Последняя миссия

Чёрный уже бы натёр мозоль на языке, если б это было возможно. Он, устало подперев кулаком подбородок, смотрит на то, как на полу извивается маленький фиолетовый скафандр. Шлем периодически брякает непрозрачным визором об металлическую обшивку пола. Под упрочнённой яркой материей перекатываются бугры и волны, и в целом происходящее смотрится так, будто под костюмом извивается моток запутавшихся змей. Наконец, визор приподнимается, и из открытого шлема вываливается масса подвижных щупалец. Вываливается с весёлым, глухим и низким хохотом, напоминающим мужской. С обучением отпрыска имитации человеческой речи они с Красным очень поспешили. Да и в целом у Чёрного сложилось впечатление, что их ребёнок ещё не готов к столь сложной науке, как перевоплощение. Но обстоятельства того требовали, поэтому он раз за разом терпеливо повторял отпрыску, что от того требуется. — Давай ещё раз, — сложив ладони перед лицом, а затем сделав из них замок, по возможности спокойно цедит Чёрный, — Самый первый и важный этап — это создание формы. Я сформировал себе туловище, две руки, две ноги, голову, — проговаривает он, показывая, наверное, в десятый раз на каждую из частей своего тела, — Посмотри ещё раз, как они выглядят, и постарайся повторить то же. В общих чертах. Отпрыск беспокойно вертится вокруг своей оси, совершенно не обращая на родителя внимания. Чёрный теряет терпения, резко, угрожающе взрыкивает, и тут же жалеет об этом — потому что его ребёнок тут же замирает и смотрит на него десятками круглых тёмных глаз. На дне этих глаз отец видит нечто такое, от чему ему становится за себя очень стыдно. Хотя это же не он доводит родных своим непослушанием до белого каления, в конце концов! Красный, например, выглядел таким несчастным после некоторого количества попыток втолковать хоть что-то отпрыску, что Чёрный забрал дитё в свою каюту, а Красного чуть ли не насильно уложил спать. — Кхм. Извини, — Чёрный рвано выдыхает, роняет лицо в ладони, — Я просто… Хочу вас защитить, а моя форма бывает недостаточно сильна для этого, — Он проговаривает это больше для себя, чем для детёныша. Оправдывается. Изменение плоти — умение крайне полезное, но и крайне… Ограничивающее. Загоняет в ловушку чужой, человеческой шкуры, — Красный слишком нестабилен сейчас, ему сложно поддерживать форму и защищать тебя одновременно. Знаешь, он умеет невероятные вещи. Если бы ты только смогло его послушать, он бы и тебя научил тому же. Отпрыск подползает к его ноге. Стрекочет, скулит. Дёргает за штанину. Чёрный смотрит сквозь пальцы. Детёныш слепил из своего тела подобие большущей руки с пальцами, хватает ими родителя за одежду, пытается карабкаться, привлекает его внимание. Чёрный ухмыляется. — Ну, это уже что-то. Ты молодец, — Он наклоняется, поднимает ребёнка к себе на кушетку, — Тебе просто нужно чуть больше времени, и всё получится. И чуть больше послушания, — Добавляет он, строго покачивая пальцем перед одним из глаз детёныша. Тот, попискивая, сворачивается калачиком на отцовских коленях. Действительно. Время уже близится к подъёму, а они всю ночь провозились с практически бесплотными попытками чему-то научиться. У Чёрного почти не осталось времени отдохнуть самому, и он должен дать поспать хотя бы отпрыску… Но есть ещё одно дело, требующее от того внимания и какой-никакой бодрости. Чёрный аккуратно подносит ребёнка к лежащему на полу пустому скафандру. Детёныш вяло протестует, шипит и даже выдаёт весьма осмысленную фразу на человеческом языке. — Не хочу, не буду, — У Чёрного на это находится лишь впечатлённое «ого», но не более. — У нас нет выбора. Залезай, — Он кивком указывает на пустую оболочку, и жёлтая масса нехотя заползает внутрь, заполняя полые конечности скафандра собой, формируя более или менее плотную имитацию туловища. Хоть и всё ещё слишком гибкого. Но это лучше, чем ничего, верно? Чёрный поднимает своего ребёнка на руки и прижимает к себе. Детёныш в ответ закидывает ему на плечо «голову» — шлем с частью мягкого беззащитного тела под ним. Пусть шлем и наклонён неестественно (человеческий ребёнок