Последняя миссия

Он не сразу берёт себя в руки, но понимание, что нытьё и паника только усугубляют положение, хорошо приводит в чувство. Он начинает рассуждать. Космический корабль — штука закрытая, верно? Конечно, в огромной посудине есть, куда забиться, спрятаться и сидеть себе тихонечко, но выход-то только один — через систему мусоросброса. Красный быстро отметает навязчивые образы отпрыска, с перепугу забравшегося в мусоросборник и случайно выкинутого в ледяную бескрайнюю пучину. Автоматичнской системы сброса на этом ржавом корыте не предусмотрено, к тому же, экипаж к вечеру слишком уставший, чтобы мучаться с мусором — обычно это делается днём, в перерывах между прямым исполнением обязанностей. Если рассуждать так, становится куда легче — ну не мог его ребёнок никуда деться с корабля. А это значит, что надо думать и искать. Может, в столовую хочет наведаться? Вряд ли — запах, конечно, привлекательный, но сейчас там люди, шумно и опасно. Навигация? Связь? Электрика? Генераторную он отметает тут же — неподалёку всё время жутко тарахтят двигатели и отвратительно пахнет топливом. Во всех этих системах при маленьких размерах можно прятаться вечно. Если, конечно, преодолеть широкие пустые коридоры. Красный безуспешно борется с соблазном выскочить из каюты и начать осматривать каждый угол — вдруг недалеко ушло? Получить втык от Синего не так страшно, как из-за собственной безалаберности потерять детёныша. Он тянет руку к датчику на двери… И придирчиво задерживается на нём взглядом. С чего он вообще взял, что дитё улизнуло через дверь? Он на секунду представляет себя на месте ребёнка. То, что дверь открывается путём касания датчика конечностью, отпрыск видел, и не раз. Датчик расположен на стене — но это ни разу не проблема, если умеешь карабкаться по вертикальным поверхностям. А вот то, что этот датчик был придуман людьми и для людей… Красный стаскивает перчатку, приотпускает контроль над человеческой плотью, позволяет ей принять самую привычную и неэнергозатратную форму: бледная кожа с россыпью веснушек на тыльной стороне ладони идёт рябью, темнеет, становится холодной и цианотичной. Он для верности быстро встряхивает рукой, и она окончательно разваливается на отдельные щупальца. Лёгкое касание прохладными кончиками до датчика, и… Ничего. Он мысленно получает оплеуху от самого себя — как детёныш мог выбраться наружу, если ещё не умеет перекидываться, и банально невидим для всех этих дурацких человеческих систем?! Так куда же могло деться это верткое создание? Он ещё раз осматривается, крутится на месте, пытается выцепить взглядом хоть что-нибудь подозрительное. Тогда, если предположить, что детёныш не выбрался наружу, остаётся только одно — соседние каюты! Красный мысленно ругает себя за позднюю догадку. Он кидается в угол, задирает голову и вглядывается в небольшую металлическую решетку. За ней можно увидеть тканевую заслонку, играющую роль какого-никакого фильтра — полноразмерных систем с лопастями, насколько он знает, между каютами не стоит, уж слишком они шумные. И, действительно, в туго натянутой материи есть небольшое рваное отверстие, через которое вполне можно улизнуть. У него есть буквально несколько минут, пока остальные не пришли из столовой. Красный, не желая терять времени, выскальзывает из своей одежды, тело становится тёмным, гибким, блестящим и совершенно бесформенным. В одно длинное, растянутое движение он оказывается на стене, распластывается, держится площадью своей поверхности за мельчайшие неровности. Отодрав зубами и когтями решётку фильтра, он всей массой щупалец протискивается внутрь.

