Последняя миссия

Красный думает, что так, наверное, ощущается биение сердца в моменты волнения. Ну, хотя бы примерно? Потому что детёныш возится где-то внутри, в глубине его, Красного, тела, надёжно спрятанный и скрытый от окружающих толстым слоем родительских щупалец. И всё бы ничего, но ощущение копошения во внутренностях немного сбивает с толку, а во время собрания это ох, как некстати. Он прекрасно понимает, зачем они собрались в такую рань за столом кафетерия. И Чёрный понимает. Единственная, кто, так или иначе, не в курсе происходящего — Розовая. — А… Где Зелёный?, — На её немного наивный, но такой важный вопрос команда отвечает многозначительными взглядами, — Только не говорите, что и его… — Да, ты всё верно поняла, — Перебивает Синий. Решает не тянуть резину, — Большая часть из вас уже в курсе, но я повторюсь. Сегодня утром во время обхода мной был обнаружен труп Зелёного. Смерть наступила… При загадочных обстоятельствах, — На этих словах Салатовый нервно сглатывает, заметив, что визор капитана направлен на него, — Труп находился в комнате охраны, а всё оборудование оказалось уничтоженным. Однако, как именно он погиб, нам пока неясно. — Его словно что-то пришибло или разорвало, — Корчась лицом (и активно жестикулируя) влезает в монолог капитана отмерший Салатовый. Розовая морщится и едва слышно стонет, просит ничего больше не описывать. Жёлтая молча дëргает Салатового за рукав. Красному до жути, до зуда хочется задать один вопрос, просто, чтобы удостоверится, чтобы быть точно уверенным… — Неужели совсем ничего нет? Вообще никаких улик? Когда Жёлтая приподнимается и начинает откашливаться, это вызывает у Красного едкое, беспомощное раздражение. — …Мы с Белым тщательно исследуем найденные образцы биологических жидкостей, но хочу особо отметить, что повреждения такого характера никак не мог нанести человек, — Чётким, уверенным выводом завершает свой рассказ «мы нашли какую-то слизь» Жёлтая. Белый, оперевшись на руку, устало хмыкает, не подтверждая, но и не опровергая сказанное. У единственных, кто не был приглашён на осмотр места происшествия, хором вырывается: — А кто тогда?!, — Чёрный, Красный и Розовая переглядываются, сами удивленные своей синхронностью. — Ну, — Жёлтая явно нервничает, оглядывает всех внимательно, немного спустив очки на нос, — Я только предполагаю… — Не надо своих теорий опять, — Пытается прервать её Белый, поморщившись. — …Я предполагаю внеземное вмешательство. Лица Красного с Чёрным вытягиваются абсолютно так же, как лица остальных, так что их искреннее удивление тонет в общем непонимании. Мысли у всех останавливаются. — Что-что, простите?, — Первая начинает соображать Оранжевая, — Какое вмешательство? — Внеземное, — Невозмутимо повторяется Жёлтая. — Я пытался с ней поговорить, но она всё твердит про свои теории заговора, даже слушать меня не хочет, — Бухтит врач, обиженно сложив руки на груди. — Бред какой-то, — Ввязывается Красный, испытывая странные чувства: смесь злости, удивления и искреннего любопытства к личности Жёлтой, — Жёлтая, я тебя уважаю, правда, но это уже чересчур. Завязывается перепалка. Никто ей не верит, ведь сама такая мысль кажется невозможной. Нереальной. Фантастической. Жёлтая начинает закипать, но старается держаться спокойно, не поддаваясь на слова выводящего её на эмоции Красного или намекающего на проблемы с головой Белого. Лишь сведённые брови выдают её поганое настроение. Перепалка происходит быстро и оживлённо, и Чёрный решает втиснуться в разговор, пока Синий его не прекратил вовсе. — Послушай, — Жёлтая что-то втолковывает Оранжевой, и приходится её одёрнуть, — А с чего ты это вообще взяла? Если у тебя есть предположение, то должны быть и объяснения. Учёная откашливается. И выдвигает несколько тезисов.

1. Человек не смог бы с такой силой разодрать тело, а затем ещё и уничтожить технику.

Красный мысленно ругает план Чёрного, на чём свет стоит.

Раз.