точно бы сломал шею под таким углом), Чёрный всё равно думает, насколько его опыт похож на опыт человеческих родителей. Сталкиваются ли они с похожими проблемами, или такими непоседливыми могут быть лишь дети с щупальцами? Как бы то ни было, им пора. Чёрный крадётся пустыми, тихо гудящими электричеством коридорами. Пахнет озоном и пылью. Коридоры всегда пустуют ночью. Неужели после смерти Зелёного никто так и не вызвался дежурить?.. Едва эта мысль приходит ему в голову, как на стене в конце коридора мелькает тень. Чёрный одним резким движением достигает хранилища и юркает за ближайший контейнер. Как назло! Единственная более-менее укромная вентиляционная шахта находится в электрике, а тяжёлые шаги раздаются как раз с той стороны. Укромная и безопасная — напоминает себе Чёрный. Только в электричестве сломана (его же руками) турбина, перегоняющая по системе воздух, и у детеныша нет шанса покалечиться об лопасти. Так что вариант прятать ребёнка где-то ещё — не вариант. Придётся, скрипя зубами и надеясь на лучшее пересидеть за контейнером и потратить ещё немного драгоценного времени. Он не настолько самоуверен, чтобы с ребёнком на руках лезть в драку с дежурным. А судя по тяжёлым шагам и столь же тяжёлому дыханию, дежурным является… Чёрный на секунду выглядывает из-за укрытия. Ну, в общем-то, как и ожидалось. Синий. Только он может быть настолько бесстрашен, чтобы бродить здесь в одиночестве, прекрасно зная, что убийцей может оказаться кто угодно. Пугающе большая махина (самый высокий среди них!) в несуразно ярком скафандре медленно шагает по направлению к столовой, и Чёрный с той же скоростью, плавно, как кошка, движется за контейнер с противоположенной стороны. Когда он краем глаза видит спину капитана, то тихо выдыхает через нос — обошлось. Сбоку виднеется какое-то шевеление, и Чёрный, как оказывается, очень вовремя косит глаза — потому что отпрыск, высунув кончик щупальца из-под края шлема, тянется к выпавшему из какой-то коробки сухпайку. Чёрный тихо цыкает. Детёныш мгновенно прячет обратно любопытную конечность. А Синий резко оборачивается. Чёрный замирает, смотрит сквозь узкую щель между коробками. Синий дёргает рукой — движение на автомате, в сторону кобуры. Сквозь его визор, кажется, отсвечивает что-то красноватое — но отблеск гаснет так же быстро, как и появился. Чёрный даже не может быть уверен в том, что ему не показалось. Синий напряжённо стоит в одной позе несколько долгих секунд, а затем его фигура слегка расслабляется, он поворачивается, как в замедленной съемке, и продолжает свой путь в противоположенную сторону. Чёрный смотрит на шлем своего ребёнка, где, как он предполагает, находятся глаза, с немым укором. Детёныш очень по-человечески вжимает «голову» в плечи. Чёрный качает головой. Любопытство — это замечательно. Оно может стать как двигателем, неумолимо тянущим живое существо вперёд… Так и его погибелью. Лишь бы любопытство ребёнка до беды не довело, думает Чёрный, опуская протестующе попискивающий сверток в открытую вентиляционную шахту. Вздыхает. — Заберись поглубже и сиди там. Чтобы ни шагу за решётку, понятно?, — Наставительно проговаривает он и смотрит на отпрыска, пока не получает в ответ сдавленное утвердительное стрекотание, — Вот и хорошо. Мы будем приходить ночью. Ну, ну, — Детёныш поджимает щупальца, отчего руки и ноги скафандра укорачиваются раза в два. Чёрный успокаивающе гладит сжавшееся тельце, — Мне и самому этого не хочется. Потерпи немного. Скоро будешь спокойно разгуливать по кораблю, — В руки детёнышу что-то тычется. Тот поднимает взгляд. Сухпайки. Те самые, из хранилища. Раз ребёнку приглянулись, Чёрный не имел никакого морального права их не «позаимствовать». Он плотно прикручивает решётку к полу болтами. Просит напоследок ни при каких обстоятельствах не снимать скафандр. В случае чего — прикидываться ветошью. Оглядывается. И исчезает в проходе. Маленькое существо скулит. Опять оставили. Но теперь уже не в тёплой, родной каюте, а в незнакомом, пыльном и тёмном месте. Из шахты дует ветер, приносящий с собой горький незнакомый запах — запах медикаментов. Но совсем не страшно. По какой-то причине такая обстановка странным образом убаюкивает — может, этот ребёнок сам по себе странный, а может, в нём просыпается память предков — кто знает, в каких тёмных уголках вселенной зарождалась жизнь, подобная им? Как бы то ни было, отпрыск приподнимает визор, и, вцепившись в упаковку с пайками зубами, пятится в глубину шахты. Найдя удобную развилку и уютно устроившись внутри скафандра, как в спальном мешке, маленькое существо топчется на месте, устраивается поудобнее, прижав к себе упаковку с едой. Засыпает. И снится ему тьма. Тьма и сверкающие маленькие точки в ней. Оно знает — это звёзды. Родители рассказывали. Они летят во тьме, и только лишь миллионы миллионов таких точек освещают их пристанищу путь через безграничную пустоту. Оно даже видело звёзды! Украдкой, мельком, в иллюминатор, пока они с отцом шли через хранилище. Интересно, а звёзды — они какие? Они яркие, но как они пахнут? Можно ли их потрогать или съесть? Оно сквозь сон тянется к одной из таких маленьких крупинок света. Она растёт, растёт, заполняет собой всё вокруг — и это тепло, так тепло… И внезапно свет гаснет. Детёныш вскакивает, как дикий зверёк, путается, не понимает: где верх, а где, собственно, низ. Весь костюм перекрутился! Наконец, путём проб и ошибок, детёныш ориентирует глаза по направлению к визору — и вокруг действительно темно. Слишком темно. Кажется, раньше из-за решётки всё же пробивался лучик света? Откуда-то слышатся крики. Несколько смутно знакомых голосов — отпрыск слышал их раньше, ещё когда его Красный за пазухой таскал. Хруст, затем глухой шлепок. Ребёнок подползает ближе к выходу из шахты — но даже с его крайне острым зрением ничего рассмотреть не получается. Голоса из напуганных становятся сердитыми. Переругиваются. Там слышен и родительский голос! Однако, внутренний тонкий голосок нашёптывает — опасно, опасно, опасно. Там, где есть чужаки — всегда опасно. Свет загорается неожиданно резко, и детёнышу приходится отпрянуть назад — будто свет может обжечь. Окружение взрывается криками и руганью. Они становятся всё громче и громче. Становятся угрожающими. Слышен топот шагов. Количество шума увеличивается раза в два. Ребёнку это не нравится, и он уходит вглубь, подальше от источника звука. Перекатывается внутри скафандра, возвращается обратно в удобную развилку. Пускает щупальца из-под визора, цапает ими ближайшую упаковку пайка. Вертит её и так, и этак, грызёт и царапает, и, наконец, добирается до вкусно чавкающего содержимого. Кроме того, в пачке есть непонятно как упакованная вода — вся обёрнутая прозрачной плёнкой, и в попытках достать оттуда столь ценную жидкость детёныш только расплескивает всё на пол. Ещё там находятся какие-то пакетики, но быстрая проба на зуб показывает — там внутри нечто жутко солёное, так что детёныш без жалости отшвыривает ненужный мусор в сторону. После сытного обеда полагается поспать, но… Как назло, гомон людских шагов и голосов слышится уже с другой стороны шахты — с той стороны, откуда тянется горький запах лекарств. Там происходит нечто странное: слышится скрежет передвигаемых предметов, хныканье и плач, начинает пищать какая-то аппаратура. Дитё бы заткнуло уши — да только нет никаких ушей, и эти отвратительные звуки оно чувствует всем своим телом. Оно ждёт и ждёт — а тише не становится. Шипит и рычит раздражённо — спать хочется жутко. Что-то внезапно и гулко брякает об облицованную металлом стену. Где-то над шахтой, потому что по жестяным стенкам проходит вибрация от удара. Дитё подскакивает от неожиданности. Человеческие вопли слушать уже невозможно, и детёныш на уровне бессознательного понимает — нужно искать другое убежище. Перетекает внутри скафандра, ползёт неловко — находясь внутри тканевого мешка перемещаться совершенно неудобно. Добирается до вентиляционной решётки, ведущей обратно, в электричество. Дёргает. Толкает. Не поддаётся. Прикручено. И шлем не пролезает, и костюм бросить нельзя. Прям засада какая-то. Детёныш просовывает под визором щупальце, отращивает на нём глаз. Тянется между