"Ты не допустишь удвоение пешек, так ведь?"

      — Говорят ты была пьяна.       — Я не была пьяной.       — Или с похмелья.       — Я могла быть трезвой, как стёклышко. Это ничего бы не изменило.       — Ну, я не верю в это. Когда прилетаешь? Я заберу тебя.       — Я возвращаюсь в Лексингтон. Надо побыть одной.       — Как раз наоборот. Бет, пожалуйста, приезжай в Нью-Йорк. Там все обсудим.       —…       — Бет?       — Спасибо, Бенни. За всё.       — Ты не должна быть одна. Сама знаешь что будет.       — Может мне это и нужно.       — Что, напиться?       — Да, хорошенько напиться, нахлебаться. Может быть и обкуриться. Почему нет?       — Со мной ты бы этим не занималась.       — Знаю.       — А если я скажу: «Ладно, напивайся», тогда вернешься?       — Бенни, я не знаю, что делаю или что буду делать.       Бет положила первая трубку. После этого разговора Бенни глубоко вдохнул, поправил волосы и наконец положил трубку. Его переполняло большое количество чувств и эмоций. Ему одновременно хотелось всеми силами помочь Бет не погрузиться в то состояние, к которому она так стремилась, кричать, выкинуть все шахматы, из-за которых столько боли для них двоих. Бенни стало казаться, что ему было не так обидно за свой проигрыш в партии с Борговым, чем за проигрыш девушки. Он знал и видел, как она готовилась. Хармон не пила почти месяц, пока была с ним. Бенни бережно охранял ее от алкоголя, таблеток и всего, что Бет Хармон могла бы найти вредного. Он искренне был уверен, что она проиграла из-за того, что напилась, утрачивая все свои навыки, половину которых она получила в маленькой квартире в Нью-Йорке. Парень смотрел на шахматную доску, на которой были расставлены фигуры партии Бет с Борговым. Ему не хотелось думать о возможных этюдах, о ходах, о том, как можно не повторить ошибок в будущем. Ему хотелось предостеречь ее и вновь уберечь от алкоголя и таблеток. Он понимал, что находится в нескольких часах езды от Лексингтона, но не мог сорваться и поехать. Ему пришлось вынашивать эту боль по квартире, запивая пивом в барах и играя в быстрые шахматы на деньги. В моменты трезвости он думал, что Бет пьяная и почти убитая лежит, в лучшем случае, дома, а в худшем где-то на улице. Бенни не хотел ей звонить, нарушая ее одиночество, о котором она так просила. . . .       — Бери деньги. У них навалом.       — Они заплатят за билет в Россию?       — Не только. Если захочешь сыграть матч до этого, они тебя поддержат, а если попросишь и отправят меня с тобой. Отдельные комнаты, разумеется, учитывая их взгляды.       — Зачем им это?       — Хотят, чтобы мы победили коммунистов во имя Иисуса. Эти же люди частично оплатили мою поездку два года назад.       —…       — Ты…ты приедешь в Нью-Йорк?       — Надо побыть еще в Кентукки. У меня турнир в Сан-Франциско, и теперь мне нужно ухаживать за домом.       —…       — Я в порядке, Бенни, правда. Как ты?       — Потихоньку. Я скучаю по тебе.       —…       — Изучи игры с последнего закрытого матча в Москве.       — Я еще не решила, поеду ли.       — Сделай это, Бет. И напиши людям Иисуса, что примешь от них любую помощь.       Вновь Бет кладет трубку первая. «Вроде бы трезвая, хотя по ней и не скажешь, когда она пьяная. Зачем я сказал, что скучаю? Гребаная Бет Хармон.» После таких мыслей Бенни продолжил сидеть над шахматной доской, но просто смотреть на фигуры, а не играть. Он не понимал, как она может так с ним поступать. Да ладно с ним, с собой. Она медленно убивает себя и свой талант. С каждым разговором копилось всё то, что Бенни хотел ей высказать. Как у него бывает, если ему что-то не нравится, он прямо об этом говорит, это лишь вопрос времени.       