2. Но это явно дело рук чего-то разумного, иначе зачем заметать за собой следы? Из охраны пропала единственная по-настоящему важная вещь — накопитель с записями.

Чёрный отстранённо думает, что руки здесь даже близко не причём. Хотя это просто фигура речи…

Два.

3. Это больше похоже на нападение крупного зверя, типа медведя или стаи собак.

Это ведь единственное предположение, которое только могло быть. Ну и пусть, что бредовое, зато самое очевидное. Но почему-то только она решилась высказать его вслух.

Три.

4. Но никаких животных на корабле не было и в помине.

Они не понимают, злиться на Жёлтую, или восхищаться её прямолинейности.

Четыре.

5. Извне на корабль после старта тоже ничего не могло попасть…

Им становится даже страшно. Потому что… В десятку. Не в бровь, а в глаз. Глаз Чёрного, например, уже готов нервно задёргаться. Впору портрет Жёлтой в рамочку вешать, подпись — «лучший детектив месяца».

…Если это не что-то, что науке пока не известно. Что, если пока они летят на Полюс, к ним прицепилась и пробралась на борт зараза внеземного происхождения, причём явно агрессивная?

Ну, почти лучший детектив. Следствие вдруг пошло по неверному пути.

Пять.

— Тогда у меня всего один вопрос. Как ты объяснишь смерть Голубого? Или страшные космические твари носят с собой оружие земного производства? Желтая тушуется под давлением Синего. Почему-то про Голубого она забыла. Он разрушил всю её чёткую картину. — Импортируют в космос, — Хихикает Салатовый.

***

Красный из-за нескончаемой болтовни команды не сразу замечает кое-что. Странную перемену в копошении среди щупалец. Ребенку явно не сидится на месте, и маленькое существо неусидчиво дёргается, неслышно пыхтит и, хоть и медленно, но планомерно пытается выпутаться из крепкой родительской хватки. У Красного не слишком большой диапазон действий — любое лишнее, неосторожное движение может выдать аморфность и бескостность тела под костюмом. Остаётся только крепче сжать зубы и щупальца и надеяться, что дитë не найдёт в теле родителя какой-то проём, через который можно удобненько вывалиться под ткань одежды. Синий, кое-как успокоив взвинченную потоком новостей и догадок команду (когда его никто не слушает, он попросту оглушительно хлопает ладонью по столу), приступает ко второму вопросу, но оттого не менее важному. — Прежде всего, я хотел бы извиниться перед вами. На фоне его размеренной речи эта тихая и невидимая борьба внутри становится даже какой-то… Монотонной, что ли. — То, что Зеленый дежурил в одиночку — это был мой приказ. Красный чувствует внутри себя что-то небольшое и твёрдое, но внимательно слушает Синего и не придаёт этому такого большого значения. — Скорее всего, в произошедшем нет оплошности Салатового, — Инженер тяжело выдыхает, будто и не дышал вовсе, — Но я предлагаю за ним внимательно следить, — Салатовый прячет насупленный взгляд, — Устроим новое распределение по парам. Красный чувствует, что это непонятное, маленькое и твёрдое не больно, но ощутимо неприятно сжимает его собственное тело. Словно резкий щипок. От неожиданности он дёргается, почти сразу берёт себя в руки, но сидящие рядом Розовая и Чёрный всё же косятся на него. От Чёрного веет немым вопросом, но Красному самому ничего не понятно. Он прислушивается к своим ощущениям, когда это повторяется вновь. Сильнее и резче. Красный боится лишний раз шевельнуться или сильнее сжать щупальца вокруг детёныша, чтобы не причинить ему вреда, но всё же хватается за живот, чтобы немного унять гадкое шевеление. — Тебе плохо? , — Сочувствующий и нервный голос сбоку — Розовая. — Терпимо. Наверное, за ужином что-то не то съел, — Врёт и натужно улыбается Красный. Чёрный мысленно хмыкает: «Или кого-то не того». — Белый, Чёрный, вам выговор, — Оба названных космонавта, раскрыв рты в немом «а что сразу я?» поворачиваются к капитану, — Почему Белый опять спал в медблоке?! Вы должны были вместе дойти до жилого блока и разойтись по каютам! Белый пожимает плечами. Он, если честно, и не помнит, как уснул. Видимо, совсем всё плохо со здоровьем стало, вон, голова болит без конца… — Белый, мы же вчера вместе до жилой зоны дошли, неужели ты не помнишь? , — Качает головой Чёрный, — Я к себе пошёл, ты к себе. Ты не лунатишь, случаем? Белый думает что, может, и лунатит. Если бы он знал, что вчера ему помогли уснуть не снотворные таблетки, а крепкий удар папкой с медицинскими документами по затылку, был бы более осмотрителен. Ничего личного. Просто Чёрный не хотел пропустить появление своего отпрыска на свет, вот и всё. Синий за такую неосторожность берётся самолично приглядывать за врачом, от чего тот, мягко говоря, не в восторге. Оранжевой поручают не спускать глаз с потерявшего напарника Салатового. Чёрный дежурит с Жёлтой, а Красный с Розовой. Когда капитан заканчивает распределение, Красный раньше всех вскакивает со своего места, не в силах усидеть. Нутро словно бельевыми прищепками утыкали! Он бормочет что-то про волнение, плохие условия питания на корабле и расстройство пищеварения и уносится в сторону уборной. Розовая обеспокоенно семенит за ним, попутно оглядываясь. Чёрный тоскливо вздыхает и отправляется выполнять задания вместе с до усрачки догадливой Жёлтой.