прутьев, осматривается, ловит запахи. Пусто, никого. Приглядывается к крепежам решётки. Выпускает ещё несколько ложноножек, ощупывает ими болты. Не сдвинуть, не вытащить. Как это делается?.. Для этого нужны руки. Оно заполняет рукав и перчатку костюма частью себя, использует скафандр, как шаблон. Люди сложные: у них есть руки и ноги, а на тех, в свою очередь, ещё какие-то отростки — пальцы. Зато этими самыми пальцами они умеют делать много чего. Человечьи пальцы плотные и гнутся только в одну сторону. Может быть, именно в этом и есть весь смысл? Существо тянет вверх руку, обтянутую фиолетовой тканью, нащупывает первый болтик, изогнув конечность под неправильным, но удобным углом. На пробу сжимает пальцы в кулак и разжимает обратно. Вроде бы, получается! Цепляет отростками металлические грани, поворачивает сразу всё плечо. Не с первого раза, но болт поддаётся, выкручивается. А затем и второй, и третий… Уперевшись шлемом в крышку, детёныш приподнимает её, закидывает наверх поочерёдно руки и ноги. Крышка тихо брякает позади. Свобода! Чёрный говорил не делать и шага за решётку, однако то, что выделывает отпрыск, пока что рано называть шагами. Конечности не слушаются, тело не привыкло к вертикальному положению — хочется лечь на пол, распластаться и ползти. Детёныш даже пробует так поступить. И ничего не видит — шлем почти не поворачивается вверх, только по сторонам головой вертеть можно. Приходиться с трудом поднимать себя обратно, перекатываясь щупальцами под оболочкой. Вся фигура выглядит изломанной, неправильной — но это уже не комочек щупалец в ярком матерчатом мешке, а более или менее узнаваемая форма. Сложно брать под контроль только какую-то часть ложноножек за раз, а не все разом. Сложно, но не невозможно. Так ведь? Оно передвигается медленно, дёргано, хватаясь за стены для подстраховки. Волочит ноги — сначала левую, потом правую, и по новой. Раз за разом. Пытается оторвать один ботинок от пола, как при ходьбе делают взрослые — и терпит неудачу, падает, ударяется. Ну и пожалуйста, ну и не нужно! На четвереньках устойчивее, хоть и приходится брать под контроль сразу четыре конечности. Устойчивее и быстрее. Так детёныш доползает до выхода из электрики. Принюхивается подозрительно. Сдерживается от того, чтобы не попятиться. Жутковато. Слишком открытое пространство. Но будто вымершее — ни намека на шаги или голос. Детёныш тихонько крадётся вдоль стены в нужном ему направлении. Не задумываясь, не вспоминая мучительно, откуда они с отцом шли — дитя ещё не знает, какой шикарный подарок ему подготовила природа. Бережно переданная детёнышу поколениями предков способность чётко запоминать всё происходящее спасает его в первый, но не в последний раз. Длинный пустой коридор приводит ребёнка к большому загроможденному отсеку. Здесь холоднее на пару градусов, поэтому запахам не так легко покинуть поверхность предметов. Но дитя всё же улавливает в воздухи эти приятные нотки — пахнет съестным! В хранилище всегда есть чем поживиться. Отпрыск тянет шаловливые ручонки к какому-то из нижних ящиков, старается вытащить его из стопки… И обязательно уронил бы все контейнеры прямиком на себя, но откуда-то сбоку слышится начало (или продолжение?) оживлённого спора. Детёныш напуганной мышью мечется, не зная, куда деваться: бежать назад или мчаться вперёд? И выбирает второй вариант, не зря же пропадать побегу из вентиляции. Скачет на четвереньках, шмыгает за угол. До кают теперь — рукой подать. Но есть один нюанс. И весьма существенный. Родители сейчас находятся где угодно, но только не в своих каютах. А код от дверей… Код от дверей… Что ж, как дверь открывают снаружи оно не видело ни разу. Что для этого нужно делать-то? Дитё медленно поднимается, изловчается, подпрыгивает, шлёпает пятернёй по панели у стены. Маленькие кнопки приминаются в беспорядке и ничего не происходит. Оно повторяет так ещё раз, и ещё, но без малейшего успеха. После десятка бесплотных попыток внутри себя отпрыск чувствует что-то новое, что-то жгучее. Чувство, от которого хочется беспомощно рычать и грызть обшивку. Раздражение и