Eirises

Чонгук хоть и жил в семье эйрисов, у него было счастливое детство до определенного момента. Он любил свою семью, а та любила его. И, лежа на своей кровати, он вспоминает некоторые обрывки с того времени. Каждый отмеченный вместе праздник, некоторые прогулки вместе по пустующим улицам, игры с родителями в их выходные и другие, казалось бы, незначительные вещи. Он помнит, как родители впервые позволили ему увидеть снег, проведя тогда весь вечер за лепкой снеговика, игрой в снежки и украшением нетронутого снега снежными ангелами. Для этого они обычно уезжали за город, чтобы провести вместе время, не заботясь о посторонних. Он помнит, когда его отец впервые показал, какая у того способность. Перед этим они убедились, что окна хорошо зашторены, рядом не ходит никто подозрительный, да и в ближайшее время их тревожить никто не должен был. Тогда Чонгук впервые увидел, как его отец, протянув руку, сначала смог притянуть к себе одну из игрушек своего сына, а после оттолкнуть от себя по направлению к тому месту, где она лежала изначально. Действие способности его отца не было идеальным, однако маленького Чонгука настолько поразило то, что он увидел, что после он стал считать своего отца одним из героев, которому приходится скрываться от злодеев. И тогда ребенок не мог понять, почему его родители, не сдерживая слез, лишь кивнули, сказав, что да, они прячут и его от злодеев тоже. Тогда Чонгуку объяснили, кто они такие. И тот сначала, конечно, не верил. Он видел по телевизору, что эйрисы являются плохими людьми и от них нужно избавляться, но также он любил смотреть фильмы и мультфильмы про супергероев, поэтому совсем запутался. "— Почему супергероев любят, а эйрисов — нет? Мы ведь как они, совсем похожи, смотри, пап, ты ведь даже сильнее многих злодеев! Ни один злодей не смог бы сбежать от тебя! Так почему? — Потому что, малыш, люди боятся того, чего не понимают, — сказала мама Чонгука, погладив сына по волосам, сдерживая слезы, чтобы не пугать мальчика". Но Чонгук всегда доверял своим родителям, ведь для него ближе никого никогда и не было, поэтому мальчик сразу понял и принял тот факт, что не всегда то, о чем говорят по телевизору, является правдой. Они рассказали, что эйрисы вовсе не плохие, а люди из-за страха стараются огородить себя от того, чего не понимают, поэтому так и говорят. И Чонгук сказал родителям, что сдержит эту тайну и никому не расскажет, что они — эйрисы, ведь он очень их любит и знает, что они хорошие. Чонгук, естественно, интересовался, умеет ли он также, как и его отец, когда ему рассказали, что и он эйрис. Тогда он узнал, что каждый эйрис отличается своей способностью, однако они могут быть очень похожи. Например, разные люди могут управлять воздухом, но один может создавать торнадо, а другой нагонять тучи на город, сгущая их, играя с природой. И Чонгук каждый раз с восхищением представлял тот день, когда и его способность проявит себя, на что родители отвечали: "Всему свое время, и ты себя проявить успеешь. Но запомни, никогда не позволяй ей проявиться вне дома. Лучше держи всегда окна закрытыми. Это опасно". Он убедился в этом, когда спустя около трех недель, придя с очередной прогулки с родителями домой, Чонгук, резко взмахнув рукой, поднял все маленькие предметы со стола в комнате, а после, испугавшись, резко опустил, вернув их практически на свои места. Он помнит свою первую встречу с Юнги. Тогда отец привел домой незнакомого ему мужчину, причем это было впервые, когда кто-то посторонний вошел в их квартиру, а вместе с ним был мальчик на несколько лет старше самого Чона. Тот не был особо разговорчивым, в первое время старался игнорировать Чонгука, когда родители оставляли их одних, чтобы те познакомились поближе, но все изменилось, когда младший в одну из очередных их встреч