***

— Ты там ещё долго?, — Розовая звучит обеспокоенно, мнется неуверенно у двери санитарного узла, — У тебя всё в порядке? Красный в ответ на это только раздраженно рычит, хотя звук получается скорее вымученным. — Ради всего святого, подожди две минуты!, — Ну серьёзно, он же едва-едва зашёл, — Я не могу быстрее, ничего с тобой за пару минут не случится! Он включает систему вытяжки на полную мощность, лишь бы как-то заглушить испуганное кудахтанье напарницы. И собственный тихий голос. — Ты что тут устраиваешь?!, — Красный резким движением расстегивает молнию своего скафандра, раздвигает щупальца так, что в центре его туловища образуется дыра, и… Видит картинку. Его дитя (он готов поклясться, что более выразительной невинности он не видел ни в чьих глазах до этого) кусает своего родителя! Кусает слабо, крохотными, но вполне острыми зубами, что Красный тут же кидается оценивать. И радуется, в своей родительской радости от человека мало отличаясь. Ребёнок, едва почувствовав свободу, отпускает его из зубастого захвата и прытко прыгает на руки с радостным писком. — Это у кого такие хорошие клычки!, — Тихо шепчет и игриво щиплет ребенка за уворачивающиеся от рук щупальца. От радости Красный сбивается, и не то говорит с детёнышем, не то рычит по-своему, по-родному, — А зачем кусаешься? Недавно ведь кормежка была… Уже есть хочешь? — Есть… Хочешь… — Голос искажённый, будто звучит с покореженной временем магнитной кассеты. Но разборчивый. И с однозначным смыслом. Красный на это может только тихонько выдохнуть — «Эх». Розовая за дверью громко стучится и, кажется, начинает истерить. Красный ещё раз «эхает». — Только не кусай меня, хорошо? Я найду, чем тебя накормить.

***

За завтраком Чёрный украдкой бросает на Красного пару взглядов. Большего себе позволить не может — рядышком, напротив, сидит Жёлтая. Не то чтобы Жёлтая обращала на него хоть какое-то внимание — она горбится, целиком сосредоточилась на тарелке, явно витает в своих мыслях. Но лишнего внимания привлекать всё равно не хочется. Розовая завтракает рядом с Красным. Не по своей воле, а потому, что всё равно весь день вдвоём ходить. Она сидит насупившись, надувшись, ковыряется в еде без особого интереса. Что там у них такое произошло, остаётся лишь догадываться. Красный, напротив, ест быстро, торопливо, не жуя. Обычно хотя бы для вида челюстью шевелит. Он, видимо, чувствует на себе обеспокоенный взгляд и поднимает глаза. Смотрит исподлобья. Во всём его выражении сквозит усталость. Чёрный позволяет себе задержаться на этих глазах буквально на секунду. Видимо, за эту секунду Красный чувствует его беспокойство, взгляд становится мягче. Чёрный торопливо отводит глаза, хоть и с трудом. Красный не мог оставить новорожденного отпрыска одного в каюте. По всей видимости, таскается сейчас с ним. Не позавидуешь…