злость. Может быть, в этом и есть весь секрет? Оно чувствует, как от этого чувства по телу расползается непонятное, злое тепло. Может, дело в тепле… Люди же тёплые, это оно знает. И родители тоже, потому что изображают людей. По сравнению с собственным телом родители ощущаются почти что горячими. Это потому, что детёныши поначалу не умеют контролировать свою температуру, объяснили они. Отпрыск сосредотачивается. Раз взрослые умеют этим управлять, то чем оно хуже? Всё своё раздражение детёныш чувствует в руках и ногах. Это согревает. И то ли воздух вокруг стал чуть прохладнее, то ли это реально работает — температура тела повышается. Но панель всё равно не поддаётся, а дверь не открывается. Детёныш яростно бьётся об неподвижную створку всем телом. «Почему! Почему не выходит?!» — скулит от бессилия. Дитё так увлекается собственной истерикой, что не сразу замечает её молчаливого свидетеля. Если вернее — шокированного. А когда замечает и затихает — бежать уже нет смысла.

***

Мама почти никогда ничего не объясняла — просто писала, что задерживается, или, наоборот, придёт пораньше. Просто в какой-то момент всё стало… Странно. Жёлтый прекрасно почувствовал переломный момент — в один из, казалось бы, совершенно обычных дней мама пришла вся дёрганная, старалась держать лицо, но что-то всё же выдавало в ней обеспокоенность. Дрожащие ли руки, бегающие ли за стёклами очков глаза — Жёлтый специально этого не отслеживал, но понял — что-то пошло не так. Подтверждал догадку тот факт, что ему запретили выходить наружу, даже в столовую. Запретили под страхом страшной кары — включения системы родительского контроля на планшете. Этого он ну никак не мог допустить, поэтому вёл себя, как шёлковый. И никто бы не смог ему предъявить за отсутствие мальчишеского бунтарства — оно есть, но всему должен быть предел. Без планшета со скуки помереть можно! На экране мелькают пёстрые картинки — он смотрит мультсериал про древние времена: рыцари, драконы, принцессы, замки и всё такое прочее. Он разве что не совсем уверен насчёт драконов, но раз динозавры существовали, отчего бы не существовать драконам? Может, они с динозаврами сводные братья? Надо изучить этот вопрос получше… Сегодня на лучшее изобретение человечества он получает одно лишь сообщение: «Не жди меня, на ужин лапша бп, буду поздно» — мама. Опять что-то случилось. Что-то сломалось? Даже свет гас, но включился обратно так же быстро — он даже испугаться не успел. Мальчик со вздохом смахивает уведомление, ставит на паузу мультфильм, спрыгивает со стула и идёт копошиться в комоде со стратегическим запасом сухпайков. Как раз на такой случай. В каждом пайке уже есть всё необходимое: сама лапша, приправы и овощи, вода в герметичной упаковке и пакет для разогрева — закидываешь все ингредиенты в одноразовый лоток поменьше, воду и «разогревайку» — в лоток побольше, совмещаешь всё вместе — и вот вам импровизированная кастрюлька. Чаще, конечно, взрослые использовали микроволновку. Гораздо чаще. Он уже достаточно приноровился, чтобы управляться с этой рутиной без бардака и расплесканной воды, поэтому собирает всю конструкцию и терпеливо ждёт готовности ужина. Из-под крышки неторопливо выбивается струйка пара. Жёлтый задумывается над тем, когда всё-таки вернётся мама (слишком уж одиноко) — и тут в его раздумья врывается непривычный шум. Этот звук напоминает ему бьющуюся в окно птицу. Ему даже думается — вдруг, показалось? Но нет. Будто бьётся что-то об дверь по соседству. Страшно. Он чуть не переворачивает контейнер с подогревающимся ужином. Пятится к дальней стене. Мама упоминала. Нехотя, скрывая детали. На корабле происходит нечто страшное. Нечто опасное. И именно поэтому нужно быть настороже. Но любопытство — та сила, благодаря которой дети становятся взрослыми. Но и та сила, которая способна погубить неокрепшие умы. Любопытство толкает его вперёд. К двери. Если он чуточку, самую малую малость её приоткроет и выглянет в щёлку — ничего ужасного ведь не произойдет? В конце-то концов — стучатся явно не в их каюту. На крайний случай, он всегда может хлопнуть