С каждым днем Бенни Уоттс хотел все больше и больше поехать и узнать, что с ней. Но также он понимал, что он ей не нужен. Она променяла его на бутылку вина или чего покрепче. Обида долгое время вынашивалась. К этому добавлялись и постоянные проигрыши денег. Ему казалось, если позвонит Бет, то он накричит на нее и выскажет всё, что думает: «Ты, Бет Хармон…что ты со мной делаешь? Почему постоянно отстраняешься и не даёшь тебе помочь? Неужели ты не понимаешь, что делаешь хуже не только себе. Гребаная Бет Хармон».       Проходит несколько недель в таком состоянии и раздается звонок. Бенни был уверен, что это Бет и вот сейчас он ей все выскажет.       — Да.       — Бенни? Бенни Уоттс?       — Да, слушаю       — Это Гарри. Гарри Белтик.       —…       — Я слышал, что ты с Бет Хармон общаешься, и она у тебя жила в Нью-Йорке. Я за нее сильно волнуюсь. Не звонила ли она тебе?       — Нет, не звонила. А есть причины волноваться?       — Да. Я ей звонил один раз, она ответила не в состоянии. Потом я видел её в супермаркете, она покупала бутылку за бутылкой. Затем я к ней приезжал, но она не открыла дверь. Я краем глаза увидел, что у неё в мусорном баке бутылок больше, чем у бомжей. Мало ли, ты с ней связывался.       — (Черт) Нет, я не общался давно с ней.       — Ладно, пока, Бенни. Спрошу у кого-нибудь еще.       — Белтик.       — Да?       — Она говорила что-то про турнир. Может у вас там местный какой-то. Там ее найдешь.       — Спасибо, пока.       «Гребаная Бет Хармон». Теперь в нем было лишь сожаление, разочарование и злость. Если бы он был рядом, то такого не допустил бы, и они оба это знают. . . .       — Теперь это факт. Ты сумасшедшая. Ты просто блять рехнулась.       — Возможно. Вероятно. Но я это сделала, уже поздно, что-то менять.       — Билеты оплачены?       — Нет. Ничего не оплачено.       — Тебе надо заплатить «Интуристу» за отель заранее.       — Знаю. У меня на счету две тысячи. Было бы больше, но были расходы на содержание дома. Понадобится еще тысяча, как минимум. Я думала…       — (Да, знаю на какое содержание дома) У меня ее нет.       — В смысле? У тебя есть деньги.       — Нет.       — Ты все проиграл?       — Какая разница? Можешь позвонить в Федерацию или в Госдеп.       — Я не нравлюсь Федерации. Якобы недостаточно делаю для шахмат.       — Надо было идти на «Вечернее шоу» к Филу Донахью.       — Брось, Бенни. Не хочу ехать в Россию одна.       — (Блять)…       — Бенни?       — Ты шутишь?       — Что?       — Сперва ты не едешь в Нью-Йорк и говоришь, что лучше сопьёшься, чем будешь со мной. А теперь выдаёшь вот это? Нет, езжай-ка блять одна.       — Может, я ошиблась. Может, зря вернула им деньги.       — «Может»? «Может» — это слово неудачников, Бет.       — Бенни…       — Не звони мне больше.       На этот раз Бенни первый бросил трубку. Его переполняла злоба, он смотрел на эти проклятые шахматы и думал: «Гребаная Бет Хармон!» Он резко встал и начал ходить по комнате из угла в угол, пытаясь успокоиться. Уоттс понимал, что он делает всё от себя зависящее для Бет, а ей важна лишь выпивка. Она променяла его на алкоголь, и Бет признает это. У него в голове не укладывалось, как она может быть такой жестокой. До этого Бенни Уоттс думал, что это он не способен любить, не способен сострадать и поддерживать. Что это он самый грубый и жестокий, но потом встретил Бет Хармон и понял, что нет.       Ему нужно было выйти на воздух, потому что квартира часто напоминала ему о ней. Как она просыпалась, довольно смешная и немного недовольная, на его матрасе, как каждое утро он делал ей кофе, а она жарила яичницу, как привыкала к совместному сожительству. Раньше, по ночам особенно, он вспоминал это с некой улыбкой и с грустью на лице. Сейчас ему хотелось не знать ни Бет, ни его воспоминания о ней, ни её зависимость, ни эту квартиру, ничего. Он вышел на улицу отдышался и пошел в бар.       Придя туда ему стало мерзко от алкоголя, потому что Бенни вдруг понял, что это именно спирт сделал с Бет то, с чем ему пришлось столкнуться. Уоттс решил встретиться с давними друзьями и поиграть в шахматы, как в старые добрые времена, когда в его жизни ещё не было такого имени, как Элизабет Хармон.