***

Сидеть на месте, ждать и спать — ужасно, невыносимо скучно. Тонкое жёлтое щупальце ощупывает дверь шкафа изнутри, толкает на пробу. Дверь легко поддаётся, и вот уже маленькое существо оглядывает каюту во все глаза, которые только у него есть. Никого. Неужели и вправду оставили в одиночестве? Детёныш прячется обратно и ворчит, закутываясь поплотнее в тряпки, которые ему оставил родитель. Этот запах дарит чувство безопасности и умиротворения. Но ровно до тех пор, пока не наступает середина дня. В это время обычно бывает очередная из нескольких кормежек. Маленькое существо ждёт. И ждёт. И ждёт. Никто не приходит. Оно грустно скулит. Рядом, конечно, лежит приоткрытая круглая банка, в которой плавают кусочки того съедобного и вкуснопахнущего, которым кормят родители. Но самостоятельно оно ещё не ело. Придëтся с чего-то начинать. Детёныш оглядывает пищу круглым блестящим глазом. Принюхивается. Тянется к маслянистому рассолу, хлюпает. Аж скукоживается всеми конечностями, «морщится». Странный вкус. Раньше еда такой не ощущалась. Детёныш ещё не знает, как называется это ощущение — ощущение соленого, но уже его не любит. Когда банка остаётся пустой, хочется свернуться в комочек, сладко зажмурить, спрятать глазки и погрузиться в дрему, но что-то не выходит. Чего-то хочется, чего-то не хватает. Оно находит воду и жадно, несдержанно пьёт, попутно обливая себя и разбрызгивая капли по всему вокруг. Так лучше. Неприятное чувство отступает, но и спать после «водных процедур» уже не хочется. Так что детёныш прислушивается, внимательно «тянет шею» из-за дверцы — щупальце с глазком на конце. Ничего не изменилось, так же тихо и пусто. Оно украдкой вылезает и отправляется исследовать территорию. С особой тщательностью изучает все углы и щели — местечки, куда можно было бы удобно забиться. Слабо скребет дверь, которая ведёт в большой мир, со своими непонятными запахами и звуками. Дверь не поддаётся, даже когда детёныш исследует её по всему периметру. Это занятие быстро надоедает, поэтому обследованию подвергается выступ у стены — стол, — на нём ничего интересного не обнаруживается. Разве что стопка собранных вместе шуршащих листов в плотной обложке — пахнет от этого предмета слабо, на зуб — несъедобно. Одним словом, скучно. Мягкое лежбище, которое называется кроватью, привлекает гораздо больше. От него сильнее веет родным запахом, а ещё оно довольно пружинистое. Ребенок, на то он и ребенок, вдоволь скачет по кровати, пока не выбивается из сил. Забирается на стенку, и уже хочет проверить, как далеко получится отпрыгнуть, если сигануть на кровать сверху, как вдруг… Замечает что-то крайне интересное выше, под потолком. Резво переползает туда. Трогает стенку сквозь узкие металлические прорези. В этом месте она податливая, за матерчатой в дырочку заслонкой явно что-то есть. Оттуда веет свежим воздухом с примесью каких-то неясных, чужих запахов. Детёныш протискивается сквозь прутья решётки, на пробу кусает ткань, и та мнется, хватается, поддаётся. Если потянуть на себя, даже рвется с забавным звуком. Одного взгляда на получившуюся прореху хватает, чтобы распалить и без того немалое детское любопытство.

***

Красный рвется вперед по шахте с хищной грацией змеи, почуявшей добычу. На самом же деле он вынюхивает своего непутевого отпрыска. Он, конечно, и так знал, что с детьми бывает непросто — не зря растил кучку сиблингов поменьше, — но свой ребёнок это уже совсем другое дело. Хочется устроить детëнышу хороший выговор, но… По-правде, выговора заслужил он сам. Недоглядел. Не предусмотрел. Следуя за едва различимым запахом Красный протискивается через несколько изгибов металлической трубы. Уже было начинает нервничать вновь (руки бы поотрывал инженерам, напроектировавшим таких лабиринтов в перекрытиях), как вдруг видит впереди тусклый свет. Стремится к нему, и будь у Красного сердце, оно бы радостно затрепетало — потому что его ребёнок, поджав все свои ложноножки, сидит над вентиляционной решеткой и с интересом разглядывает что-то между прутьев. Даже не видит надвигающейся к нему груды из щупалец (и родительского неодобрения). Поэтому для отпрыска становится абсолютной неожиданностью, что из ниоткуда появляется огромная в сравнении с ним туша, крепко хватает и тянет назад, в шахту. Детёныш шумно верещит, дергается, и Красный поспешно обхватывает его со всех сторон, ворчит сердито и радостно, чтобы вёл себя потише. Дитё стрекочет и пытается вырваться ещё несколько долгих мгновений, но все же успокаивается и затихает — понимает, что нашкодило и смысла отбиваться от родителя нет. Из-за всей этой возни Красный упускает из виду, что внизу, в каюте за решёткой, за столом сидит маленький мальчик в жёлтом комбинезоне. Маленький мальчик с большими испуганными глазами.