случайно задел нож на столе и поранил руку. Родители Чона тогда чуть не запаниковали, уже поднявшись со своих мест, однако отец Юнги остановил тех, попросив лишь довериться. Ведь он успел заметить, как Юнги подорвался к младшему первый, аккуратно положив руку возле пореза и сказав лишь: "Потерпи". Тогда Чонгук и узнал, что Юнги тоже эйрис. Кровь начала медленно возвращаться в рану, а после совсем перестала течь на короткое время. За этот промежуток отец Юнги успел принести бинт, позаимствованный у четы Чон, и перемотать руку Чонгука, заверив его, что все будет хорошо и даже шрама не останется. "— Так ты тоже эйрис? — неверяще спросил Чонгук, уставившись своими большими глазами на Юнги, что невозмутимо вернулся на свое место. — А ты думал, что мы с отцом сюда просто так приходим? Твои родители не позволили бы кому-либо ступить к тебе хоть на шаг, если бы не были уверены в твоей безопасности. — А твоя мама? — Не твое дело. После недолгого молчания, Чонгук спросил то, что интересовало его сейчас больше всего: — Ты умеешь лечить раны? — Стал бы мой отец тогда перематывать твою руку бинтом? Подумай головой. Чонгук нахмурился. Юнги определенно дал ему подсказку, но что это могло бы тогда быть? А потом он понял, когда спустя время старшему пришлось воспользоваться ею еще раз, только уже на себе". Чонгук лежал на кровати и думал над словами Хосока. Тот, как и обещал, пришел к ним с Юнги неделей ранее сразу после уничтожения южной точки беглецов, принеся с собой справки о больничном и информацию о зачистке. Он рассказал, что сообщение пришло как раз из этой точки, мол, кто-то позвонил армейцам и сообщил о местонахождении убежища. Только вот кто и как узнал об этом месте? О нем было известно даже не всем беглецам, что уж говорить об обычных людях, которым нет дела до подобного. Смысл, если всем должна заниматься армия? Чонгук научился не задавать ненужных вопросов, поэтому душит в себе любопытство, откуда Хосок всегда узнает всю эту информацию, если учесть, что он обычный человек, а народу, как правило, подробности о зачистках не говорят: не их дело. Уже с утра Юнги будит его, зовя завтракать, пока сам уходит первый на работу, предупреждая, что сегодня немного задержится, но напишет, когда будет возвращаться. А Чонгук, заставив себя подняться с кровати, сначала плетется в душ, после быстро завтракая и уходя на учебу. Он часто прокручивает в голове, что осталось доучиться несколько месяцев, а после они с Юнги вновь сменят место жительства, на всякий случай, и тогда, возможно, будет немного проще. Но это не значит, что они смогут хоть когда-нибудь расслабиться и потерять бдительность. Чонгук, если быть максимально честным, не надеется дожить даже до тридцати, но это уже мелочи. Чон запирает двери на все замки, выходит из здания и по привычке незаметно осматривает территорию вокруг, не замечая никого и ничего подозрительного, и идет в школу, поправив рюкзак на правом плече, накинув капюшон толстовки на голову: на улице хоть и не зима, но довольно-таки холодно. И, зайдя в учебное заведение, Чонгук, здороваясь со своими одноклассниками и знакомыми, сразу идет к своему шкафчику, убрав то, что ему не понадобится в ближайшее время, и достав все необходимое для следующих уроков, чтобы после пройти в кабинет иностранного языка, заняв последнюю парту, положив рюкзак на пустующее место рядом с собой. Он привычно отписывается Юнги, что спокойно дошел до школы, получив от старшего в ответ сообщение и о своем прибытии, чтобы после со спокойной душой улечься руками на парту, положив на них голову. Это был чуть ли не единственный предмет, где Чонгук предпочитал отсиживаться в конце кабинета, ведь именно на нем к Чону обычно меньше всего вопросов и претензий, а те, кто занимают задние места, рассаживаются по первым партам. И