лишь от тебя. Я собираю вещи, достаю из кладовки пистолет и уезжаю из города. Подальше от места, которое буквально через несколько дней начинает кишеть живыми мертвецами. Так начинается моё долгое путешествие. Первый месяц я просто катаюсь от одного поселения к другому, желая лично удостовериться в том, что вирус охватил всю страну. Везде грязь, смерть, разруха и паника. Люди бегут, как крысы с тонущего корабля, и у всех в глазах читается безграничный ужас. Мне странно видеть это. Странно потому, что я почти не чувствую ни страха, ни отчаяния, хотя, пожалуй, должен бы был. Я просто не вижу в этом смысла: сильные негативные эмоции утомляют и разрушают, с ними невозможно жить постоянно. Сломленный человек — легкая жертва и легкая закуска для тварей, жаждущих крови. И потому я стараюсь быть сосредоточенным и контролировать каждый свой шаг, каждое свое действие. Не могу избавиться от ощущения, что стоит мне расслабиться — и развалюсь, не собрать. Я не скучаю по обществу людей. Мне проще быть одному. Разъезжаю по штатам в тишине и молчании, ради развлечения стреляю по зомби, попадающимся мне на пути. Всегда мечтал потренироваться во владении огнестрельным оружием, грех упускать шанс. Иногда встречаю таких же беглецов, как я; одна семейная пара как-то рассказывала по секрету о защищенной колонии, построенной на востоке страны. Все уцелевшие спешат в эту обитель спокойствия. Собираются вместе, защищаются от монстров, пытаются создать вакцину, способную уничтожить вирус. Идея кажется хорошей, и через несколько дней я принимаю окончательное решение: стоит попробовать добраться туда. Жизнь почти не изменяется: всё те же пустые однообразные дни, проведенные за рулем машины, ночевки в заброшенных домах с заколоченными дверями и окнами. Только теперь у меня есть цель. Всё меняется, когда на вторую неделю своего путешествия я проезжаю мимо заброшенного торгового центра. Тысячи таких стоят вдоль центральной дорожной магистрали, ничего особенного. Но я вспоминаю, что неплохо бы запастись едой и бензином, и сворачиваю на парковку. Глушу двигатель и слышу его — крик, дикий душераздирающий крик, доносящийся изнутри здания. У меня на секунду путаются мысли, в голове возникает тысяча вопросов, миллионы аргументов «за» и «против». А вдруг несчастного уже укусили, вирус проник в кровь и обрек на мучительную гибель? Стоит ли ради этого тратить пули? Стоит ли рисковать? Вход в торговый центр огромен и лишен дверей — машина проедет запросто. Я глубоко вдыхаю и принимаю единственно верное в данной ситуации решение. Жму на газ, влетаю внутрь, достаю пистолет и стреляю. Выпускаю в мерзких тварей почти две обоймы, отбивая у них несчастную перепуганную добычу. Я спасаю парня по имени Грелль Сатклифф. Он не сразу приходит в себя после пережитого ужаса, но когда успокаивается, то витиевато и восторженного благодарит. Истерически хохочет сквозь слезы, руки у него трясутся. Я предлагаю ему допить остатки виски, и Грелль залпом осушает пластиковый стаканчик. Его вскоре вырубает. В тот день я веду машину, а сам украдкой разглядываю спящего на соседнем сидении парня. Длинные яркие волосы, забранные в хвост, пухлые губы, тонкие брови. Белеющая над воротником рубашки шея. Красота, не исчезнувшая, даже когда целый мир находится на грани исчезновения. Я отворачиваюсь и хмурюсь, когда восхищение и заинтересованность острыми краями проходятся по моему холодному сердцу. Ты в ответе за тех, кого приручил. И за тех, кого спас, тоже. Грелль остается без машины и вещей, он растерян и полностью зависим от меня. Я предлагаю заехать в ближайший город и поискать всё необходимое, но в ответ слышу вежливый отказ и бесхитростный вопрос: «А можно мне остаться с тобой?» Рассказ о моем предполагаемом конечном пункте назначения встречается одобрением. Так мы становимся попутчиками. Мне