***

— И что нам теперь с этим безобразием делать? — Уперев руки-в-боки показательно возмущается Красный, — Если такое ещё раз повторится, меня инфаркт хватит! Чёрный хмыкает, но вслух мысли о сомнительности инфаркта у Красного не высказывает. Зашёл на минутку родных проверить, называется. Детёныш сидит на столе с таким поникшим видом, что впору бы взять и простить побег из каюты без ведома родителей. Но Красный твердо намерен предотвратить подобные инциденты. — Если тебя увидят, то тебе могут навредить, понимаешь? — Голос Красного на секунду срывается, но тут же возвращается в норму, — Ты в следующий раз можешь выпасть в чужую каюту, и если тебя кто-то заметит… — Мы все равно не сможем долго держать ребенка взаперти. Вдруг Синий решит опять по вещам пошариться? , — Перебивает его Чёрный. Красный насупливается, но и сам знает, что в этом Чёрный прав, — Тогда что ты предлагаешь? — Можно спрятать в основной вентиляции, например. — А из основной вентиляции ребёнок типа никуда не денется, да?, — Начинает закипать Красный, — Да точно так же убежит, только искать по всему кораблю придётся! Кто мне говорил «оно маленькое, оно о себе не позаботится»? В вентиляции что, безопаснее будет? Детёныш вяло протестует, скрипит и ворчит что-то наподобие «не убегу и позабочусь». Чёрный задумчиво чешет подбородок. Сам понимает, что отпрыск им достался с шилом в том месте, которого нет. С собой уже не потаскать — тяжело и заметно, в каюте оставлять опасно, а из вентиляции может уйти погулять… Единственный верный вариант обезопасить их семью — это как можно скорее избавиться от экипажа. Но пока что придется обходиться полумерами. — У меня есть идея. Я кое-что проверю, а ты пока никуда не уходи, — Бросает Чёрный и выскакивает за дверь. Красный даже ответить не успевает, что ему и уходить-то некуда. Чёрный направляется прямиком в хранилище, оглядывается воровато. В хранилище нет камер, и очень зря — Чёрный уверен в том, что не только у них с Красным возникала мысль что-нибудь прикарманить из запасов (у того же Голубого, космос ему стекловатой). К тому же, вещь, которую он ищет среди ящиков и контейнеров, никем не востребована от слова совсем. Пропажи никто не заметит, а в будущем это может очень даже выручить. Когда минут через десять Чёрный возвращается в каюту Красного со свертком, его встречают с недоумением. — Ну и что это? Чёрный разворачивает фабричную упаковку — и в ней лежит новый, с иголочки скафандр. Маленький, детский! С нетипично гофрированной структурой ткани на рукавах, штанинах и боковинах — специально на тот случай, если полёт затянется. А дети, как известно, растут быстро. — Фиолетового с рейса сняли в последний момент, а скафандр для него и его сына остались. — Ты хочешь… Чтобы наш отпрыск притворялся человеческим детёнышем?, — во все глаза смотрит на него Красный, — Это же ещё страннее! Откуда-то новый ребёнок на корабле возьмётся, они тогда точно заподозрят. — Я предлагаю это на крайний случай. Будет, например, сидеть в вентиляции в скафандре. А если, мало ли, вылезет оттуда и попадется кому-то на глаза, лучше пусть будет напоминать человека, чем.., — Чёрный придирчиво оглядывает детёныша. Детёныш, давно не слушающий разговор родителей, обвивает щупальцами и пытается незаметно попробовать на вкус ножку стола, — Чем так. К тому же, чем раньше начать обучение непростой науке перевоплощения — тем лучше. Красный присаживается рядом с детёнышем на пол и сосредоточенно смотрит на то, как его чадо, застигнутое за порчей предмета мебели, прячет острые длинные зубы. — Значит, будем учиться, — Он наставительно поднимает палец, — Тебе, мой ребёнок, очень повезло, потому что ты отпрыск очень талантливого родителя… — И очень скромного, — Отмечает Чёрный. Красный оставляет подначку без внимания. — И ты, мой ребёнок, будешь не просто напоминать человека… Они будут думать, что ты и есть человек.