Чонгук хотел бы сказать, что это из-за любви к предмету, но хер там плавал. Чону было место среди последних, потому что остальные парни предпочитали флиртовать и заглядывать под юбку молодой учительнице, что пришла в этом году и, к несчастью для нее, взялась преподавать именно у них. Чонгук не был тем, кто разглядывал выглядывающие из-под черной юбки тонкие красивые ноги, но и не считался защитником мира всего. Он был среди тех, кто отсыпался весь урок, просто игнорируя шум в течение часа, больше делая вид парня, которому плевать. Однако в редкие моменты, когда у него лично могут спросить мнение, он с каменным лицом отвечает так, как хотят другие, а после все с той же невозмутимостью вновь по привычному плану, чувствуя не угнетение за свои слова — жалость к преподавателю, что даже нормально слово в упрек сказать не может. С одной стороны, она сама виновата. Чонгук давно уяснил: в этом мире либо ты, либо тебя, и никак иначе. — Вчера была демонстрация, видели? А, ну да. Кто бы мог сомневаться, что им не плевать на лишние уши. За демонстрациями запрещено наблюдать лицам младше восемнадцати, ведь хоть это и являлось показательным, так сказать, концертом, но свою доли жестокости оно иметь не прекращает. Даже если и без того каждый подросток знает, что эйрисов истребляют, как ведьм когда-то, слышать об этом и видеть прилюдные казни — совершенно разные вещи. Психологами не рекомендовано, как иронично. — Я слышал, на этот раз было пятеро. Раньше никогда такого не было. — Говорят, это те, кто был в южной точке. А Чонгук не шевелится. Он и лицом, если быть точнее, никак не изменился, только вот расползающийся сначала холод, а после гнев в груди удержать удается с трудом. — Я слышал, что об этой точке сообщил эйрис, — говорит Чимин, поддерживая разговор. А у Чонгука сначала непонимание, граничащее с неверием. Это не может быть эйрис. Такие, как он, своих не сдают. Они и так еле выживают, их в любом случае убьют, так зачем? — Да, я тоже слышал. Ему, вроде бы, пообещали свободу, а в итоге он был первым, кто на петле качался. — А его способность известна? — Вроде, он мог преображать воду в лёд. Чонгуку кажется, что если бы он не сидел, то ноги подкосились бы точно. Он сглатывает как-то резко накопившуюся слюну, пока в голове мысли, что нужно срочно сообщить Юнги-хёну. Потому что тот парень был тем, кого они видели в последний раз в тот день из живых. Был тем, кому они чуть не сообщили свои имена, доверившись. Тем, кто эту точку, по сути, и создал. А дальше в разговор напуганным ягненком влезает сонсенним, решив напомнить, что детям смотреть демонстрации запрещено из-за жестокости. Только вот из-за своего героически глупого вмешательства все внимание перевели на нее, вновь начав сыпать грязными комплиментами особо открытые части тела учителя. Чонгук кожей чувствует, как не хочет находится здесь сейчас. — Что думаешь по этому поводу ты, Чон? — он не слушал их, не вникал и не собирался. Но перевести тему довольно-таки легко, если быть в курсе ситуации в целом: — Что у мисс Юнджи юбка сегодня короче, чем обычно, вам так не кажется? — А ведь он прав, — комментирует кто-то с первых парт, и все начинается по новой: кто-то тянется руками вперед, пытаясь задрать юбку выше, кто-то чтобы просто провести по худым ногам, а кто-то снимает это все на камеру. И нет, ему не стыдно. Если бы она хотела, чтобы это все прекратилось, то могла бы уволиться или пожаловаться директору. Это не его проблемы, и своих хватает, уж спасибо. Под конец урока Чонгук надевает рюкзак на правое плечо и выходит из кабинета одним из последних. В какой-то момент он присоединяется к разговору одной из компаний, обсуждая с ними их полюбившуюся музыку, но много о себе не рассказывая. Он играет роль такого же любителя этого жанра, что и они, хоть и