на удивление легко привыкнуть к тому, что теперь рядом со мной на пассажирском сидении всегда находится Грелль. К тому, что теперь у меня есть кто-то, нарушающий моё одиночество и уединение. К тому, что теперь есть человек, который обязан мне жизнью. Думая о Грелле, я стараюсь не думать о будущем. *** Солнце плавится далеко на западе, потоками света стекая за темную линию горизонта. Жаркий день подходит к концу, сменяясь душной ночью с её проклятым безветрием. Дорога кажется нескончаемой, асфальт под колесами машины — выщербленным и неровным, а дом, стоящий чуть поодаль от главной трассы, — старым и таинственным, словно замок из старых фильмов ужасов. За машиной волочится сероватый хвост пыли, которая оседает на придорожной траве и кустах, превращая все вокруг в обломки крушения. Калитка заманчиво приоткрыта, ветер играется с ней, вслушиваясь в скрип старых петлей. Дом глазеет на забор и сад темными провалами окон и щетинится антеннами. Вверх по фасаду ползут угловатые трещины. — Мне тут нравится, — говорит Грелль, хлопая дверью машины и сладко потягиваясь. — Правда, никогда не хотел жить где-нибудь в глуши, но сегодня мне наконец-то выпал шанс пересмотреть свои вкусы. Здорово же? Уильям, напряженно вглядываясь в темноту сада за забором, поигрывает брелком с ключами. — Это плохая идея. — Прекрати, — обиженно надутые губы. — Можно подумать, тебе не хочется нормально поспать. У меня уже все бока болят от ночевок в машине. А в таких домах всегда бывают красивые, удобные кровати с резными спинками и мягкими матрасами. Спорим, нам повезет? — хлопанье длинных ресниц. — Нам нужно будет проверить все два этажа. И подвал тоже. — Ну разумеется, — довольная улыбка Грелля сияет, как двадцативольтная лампочка. — Я могу заняться подвалом и садом, если хочешь. — Нет уж, — недовольно ворчит Уильям, доставая из багажника топор, — мы не будем разделяться. Мало ли какие сюрпризы нас тут ждут. — Хорошо, прикроешь меня своей широкой спиной, Уилли. Грелль любовно проводит рукой по лезвию новенькой бензопилы, которую пару дней назад отыскал в каком-то заброшенном магазине садового инвентаря. Уильям украдкой наблюдает за тем, как тонкие пальцы скользят по блестящей стали, и мысленно удивляется: до чего же органично огромная пила смотрится рядом с Сатклиффом. Тот управляет ей так изящно, делает ей такие точные и резкие выпады, что, пожалуй, мог бы дирижировать ей симфоническим оркестром. Грелль так красив, что при осознании этого факта сердце вдруг прошивает нехорошее предчувствие чего-то неправильного. Оно надвигается и дышит в спину. «Сегодня случится что-то важное», — думает Уильям. Грелль щелкает пальцами перед его лицом и улыбается. — Эй, за работу! — радостно окликает он, и в его интонациях и движениях прослеживается нечто игривое, пребывающее на грани полной серьезности и горячего флирта. Уильям кивает и следует за собеседником. Сад заброшен и пуст. Неухоженные кусты тянут свои ветви к дорожкам и хватают за брючины всех проходящих мимо людей. Цветы соседствуют с разросшимися сорняками: вьюн сладострастно обвивается вокруг лилий, нежные бархотки соседствуют с чертополохом. Среди духоты и безветрия запах цветов кажется особенно интенсивным и дурманящим. У самого забора стоит колодец, накрытый несколькими железными листами. — Кажется, здесь никого, — констатирует очевидное Уильям. Ему хочется поскорее уйти отсюда в дом. Уж больно не по себе от того факта, что они с Греллем стоят посреди темного, благоухающего сада, а дорожки так узки, что невозможно не соприкоснуться руками при ходьбе. Входная дверь встречает путников запиской, нацарапанной неразборчивым почерком. — «Ключ наверху», — озадаченно читает Грелль, близоруко сощурившись. Секунду он выглядит очень озадаченным, а потом поднимает голову и радостно вскрикивает. Ключ висит на