***

После завтрака Красный с Розовой уходят в «оксиген», потому что в электрику Розовая идти категорически отказывается. Красный буднично, сухо, по-рабочему сообщает об этом Чёрному и просит проверить системы самостоятельно, чтобы не будоражить и без того впечатлительную Роз. На самом деле под оберткой пары рабочих фраз прячется что-то ещё. — Кусается, — На грани слышимости ворчит Красный. Чёрный то ли не услышал, то ли делает вид, поэтому Красный повторяет чуть громче: — Отпрыск кусается, — И незаметно показывает себе куда-то, где у человека расположены рёбра. Уголки губ Чёрного на секунду дёргаются в малозаметной, весёлой ухмылке. Вот оно что. Неудивительно, что Красный будто шилом в одном месте обзавёлся. Когда Красный вдвоём с Розовой уходят («втроём», поправляет себя Чёрный), напарница Чёрного безапелляционно заявляет, что им нужно в каюту — отнести завтрак Жёлтому. В столовую выходить она ему разрешала только до первых проблем на корабле. Чёрный, в общем-то, не против — ему уже давно хотелось познакомиться с сыном талантливой учёной. К его огромному, нет, даже не так — ОГРОМНОМУ, искреннему удивлению — человеческий детёныш ничуть не боится его. Хотя Чёрный не питает иллюзий — огромный кривой рубец на полморды, с которым он не может ничего поделать, выглядит отталкивающе. В глазах ребёнка загорается простой, детский интерес — здравствуйте, дядь Чёрный, а что у вас такое с лицом, а откуда, а почему? У Чёрного от неожиданности глаза на лоб лезут. — Сына, цыц! Это невежливо!, — По Жёлтой легко можно сказать, что она не знает, куда деться от стыда, — Вы уж простите его, он маленький ещё совсем… Жёлтый обидчиво кривит губы и бубнит под нос — «ничего не маленький», за что получает ещё один строгий взгляд от матери. — Да ничего, ничего… Я привык. Всем только это и интересно, — Отмахивается Чёрный. Задумывается на пару долгих секунд. Обращается к Жёлтому, говорит негромко, как будто и не к слову, — Знаешь, малыш… На свете много плохих людей. Когда вырастешь, постарайся стать хорошим человеком. Жёлтый, кажется, ничего не понимает, потому что пожимает плечиками и снова утыкается в книжку с картинками, над которой сидел. А вот Жёлтая понимает всё (или почти), и от неуместного сочувствия в её глазах становится тошно.