дверью, и никто его без кода из комнаты не выцарапает. Он тихо, шаг за шагом, подходит к двери. Дрожащей рукой прикасается к сенсорной панели. Дверь с лёгким шелестом едет вбок. Он решается несколько мгновений, показавшихся ему вечностью. Набирает воздух в лёгкие. Выглядывает быстро — и тут же прячет голову обратно за угол. Ничего не понял. Выглядывает ещё раз. Его взору предстает картина маслом. Маленькое фиолетовое пятно валяется на полу и хнычет, это… Ребёнок? Не старше него, судя по росту, хотя из-за скафандра (и валяния на полу) точно не скажешь. Скорее, даже младше. Жёлтый не может перестать таращиться. Это совершенно точно не может быть Фиолетовый-младший — ну, хотя бы потому, что он с отцом остался на Земле! К тому же, тот был на несколько лет старше самого Жёлтого, и, соответственно, выше. Жёлтый ненадолго задумывается, проваливается в себя — черта, явно унаследованная от мамы. А когда очухивается, понимает… Вот и дотаращился! На него смотрят в ответ! Жёлтый юркает за стенку, но почему-то не может заставить себя запереть за собой дверь. Руки и ноги словно онемели. У него стойкое ощущение, что если он выглянет в коридор ещё раз — там уже никого не окажется. Ему просто нужно в этом убедиться. Из научного интереса! Он высовывает голову наружу. Видит резкое движение поодаль — яркий цветной всполох, мелькнувший и пропавший где-то в серверной. Жёлтый собирается с духом. — Эй, — В ответ тишина, — Эй, там нельзя играть! Несколько долгих секунд ничего не происходит. Не могло же ему показаться? Из северной слышится какое-то копошение, что-то падает — и пищит. — Ты можешь что-то сломать! Или пораниться, — Нетвёрдым голосом проговаривает Жёлтый мамины наставления. Наконец, в поле зрения появляется округлое пятно шлема с опущенным визором. А потом и всё остальное. Маленький ребёнок больше похож на какого-то зашуганного зверька, стоит на четвереньках и пятится назад по коридору, в сторону щитовой. — Ты кто?, — Вырывается у Жёлтого. Другой ребёнок дёргается от неожиданности — пугается. — Не бойся, — Жёлтый примирительно выставляет руки вперёд, приободряется. Никакой угрозы, кажется, нет, но стоять в коридоре всё-таки неуютно, — Я тебя не обижу. Хочешь… Дружить? Шлем склоняется к плечу. — Дру-ужить? , — Странно тянет тоненький голосок. Жёлтый даже не успевает понять, насколько этот голос похож на его собственный. — Ну, да?, — Он не знает, что делает, но почему-то считает важным поступить именно так, — Пойдём, здесь нельзя оставаться, — Он тянет вперёд руку в приглашающем человеческом жесте. Но, вместо того, чтобы принять приглашение, его новый знакомый (или знакомая, он пока что не понял) встаёт с пола, неловко покачиваясь… И вытягивает руку в ответ, копируя его движение. «Ну и чудила» — думает Жёлтый, пока они стоят так в пустом коридоре, словно пытаясь устроить дистанционное рукопожатие. — Так ты идёшь или нет?, — Теряет терпение мальчишка. — Идёшь или нет?, — Вторят ему неразборчиво. — Если ты собираешься дразниться, я уйду, — Жёлтый показательно опускает руку. Рука напротив опускается почти синхронно. Жёлтый пятится назад, даже немного обиженно. Но вместо того, чтобы отступить, ребёнок в фиолетовом скафандре делает шаг вперёд. Так дети и заходят в каюту — один задним ходом, другой передним. Едва они вдвоём пересекают порог, дверь, которая была распахнута всё это время, закрывается. У обладателя фиолетового костюма это вызывает явный приступ паники — потому что маленькое тельце прижимается спиной к ближайшей стенке. И шлемом по сторонам вертит: то туда, то сюда. Осматривается. — Да ты проходи, не бойся, — Приободрившись, радушно произносит Жёлтый, — Как тебя зовут? — Зовут?, — Видимо, единственное, чем пока может похвастаться его гость — это умением отвечать вопросом на вопрос. — Вот меня зовут Д… Жёлтый, я Жёлтый, — Быстро спохватывается мальчишка, горделиво задрав нос — анонимность ни для кого не должна быть исключением!, — А ты… Странного гостя, кажется, вовсе не интересуют разговоры. Может, нормально говорить ещё не научился? Это сколько, получается, этому ребёнку лет? Зато