редко слушает музыку этой категории, но не выдает себя ни эмоциями, ни словами, продолжая незатейливую беседу, иногда шутя на эту тему. Он должен быть, как и они, обычным учащимся, коим, если не углубляться, и является. Его задача просто не привязываться и не привязывать, а остальное — быть на стороже. Быть как все. — О чем говорите? Ну, блять, нет. — О, привет. Почему именно сейчас и к ним? — Привет, Чимин. Чонгук намеренно избегает его, старается лишний раз в его сторону не смотреть, а разговоры уж тем более. Они просто не друзья для других, и Чон, если честно, боится менять это. — Обсуждали кантри музыку. Что ты думаешь о ней? — Ну, я ее не слушаю, однако у вокалиста группы, что мне нравится, в песнях можно заметить нотки кантри. — Что скажешь, Чонгук? — Мне нравится позднее творчество Asking Alexandria. У них годные треки, но на любителя. А так я иногда слушаю Скотти МакКрири, — вспомнил случайного исполнителя Чонгук, надеясь, что его ответ удовлетворит собеседника, не замечая взгляд Пака в свою сторону. — А разве это не актер? — прокомментировал Бэкхён, только подошедший к ним. Чонгук взглядом прослеживает его руку, что по-собственнически обхватывает талию Чимина, но ничего по этому поводу не говорит, лишь молча переводит взгляд на его лицо и, пряча раздраженность за заинтересованностью, отвечает: — Нет, может, ты путаешь его со Скоттом МакКрэем или МакКолом? — Точно, сорян, чувак, бывает, — говорит тот и Чимина ближе к себе прижимает. И Чонгук скривился бы, да не может. — Ага, бывает, — лишь отвечает, натягивая улыбку. Фальшивую, но такую от настоящей отличить лишь Юнги может, и то потому, что настоящую раньше часто видел. — Может, зайдем на обеденном перерыве в кафе через дорогу? Я не завтракал сегодня, — говорил Чимин, поглаживая кончиками пальцев чужую руку на своей талии. Чонгук же чуть ли не приказывает себе не смотреть на это. — Оу, малыш, конечно. Хочешь, можем вдвоем сходить в ресторан рядом? Нормально пообедаем, а после заедем куда-нибудь, — и подмигивает так, будто рядом никого нет. — Не будь эгоистом, я пригласил всех, а в ресторане слишком дорого для обычных школьников, у нас так-то ограничены расходы, — Чонгук взгляд на чужие Ролексы переводит и про себя саркастично хмыкает, но молчит. — Да и я не собираюсь прогуливать после. Все, отпускай, мне на следующий урок нужно, — Чимин своей ладошкой по чужой руке хлопает, чтобы его отпустили, но Бэкхён предпочел развернуть парня в своих руках и оставить поцелуй на пухлых губах, после показушно облизываясь, пока остальные с компании начинают комментировать: "Дома лизаться будете, а тут обычные люди ходят, между прочим", "Держи свой член в штанах, Бэкхён, попридержи коней", "О, а третьего примете?", — после последнего уже Чимин не выдерживает, выпутывается из чужих рук и, покраснев, разворачивается, уходя на следующий урок. И Чонгук, прощаясь веселым "Встретимся после" с компанией, идет за Паком, не стирая легкую улыбку с губ, контролируя чуть ли не каждую мышцу лица. На следующих уроках не происходит ничего необычного. Чонгук, как обычно это бывает, большую часть времени просто смотрит в окно, не смотря ни на что конкретное, в голове проматывая события с утра. Если тот эйрис действительно был тем, кто рассказал все псам, то армейцам теперь могут быть известны их псевдонимы в узких кругах, их могут искать. Чонгук уверен, что тем не известны их способности, ведь о них, по сути, знает только Хосок. Но тот мог подробно описать их внешность, с какой стороны они приходят и, возможно, даже приблизительный возраст, их родство. Это плохо, очень плохо. Он просто обязан поговорить сегодня с Юнги. И вряд-ли сможет успокоиться, пока не сделает это. На обеденном перерыве Чонгук собирался как обычно либо немного прогуляться, либо же уйти в библиотеку