гвоздике, прибитым высоко над дверным проемом. Один ловкий прыжок — и вот уже щелкает открытый замок. Дом нагрелся за день. В нём тепло и пахнет деревом, подгнившими яблоками и затхлостью. Коридор черным тоннелем уходит куда-то в темноту. Зеркало в прихожей отражает свет карманных фонариков. Сразу становится понятно, что никакой опасности, никаких кровожадных монстров тут нет. Окна тщательно заколочены изнутри разномастными толстыми досками, подвал и чердак заперты, а пыльный пол намекает на то, что по нему давно никто не ходил. Чувство безопасности стало столь непривычным за последнее время, что в него не очень-то верится. — Мистер и миссис Андерсон, — гласит подпись на стоящей на комоде в гостиной фотографии пожилой четы, которую рассматривает Уильям. Грелль, услышав его голос, подходит сзади и кладет голову на плечо Спирсу, игнорируя то, как тот при этом напрягся. — Они были красивыми, правда? — протянуть руку и нежно провести пальцами по стеклу рамки. — Выглядят очень счастливыми. Надеюсь, они не будут против неожиданных гостей в своем доме. — Может, их уже вообще нет в живых, — мрачно замечает Уильям. Грелль фыркает в ответ и отстраняется. — Тогда они точно не смогут удержать меня от намерения переночевать в их великолепной широкой кровати. У миссис Андерсон явно был хороший вкус. Ты уже поднимался на второй этаж? — Как раз собирался. Ты осмотрись тут пока. Я сейчас. Осыпающаяся с потолка штукатурка, мягкие, но кое-где протертые ковры, заглушающие шаги, узкие переходы лестничных маршей. Деревянные панели на стенах. Салфетки чуть ли не на всех горизонтальных поверхностях. Маленькие вазы с засохшими цветами, растерявшими свои лепестки. Фотографии на стенах, не выветрившийся до сих пор старомодный запах женского парфюма. Хрустальные люстры, круглые литые дверные ручки. — Только посмотри, что я нашел на кухне! — Грелль возникает в дверях, держа в руках бутылку и большую жестяную банку. — Красное вино и консервированные персики. У них еще даже срок годности не истек, только подумай! Рай на Земле. Уильям замирает, позволяя себе неспешно разглядывать чужую улыбку, чужие обхваченные джинсами бедра, чужие алые волосы, убранные со лба с помощью нескольких заколок. — Тут есть бокалы, — после недолгого молчания отвечает он, кивая в сторону шкафа у стены. — Принеси штопор и консервный нож. — Сию секунду, — Грелль ставит свои находки на пол, шутливо отдает честь и исчезает в темном коридоре. Карманный фонарик дает неприятный холодный свет, а потому найденные высокие свечи приходятся как нельзя кстати. Уильям передает им огонь зажигалки и долго смотрит на танцующее на сквозняке пламя. По спальне плывет аромат разогретого воска, крупными каплями стекающего в подсвечники. Штопор и нож обнаруживаются где-то в кухонных ящиках. Уильям легко и быстро открывает банку с персиками и удивленно замирает, когда Грелль нетерпеливо протягивает руку, макает в сироп палец и быстро облизывает его. На красивом лице появляется блаженная улыбка. — Вкус счастья, — констатирует Сатклифф, вооружаясь вилкой. — Будешь? — Не люблю сладкое, — покачать головой, наблюдая за капающим с куска персика соком. — Сумасшедший, — одобрительно промямлить с набитым ртом. — Когда ты передумаешь, будет уже поздно. Банка пустеет быстро. Свечи становятся всё короче. Они открывают бутылку вина, наливают его в бокалы и пьют молча. Тишина давит на барабанные перепонки, серым налетом оседает на душе. Удивительно, но в защищенном и надежном месте спокойствие всё никак не приходит. Сон тоже задерживается на пути к адресатам. Хочется сделать что-то важное и нужное, но в голове — только пустота, а в теле — болезненное напряжение. Несовместимость двух миров — старого, до катастрофы, и нового, — не позволяет вспомнить, каково это: мирно сидеть на кровати, на полу или в кресле и потягивать