находится и то, что интересует — заварившийся и уже медленно остывающий ужин Жёлтого. Новый знакомый приободряется, с интересом и опаской ковыляет ко столу, приподнимается на носочки, разглядывает лоток. Оглядывается на Жёлтого. Будто разрешения спрашивает. — Ты хочешь кушать?, — В голосе явно чувствуется желание показаться гостеприимным хозяином, — У нас ещё много сухпайков, можешь взять этот, а я себе новый заварю. Жёлтый отворачивается к комоду и повторяет всё те же действия, но уже с новой упаковкой лапши: развернуть, добавить к еде приправы, подготовить разогрев, закрыть всё вместе. Когда он поворачивается обратно к столу с новой порцией в руках, его гость стоит всё так же неподвижно. Визор направлен в его, Жёлтого, сторону. Ну и недотёпа. — Садись, — Мальчик идёт к столу, ребёнок в фиолетовом скафандре отшатывается, словно одичалый. Жёлтый бочком залезает на стул, чуть не проливая из лотка горячую воду. Ставит лоток на стол. Пододвигает второй стул и хлопает по нему ладонью. — Садись же. Спустя несколько минут они уже сидят рядом, уткнувшись в экран планшета, и Жёлтый уплетает свой ужин, попутно обжигая щёки и язык. Но вкусно до невозможности! Вторая порция лапши так и стоит, нетронутая. Совсем уже остыло всё, поди. Гость Жёлтого взгромоздился на соседний стул с опаской, но стоило включить мультфильм на планшете — и визор на фиолетовом шлеме от экрана уже не отворачивался. Жёлтый рад — молчаливая компания лучше, чем никакая, к тому же, у них явно нашёлся общий интерес. Нарисованный огромный дракон с тёмно-синего цвета шкурой рычит и плюётся огнём, заставляя принца в порядком потрёпанных доспехах отступать всё дальше к замку… — Ну давай, не сдавайся!, — Жёлтый явно нервничает, прикрывая глаза ладонями. И не зря — дракон развевает зубастую пасть, принц в пылу битвы остался без меча, и его вот-вот сожрут! Жёлтый крепко жмурится, а когда открывает глаза, видит две вещи: Дракон на экране стоит, как вкопанный, перед рыжеволосой принцессой, вклинившейся между ним и принцем. Девушка о чём-то разговаривает с огромным ящером на повышенных тонах, и тот её внимательно слушает. Видимо, не в традициях драконов обижать принцесс? И второе, но не менее странное — ребёнок, сидящий на соседнем стуле, держит на коленях лоток с едой и хлюпает. Ест, не снимая шлема, просто опустив лицо в емкость с едой! Крышка от лотка валяется где-то на полу. — Кушать надо аккуратно. Мне так мама говорит, — Упрекает гостя Жёлтый, и встаёт, чтобы отправиться за вилкой, — Помочь снять шлем? Так будет удобнее, я проверял. Гость воспринимает это предложение без особого энтузиазма. Мало того, стоит Жёлтому только притронуться к чужому шлему, как ребёнок роняет еду на пол, отскакивает в сторону, чуть не роняя стул, закрывает лицо руками и впервые произносит хоть что-то без передразнивания: — Не трогай! Жёлтый останавливается, как вкопанный. Теперь, без приглушающего звуки визора, этот голос звучит уже до-странного знакомым. Но почему? Он смешно, обиженно надувает щёки, задирает подбородок и отворачивается. Хотел же как лучше! — Я просто хотел помочь, — Проговаривает с таким напускным чувством задетого достоинства, что аж сам себе удивляется. Мама бы тоже удивилась, откуда в нём такое взялось, в семь-то с хвостиком лет! С другой стороны, она сама была вовсе не против залипнуть в очередную серию бразильского сериала вечерком — сын всё это видел и слышал, а там излишней драматичности — хоть отбавляй. — Не надо помочь, — Голос звучит уже гораздо спокойнее, и, судя по звукам, его обладатель возится с разбросанной по полу лапшой. Даже, кажется, вздыхает сокрушенно. Жёлтый оборачивается через плечо. Так и есть. Второй ребёнок стоит, склонившись над перевёрнутым лотком, и перебирает пальцами длинные макаронины, будто решает, насколько приемлемо подобрать их с пола. Дальше всё происходит стремительно, но руки и ноги ощущаются, как чужие: Жёлтый подкрадывается к своему гостью, резко выбрасывает ладони вперёд, обхватывает ими фиолетовый шлем с двух сторон и тянет вверх. — И вообще, в каюте шлем принято снимать!, — Восклицает