***

Когда день подходит к концу без происшествий, все, кажется, немного выдыхают. Им же с Красным выдыхать пока что рано. Красный усталой тряпочкой лежит на койке своей каюты, Чёрный сидит подле, на полу, головой откинувшись на матрас. — Я так не могу, — Голос у Красного тихий, глухой, — Я весь уже искусанный. А зубы-то острющие, ты сам посмотри, вот!, — Он бережно подхватывает отпрыска, весело скачущего по родителю, по кровати и то и дело норовящего запрыгнуть на стену, показывает Чёрному. Да Чёрный уже десять раз посмотрел на эти зубы, погоревал и порадовался вместе с Красным, — Если прокусит мне кутикулу и обожжётся, тогда, тогда… Я ведь себя не прощу, — Красный откидывается обратно, ласково и крепко прижимая ребёнка к себе. В голосе его сквозит беспокойство. — Давай… Я с собой потаскаю?, — Предлагает Чёрный. — Ещё чего!, — Красный до смешного собственнически прикрывает детёныша рукой, будто не хочет отдавать. Но дело не в этом, — Да оно из тебя фарш сделает! Не понимает ведь, что ты в облике. Ай, не кусайся, — Беззлобно грозит пальцем Красный заигравшемуся ребёнку. — Есть. Хочешь. Есть. Хочешь, — Повторяет детёныш, хватая родителя за кисть. Будто кассету зажевало. Красный хватается за голову. — Вот этого я и боялся. Рано ещё было, рано мне делиться… Чёрный выдвигает разумный и отрезвляющий довод — сейчас об этом думать уже поздно. — Но чем кормить? Я, конечно, могу и дальше делать вид, что ем, а все пайки вот этому проглоту отдавать, — Ласково перебирает пальцами жёлтые щупальца, — Но этого будет мало. Чёрный поворачивает голову, смотрит на него внимательно. Переживает. Но сквозь беспокойство так и просачиваются любовь и восхищение. Тянет руку, гладит по худому боку. Поднимается, ложится рядом. Обнимает, утыкается носом в макушку. Прижимает крепче. Дитё, совсем уже привыкшее ко странному второму родителю, лезет под руку, сворачивается комочком. Но попискивать не прекращает, напоминая, что поесть всё ещё не прочь. — Справимся, — Выдыхает, — Немного осталось. Всего.., — Прикидывает в уме, — Пятеро. Это больше половины, конечно, но уже меньше, чем семь. Жёлтую с сыном они не считали с самого начала, когда узнали, кто будет в составе экипажа. Но если... Нет, когда они со всем справятся — корабль будет в их полном распоряжении. Красный поднимает голову, смотрит хитро, шаловливо. Лижет Чёрного в нос. Тот ойкает. — Кто будет следующим?, — Шепчет заговорщицки. — А кого хочешь? Красный делает вид, что крепко задумался, даже палец прикусывает, хотя Чёрный и так уже знает, прекрасно знает, к кому он испытывает неприязнь. Кого хочется попробовать на зуб поскорее, как представится возможность. Чёрный, как и всегда, тихо уходит спать в свою каюту. А Красный, наконец, может отдохнуть, насколько это возможно. Он ни на секунду не отпускает посапывающего, дергающегося во сне детёныша.

***

Возможность всё никак не представляется. Капитан словно чувствует настрой притаившихся убийц, и не даёт возможности приблизиться к Салатовому. То сам с ним дежурит, то Оранжевую приставляет. Красный опасается без чёткого плана приближаться к вооружённым военным. Чуть ли локти от досады не кусает. А дитё продолжает кусать его самого. Меньше, только когда близится время кормёжки, но всё же! Красный так и отдаёт пайки ребёнку, хоть и делает вид, что ест нормально, даже жуёт, чтобы не провоцировать неуместных вопросов. Но Чёрный всё видит и знает. И знает, как Красный начал терять в массе. Если хочешь поддерживать качественный внешний вид, питаться нужно соответственно. Терять массу не смертельно опасно, но… Может привести к плохим последствиям, если что-то пойдет не так. Поэтому Чёрный, несмотря на всю силу убеждения Красного: «я не голоден», «тебе тоже надо есть», «ты в облике, тебе важнее» — тайком отдаёт тому свою еду и на чём свет стоит ругает Синего. Вот же проницательный гад. Догадывается, что Салат, показав свои инженерные навыки, стал привлекательной целью. Или, напротив, винит того в гибели Зелёного, просто не подаёт виду? Как бы то ни было, подобраться к мешающемуся инженеру оказалось сложнее, чем кажется. Так продолжается ещё несколько дней, полных раздражения и голода. Чёрный украдкой приворовывает провиант из хранилища (ну как приворовывает — тащит всё, что плохо лежит, пока меняющиеся каждый день напарники не видят). В день, когда они с Красным попадают в пару, они, наконец, могут задержаться в этом роге изобилия подольше. Отъедаются самым невостребованным, чтобы пропажа не была такой заметной — крупами, сухими овощами. Сытными, но не сильно питательными капсулами для автоматического раздатчика пищи кормят отпрыска — на какое-то время сойдёт. Пока детёныш не начнёт учиться их премудростям, ему, по большому счёту, много не нужно… Лишь бы удавалось кормить почаще. Консервы они находят не сразу, но радости эти жестяные баночки приносят немерено. Их вкусно пахнущее содержимое чересчур солёное, но если запастись водой, это вполне можно будет использовать для пропитания. Всё лучшее — детям.