что-нибудь почитать, но его остановил уж слишком знакомый голос: — Чонгук, ты с нами? Мы ведь хотели на этом перерыве все вместе зайти в кафе, — Чонгук следит за тем, как губы Чимина сразу в полуулыбке расплываются, и с такой же улыбкой кивает, чувствуя, как очки чуть съезжают с носа, почти сразу поправляя их. А после следует за Паком, к которому подходит Бэкхён, опуская руку на чужую талию. И пока эти двое в стороне идут, Чонгук присоединяется к группе, с которой обсуждал музыку, ввязываясь в разговор, комментируя тест с единственной девушкой из этой компании, так как писал его ранее и знает, что задания были действительно труднее, чем обычно. А за разговором не замечает, как они успели подойти к кафе. Но, зайдя, он сразу переводит взгляд на стоявшего за кассой Юнги и кивает в приветствии, позволив себе такую вольность, как небольшую искреннюю улыбку, ведь хёна своего любит безумно и скрыть это довольно-таки трудно, да и не хочется как-то, хоть сдерживать себя все равно приходится. Юнги кивает ему в ответ, продолжая протирать стойку, за которой стоит, и краем глаза следит за остальной компанией, чтоб наверняка. Они садятся за один круглый столик, приставив к нему еще несколько стульев, чтобы в итоге на шестерых. Чимин и Бэкхён сели как можно ближе друг к другу, пока оставшиеся распределились так, чтобы было удобно им всем. И, так вышло, что Чонгуку досталось место напротив Чимина, которого рукой за плечи его бойфренд к себе прижимает, говоря что-то на ухо. И Чон правда старается не смотреть в ту сторону, но он не может вечно избегать этой картины. — Чонгук, это же твой брат, да? — спрашивает у него, кажется, Харин, пока Юнги взглядом сверлит. — Красивый, однако, но лицо какое-то строгое. — Хён всегда такой. Он просто привык, вот и ходит с таким лицом, как ледяной принц. — Может, из-за того, что на тебя часто сердился? — вмешался один из парней. — На Чонгука? Не верю, — говорит Чимин и улыбается так, что Чонгуку в ответ улыбнуться хочется, но смысла ведь нет. — Да кто его знает, вдруг за пределами школы он тот еще хулиган, — говорит третий, а у Чонгука под толстовской мурашки. — Да нет, Хён таким был еще когда мы познакомились. — Познакомились? Вы не родные? — спрашивает Харин, отрывая взгляд от Юнги, что все также за ними исподтишка следит. — Сводные, — комментирует Чонгук, пока Бэкхён вновь что-то шептать Чимину пытается, пока тот шикает на него, а после тихо смеется. — Тогда, может, и передашь ему наш заказ? Может, тебе и скидка перепадет? — Да он, скорее, больше от нас потребует. Но хорошо, говорите, что хотите, я разберусь. Но сразу говорю, на скидку не рассчитывайте, — улыбается Чонгук, а после, приняв пожелания каждого, идет к Юнги, чтобы озвучить заказ и получить щелбан от старшего за попытку выклянчить цену поменьше. И уже с заказами идет обратно в несколько подходов, взяв себе лишь молочный банановый коктейль, все также не смотря в сторону одной парочки. Ну, по крайней мере, он правда старался, игнорируя каждый отдающий в грудь стук сердца из-за напряжения. Чонгук не обращает внимание на то, что Бэкхён с его возвращением сидит немного ближе к Чимину, игнорирует тот факт, что чужая рука по бедру Пака выше крадется и так по-собственнически сжимает, пока сам Чимин убрать ее пытается, ведь общественное место как-никак, да и ребята с их параллели. "Какого хрена, Бэкхён", — шипит Пак, и все же отрывает чужую руку, только вот ухмылка все равно чужие губы украшает, даже если его и обломали в прилюдном онанизме своему парню. Чонгук делает вид, что не заметил всего этого, а сам затылком чувствует чужой взгляд — теперь сиди и думай, это из-за подобного поведения парочки или из-за того, что Юнги читает Чона, как открытую книгу? Сегодняшний день явно идет по одному месту. А ведь он еще и не завершился.