Жёлтый, чувствуя неожиданно сильную хватку на запястье, но уже поздно — шлем остаётся у него в руках, заслоняя Жёлтому обзор на макушку гостя. Хватка ослабевает. Он опускает руки с шарообразным предметом в них. Шлем брякает на пол. Гость хватается за голову, стараясь прикрыться. Оборачивается. На Жёлтого смотрит пара огромных, жутко испуганных зелёных глаз. — Так сразу бы и сказала, что ты Фиолетовая, а не Фиолетовый! А я думал, почему ты стесняешься? , — Жёлтый обходит гостью (теперь-то он видит, что это гостья) по кругу. Она выглядит так, будто младше его года на два. И вся её внешность кажется странно знакомой… — Ты так похожа на принцессу! Гостья пятится от него, в явном смятении. Натыкается спиной на шкаф. Маленький кислородный баллон за плечами ударяется о створку двери, та от прикосновения открывается. Ребёнок резко, чуть ли не прыжком поворачивается на звук удара, готовясь защищаться. И видит себя в зеркале. Она, конечно, вовсе не дурочка, и не вчера родилась (и даже не позавчера!), поэтому сразу узнаёт себя в отражении. Но изменения разительные. Вместо пучков жёлтых ложноножек — светлая кожа, вместо шипов и когтей — рыжие, растрёпанные волосы по плечи. Есть уши и нос, и глаза — не чёрные бусинки, а вполне себе человечьи. Рот всего один, и тот на месте. Она силой мысли приподнимает губу, и та, о чудо, повинуется — а во рту скрываются ряды жёлтых, по-натуральному острых зубов. Она сжимает губы в тоненькую ниточку. Что-то в глубине подсказывает — человеку это видеть нельзя. Она действительно похожа на принцессу. Из мультика. Точь-в-точь, только гораздо, гораздо младше. Этого Жёлтый уже не может не заметить. Он стоит, разинув рот, а в голове проворачиваются шестерёнки. — Вот это да!, — Самое лучшее, что получается из себя выдавить. — Стой, — Девочка замирает. Она теперь выглядит больше сосредоточенной, чем напуганной, хотя по ней трудно сказать — её лицо не слишком богато на эмоции. Только в глазах вязко плещется что-то. Она наклоняет голову в сторону выхода, — Шаги. Жёлтый прислушивается. — Я ничего не слышу, — прикладывает ухо к двери, и только собирается спросить, почему гостья такая врушка и почему даже голос её звучит так, будто она только что сошла с экрана планшета, вот только… Действительно раздаётся топот нескольких пар ботинок. Пищит сенсорная кодовая панель. И в каюту заходит мама. Жёлтый, позабыв всё, кидается её обнимать. Тяжёлая перчатка ласково треплет мальчишку по голове. Женщина стягивает неудобный шлем, поправляет съехавшие очки. Взгляд из-под стёкол — уставший, под глазами залегают глубокие тени. Но на сухих губах расплывается ласковая улыбка. — Привет, — Она расстёгивает скафандр, высвобождает руки с облегчённым вздохом. Тянется открыть шкаф. Замечает, что дверца приоткрыта, даже какая-то запасная одежда с полки выпала. Обводит взглядом каюту. Жёлтого словно током ударяет — он принимается скакать вокруг и дёргать маму за штанину, сбивчиво рассказывая ей о сегодняшней чудесной встрече. На моменте, когда оказывается, что случайная гостья — это героиня телевизионного шоу, Жёлтый уже оглядывается по сторонам, собираясь представить её маме, но… В каюте никого. Будто и не было чудесной девочки с рыжими волосами. Даже фиолетовый шлем, до этого бесхозно валявшийся на полу, исчез. Жёлтый растерянно хлопает ресницами. Мама вздыхает, выуживает откуда-то бумажную салфетку и принимается оттирать с металлических панелей, выстилающих пол, остатки соуса. — А бардак кто прибирать будет? Персонажи из мультика? — Но мам, она была тут, честно!, — Пытается оправдаться Жёлтый. Ответом ему служит каменно-строгий взгляд тёмных родительских глаз. — Ты. Бардак. Живо, — Цедит мама, впихивая ему в руки упаковку бумажных полотенец, — У меня был очень трудный день. Лучше бы тебе не знать, насколько. Поэтому будь добр, не огорчай меня сильнее, — Внезапно женщина наклоняется, крепко обнимает его, прижимает к себе ближе. Плачет? Жёлтый молчит, обнимает маму в ответ, окончательно растерянный. И не видит, как из-за вентиляционной решётки за ними внимательно наблюдает пара зелёных глаз.