***

А потом случается ужасное. Если честно, всё могло бы быть и хуже. Если уж совсем честно — их ещё пронесло. Просто это было ожидаемо — и неожиданно одновременно. Перед самым отбоем, когда все уже сидят по каютам, Красный крадётся в соседнюю каюту, неся за пазухой свою ценную ношу. Ноша нетерпеливо ворчит и игриво грызёт его изнутри, сколько бы он ни говорил этого не делать. Чёрный протягивает ему металлическую банку. Красный садится на кушетку, крутит банку в руках, откладывает, снимает перчатки. Выпускает изогнутые, прочные когти. — Слушай, — Отвлекает его Чёрный, — А, может быть… Если нас завтра не переставят, подкараулим сразу двоих и, того, — Он чертит по шее большим пальцем. Красный примеряется к банке когтем, не зная, как удобнее её открыть, но рука его при этих словах мажет мимо. — Ты что, — Округляет он глаза, — Не надо. Так они быстро догадаются, что нас двое. — Думаешь, ещё не догадались? — Куда им, — С весёлым ехидством он всё же вонзается когтем в крышку банки и начинает её поддевать, — Если бы у Синего были такие мысли, мы бы всей толпой по кораблю ходили, гуськом. Чёрный не может с ним не согласиться. Это им с Зелёным ещё крепко повезло. Из мыслей о том, как бы им вывернуться из сложившегося положения, Чёрного вырывают резкие звуки. Красный шипит, дёргает молнию у шеи и выпускает из рук банку. Неполностью открытая жестянка прокатывается по полу, оставляя длинный след из маслянистого содержимого. Красный, заметно нервничая, расстёгивает, наконец, костюм, вытягивает из него длинное щупальце. Щупальце удерживает брыкающегося, верещащего детёныша, который тут же выворачивается и шлепается вслед за банкой. С щупальца капает прозрачный, жгучий цитозоль. — Я говорил! Я говорил, что прокусит!, — Весь он — чистейшая паника. У Чёрного сердце колотится, готовое от внезапности вылезти через горло. — Спокойно, — Обращается он к шипящему, плачущему отпрыску. Дитё пятится от него, напуганное, — Иди сюда. Иди, кому говорю. Это больно — он и сам прекрасно знает. И не без горечи отмечает, что, видимо, так было надо. Видимо, дети должны набивать себе шишки, чтобы понять, как работает мир вокруг. Их мир не всегда добр к своим обитателям. Чаще, напротив, жесток. Чтобы выжить, им пришлось быть хитрее, умнее, сильнее. И токсичнее. — Ожог большой? Не наглоталось хоть?, — Суетится вокруг Красный, пряча прокушенную конечность. Чёрный ловит сопротивляющееся дитё, осматривает, сует пальцы в ротовую щель и раздвигает. Маленькое тельце может только дёргаться и эмоционально, по-детски непонятно жаловаться хныканьем. Кусаться и забыло. Во рту у детёныша, на выстилающей его кутикуле — крошечное бледное пятно. Чёрный выдыхает. И от такой болячки — столько шума? — Обошлось, — Единственное слово, на которого у него хватает моральных сил. — Я тебе говорил. Много раз, — Отчитывает Красный сжавшегося в комочек отпрыска, но сразу же оттаивает. Гладит успокаивающе, ворчит что-то, воркует. Берёт бутылку и обильно промывает пасть детёныша водой, чтобы смыть едкие кислоту и ферменты цитозоля. После того, как они поднимают с пола многострадальную консерву и, щедро разведя из той же бутылки, скармливают содержимое не менее многострадальному ребёнку, Красный окончательно убеждается, что дальше так продолжаться не может. — Я не могу больше. Эти укусы всегда не вовремя, меня аж дёргает. Нехорошо это. Слишком заметно, — Высказывает он свои мысли вслух, обращая их к Чёрному. Тот молчит. Думает, — Непослушное. Будешь сидеть в каюте, — Дитё шумно возмущается, из мешанины рычащих звуков ничего не понятно, — Вот. Ты меня понимаешь. Но не слушаешься. — Оно ещё слишком маленькое, чтобы позаботиться о своей безопасности, — Твёрдо произносит Чёрный. — Маленькое, да удаленькое! Сам попробуй так по всему кораблю побегать и не спалиться. Кормим, видимо, всё-таки нормально - растёт и в массе, и в объеме. К тому же, никогда спокойно не сидит, всё время вертится, и пищит, и вообще… И вообще это какая-то ошибка природы, что он в таких условиях поделился. В идеале, это могло бы случиться дома, в безопасности, на просторе, среди сородичей, которые помогли бы растить потомство. Но идеала не получилось, увы. Красному действительно тяжело. И страшно, постоянно страшно, что что-то выдаст в нём не-человека. И если сам по себе защититься он может десятками разных способов (лучшей защитой в его случае остаётся нападение), то с таким драгоценным грузом за пазухой… Особо не развернуться. Он закрывает глаза и на секунду, на крошечный миг под веками разворачивается картина, которую он прогоняет от себя всеми правдами и неправдами — кирпичная стена, запах палёной плоти, много не-человеческой крови… Иногда жизнь на Земле бывала просто невыносима.