вино из высоких бокалов, наслаждаясь приятным обществом. Свечи тают, удерживают яркое пламя и плачут горячим воском. — Знаешь, я давно хотел сказать тебе спасибо, — вдруг говорит Грелль таким голосом, словно ему больно, но он безуспешно пытается это скрыть. — За что? — Ты спас меня. — Но ты уже благодарил меня за это, — удивленно отзывается Уильям. Его утверждение звучит как вопрос. И вопрошающий терпеливо ждет ответа, но собеседник почему-то не торопится отвечать. — Я… — начинает Грелль, а потом замолкает. Делает пару больших глотков, осушая бокал. — Это кое-что большее, понимаешь? Меня поначалу здорово выбили из колеи эти зомби, конец света… Я не знал, как и зачем буду жить дальше. Никогда не убивал, а тут пришлось. Никогда не бывал на грани гибели, меня никто не спасал, рискуя всем. Как ни странно, близость смерти меня встряхнула. Несмотря на то, что среди нас ходят твари, готовые сожрать всех нормальных людей и обглодать их кости, я никогда ещё настолько не наслаждался жизнью. Ох, что за бред; ты даже не понимаешь меня, наверное… — Нет, понимаю, — возразить, оставив свой бокал в сторону. — Правда? Уильям устало потирает переносицу и глубоко вздыхает. — Ты показал мне, что даже сейчас можно сделать нечто полезное. Что можно, например, прийти на помощь другому человеку; это самое малое, что мы можем сделать в нынешней ситуации. Я благодарен. Глаза Грелля зажигаются холодным зеленым огнем, когда он придвигается ближе, лихорадочно облизывая губы. Уильям наблюдает за промелькнувшим кончиком розового языка. — Скажи, а ты думал о том, что будешь делать, когда доберешься до того защищенного лагеря и окажешься в безопасности? — Нет. Ну, разве что совсем чуть-чуть, — улыбка расходится лучиками в уголках глаз. — И что же? — Буду охранять жителей, скорее всего. Зомби там, наверное, кружат сотнями. — Господи, Уильям, — почему-то хрипло смеется Грелль. Его щеки пылают, словно парня лихорадит. Он на секунду замирает, впиваясь в собеседника жадным взглядом. — Ты мне нравишься. Я серьезно. Поцелуй кажется самым логичным продолжением. У него привкус вина, запах воска свечей и маленьких комнат старого дома. От него сжимается сердце, а грудная клетка разрывается от давно затаенных страхов. Взаимное влечение как способ сказать друг другу о собственном беспокойстве и об отчаянии, не путаясь при этом в ненужных словах, которые все равно неспособны передать необходимое. Грелль каким-то шестым чувством предугадывает чужое движение, и поэтому даже не вздрагивает, когда Уильям касается губами его шеи, пытаясь поймать пульс, не оставляя поцелуев. Грелль путается пальцами в складках одежды, закрывает глаза и шепчет: — Ты спас меня от смерти. — Ты спас меня от скучной жизни. — Тогда мы квиты, — лечь на спину, медленно провести рукой по своей груди и сладко поинтересоваться: — Чего ты ждешь? У нас не так много времени. Кровать жалобно скрипит пружинами, реальность исчезает, остаются только изгибы тел под пальцами и полные обезоруживающей искренности поцелуи, стоны, ласки. Шумное дыхание и топкое возбуждение отодвигают на второй план все ужасы надвигающегося конца света, тревогу и сожаление. Сейчас остается только цепляться друг за друга, словно за спасательный круг; так, словно этот секс — единственная возможность выплеснуть напряжение, избавиться от страха и поблагодарить друг друга за всё. Кто знает, может, завтра никогда не настанет? Кто знает, может, самая целительная страсть — та, что вспыхнула на пути к эшафоту? В погоне за откровенностью никто не замечает шагов проходящей ночи — и она неслышно проскальзывает мимо, сквозь любовников и сквозь заброшенный дом с неухоженным садом, унося с собой отрывки диалогов и обрывки стонов. Рассвет продирается ярко-красными отсветами сквозь заколоченные окна. Свечи утонули в своих остывших восковых слезах.