***

Рано утром Красный прячет детёныша глубоко в шкафу, устраивает поудобнее, накрывает грудой одежды, хранящей родительский запах. Оставляет еды и воды на целый день, точно так же пряча их в бардаке из сменной униформы. Ласково, но настойчиво повторяет — «сиди тихо», и «спи побольше», и «слушай вокруг, испугаешься — прячься». Он обещает попискивающему от грусти отпрыску, что это ненадолго. Что он быстро вернётся. Что уже скоро, очень хочется надеяться, что скоро, они нормально поедят. Надежды Чёрного не оправдываются, и Синий устраивает перестановку среди пар. В напарники Красному достаётся вечно недовольный, вечно усталый Белый. Белый, который терпеть его не может. — У меня перчатка порвалась, — Ну, как порвалась. Об его же собственный коготь, — Пошли, я в каюте запасную возьму, — Показывает ему Красный неаккуратный порез на рыжей прорезиненной ткани, на самой ладони. — Ещё чего. Я с тобой в каюту не зайду, — Красный мысленно морщится от злости и раздражения, — А если бросишь меня снаружи — тебе же и достанется. Синий чётко приказал… Цапнуть бы этого зануду, да и дело с концом. Но нельзя — на Белого то и дело падают тяжёлые капитанские подозрения. Эти подозрения — единственный щит, который у них есть. Так что дальше Красный просто его не слушает, целиком уходя в свои мысли и работу.

***

К вечеру он чувствует неясное, нарастающее беспокойство. То ли предчувствие чего-то нехорошего, то ли просто переживания за ребёнка. Он так и не смог попасть в каюту сегодня днём. Так что остаётся лишь надеяться, что ничего страшного не случилось, и Синий не решил устроить какой-нибудь внеочередной обыск без понятых, без суда и следствия… Красный спешит в жилой блок спокойным, но быстрым шагом. Белый едва поспевает за ним, но хотя бы не возмущается. И на том спасибо. Остальная разноцветная компания приканчивает ужин. За ужином Белый начал дремать, и чуть было не свалился небритой мордой в тарелку. Красный к тому моменту уже разобрался со своей порцией, так что Синий отправил их обоих отсыпаться, наконец, и «не портить остальным аппетит своими недовольными рожами». Когда их с медиком двери синхронно хлопают, Красный бесшумно переводит дух. На миг позволяет себе слабость, облокачивается на дверь спиной и чуть ли не сползает вниз. День с Белым — это то ещё испытание. Он совершенно не понимает, откуда у Жёлтой столько терпения, что ей удаётся работать с ним. Но от слабости не остаётся и следа, когда он понимает, что в каюте абсолютно тихо. Он почему-то ожидал, что его будут встречать — тихим копошением, верещанием или писком. Должно быть, отпрыск спит? Он кидается к шкафу, тихо открывает створки и видит — еда съедена, вода выпита, а одежда… Разбросана. Он проверяет каждый ящик, каждую щель и закоулок. Заглядывает под стол, переворачивает постельное бельё и матрас. Борется с искушением распотрошить матрас и заглянуть вовнутрь. Зовёт, то нежно и ласково, то строго и напуганно. Шипением и ворчанием, тихим рыком и человеческой речью. Бесполезно. Он бессильно садится на пол каюты, больно зарывается пальцами в волосы, тянет. Боль иногда отрезвляет, но не сейчас. Он прячет лицо в ладонях и хочет выть от беспомощности и злости на себя. Ведь детёныша в каюте нет.