Eirises

Чонгук чувствовал себя крайне неважно, но вполне терпимо, если так посмотреть. Поздно вечером, закончив с домашним заданием на завтра, Чон, вместо того, чтобы нормально поспать перед школой, решил заняться развитием своей способности дома, потратив на это практически всю ночь. Когда его способность только проявилась, Чонгук был безумно счастлив, но понятия не имел, на что именно он способен. Он не представлял себе, как ею можно свободно владеть и что такое "концентрация" в целом, так что и о её природе он мало чего знал. Однако его отец объяснил маленькому Чонгуку, что каждая способность изначально имеет слабый характер, но их можно развить до какого-то определенного уровня — это уже зависит от самого носителя. К примеру, он сам изначально мог лишь отталкивать от себя листы и катать ручку по столу с маленькой скоростью, а теперь способен передвигать и более крупные предметы намного быстрее, чем ранее. И Чонгук вдохновился. Вдохновился настолько, что самостоятельно смог разобраться, на что конкретно способен собственной силой, всего за неделю, когда обычно на это уходит порой и месяц у остальных, а то и более. Да, ему было трудно. Он не знал, как именно нужно ею пользоваться, и даже подсказки родителей ему не очень-то и помогали: "Чонгук-и, представь, что твоя сила — твое собственное тело. Просто попробуй пользоваться ею также, как рукой, когда тебе нужно за что-то взяться", "Представь, что это равноценная часть тебя, это нужно просто почувствовать". Но когда маленький Чон, дождавшись родителей после работы, попросил тех закрыть все окна и приглушить свет, чтобы тени не были такими четкими, те удивились. Гордый собой, он, приподняв правую руку, поднял в воздух ручку, наблюдая своими большими глазами за тем, как она, не поддаваясь еще такому контролю, медленно вращалась вокруг своей оси, а после, приложив особые усилия, опустил ее обратно на стол, под конец позволив себе расслабиться, из-за чего та в нескольких сантиметрах от стола просто упала, издав тихий стук. И Чонгук никогда не забудет удивленные и в какой-то степени неверящие в происходящее взгляды родителей. Отец Чонгука назвал его способность трудным "телекинез", добавив, что если он сможет развить ее в будущем, то добьется куда лучших результатов, чем он сам когда-либо смог бы. И для Чонгука это было нечто невероятное, ведь способность отца была для него самой сильной из всех, о которой он слышал когда-либо, помимо стихий. Способность его мамы была напрямую связана с растениями: видя их ауру, женщина понимала, что тем требуется, а также могла помочь им распуститься, вырасти и дать жизнь новому ростку. Это была красивая способность — то, как она общалась с ними, чувствовала их настроение и ухаживала за каждым лепестком. Его мама цвела вместе с ними, и с ними же в тот роковой день потеряла возможность благоухать и жить, в каком бы смысле это слово не было сказано. Сейчас же Чонгук был способен управлять предметами, весом равными его собственному, учитывая все нюансы в левитации: движение, плавность полёта, а также скорость. Только это не значит, что он управлялся со всем в идеале. Чонгук не мог передвигать тяжелые предметы с особой скоростью, а также приходилось сосредотачиваться на этом куда больше, нежели, к примеру, с той же ручкой, но это и без того понятно. Однако Чон не будет останавливаться на достигнутом. "Бесконечность — не предел", — вроде глупо строить своё будущее на цитате из мультфильма, а вроде и стимул придает. Чонгук в итоге проспал лишь около трех часов, а с утра, чтобы не сбить свой режим и более-менее взбодриться, отправился на пробежку, потратив на нее около часа. Чон прекрасно понимал, что если бы он выделил это время на сон — толку особо такового и не было бы. Поэтому, придя в школу, Чонгук, чувствуя затылком все еще влажные после душа волосы, в сонном состоянии пошел на первый урок, заранее зная, что от этого дня ничего хорошего не будет. Он честно старался не уснуть, и каждый раз, чувствуя, что голова вот-вот упадет, а глаза закроются, колол руку карандашом, заставляя себя смотреть то на доску, то в окно. И под конец учебного дня он чувствовал себя хотя бы не как ходячий мертвец, что уже было каким-никаким достижением. Последним уроком был английский, или же, как его отмечал у себя в голове Чонгук — час тихого, но беспокойного часа. Он занял свое место за последней партой первого ряда у окна, привычным движением надел наушники и включил музыку на рандом, абстрагируясь от окружающего мира, зная, что в кабинете находится в компании лишь двух-трех одноклассников, которые либо как он здесь для не очень комфортного сна, либо же просто зашли оставить свои вещи и в скором времени покинут помещение. Поэтому Чонгук вовсе не ожидал, что место рядом с ним кто-то решит занять, случайно ударив стол ножкой стула, когда отодвигал тот. Чон лениво тянется рукой к левому наушнику, догадываясь, что кому-то рядом явно что-то от него нужно, но не считает необходимым оторвать голову от согнутой в локте правой руки, лёжа все так же с закрытыми глазами, вслушиваясь в хриплый голос вокалиста любимой группы. — Привет. Чонгуку кажется, что он ослышался. Однако, подняв голову, с неверием смотрит на человека рядом с собой. — Я хотел рассказать, что мне тоже нравится Александрия. — Эм... — не знает, что ответить Чонгук. Перед ним Пак Чимин — тот, что не разговаривал с ним около недель двух, так как отсутствовал по неизвестным причинам — говорит о своих предпочтениях, явно желая развить диалог и дальше, причем выбрав не нашумевшую компанию школы, а его — серую мышь Чон Чонгука, явного заучку, но с иногда интересными взглядами на ситуацию. Чон Чонгука, что привык общаться со всеми сразу, но никогда с кем-либо конкретным, если это не его брат. — Извини, это, наверное, звучало глупо, — Чимин неловко улыбается, думая, что зря начал этот разговор, но вставать с места пока не спешит. Чонгук просто не понимает, почему тот решил с ним пообщаться в принципе. Они практически год одноклассники и до этого совсем контактировать не пытались — наедине уж точно. — Да нет, эм, я рад, что нам нравятся похожие жанры, — на лице маска легкой заинтересованности, когда в душе огонь пылает, да так ярко, что обжечься можно. — Вот, слушал как раз их трек до твоего прихода. У вокалиста хороший голос. — Что тебе еще нравится? Могу я послушать? — Чимин был явно заинтересован, переводя взгляд с Чонгука на его телефон и обратно. — Разное, на самом деле. Если тебе интересно, — Чонгук протягивает свой телефон, чтобы Чимин мог сам выбрать песню, а после протягивает левый наушник, предлагая заодно и прослушать те треки, что заинтересуют Пака. Только вот когда в наушниках играет слишком знакомый мотив, Чон понимает, насколько проебался с этой идеей. — Саморазрушение? Вот блять. Ну, вот же блять. — Я впервые слышу об этой группе. Но мотив кажется немного знакомым. Эта песня надолго засела в душе у Чонгука. Даже больше: он какое-то время вдохновлялся, дышал и жил ею. Нет, это не было чем-то, выходящим за грань — он влюбился в мотив, подачу, настроение, а также в то, какой смысл она несла в себе на самом деле. Он узнал об этой группе от эйриса с южной точки, с которым мог бы в итоге сдружиться. Его звали Марк, и он был одним из самых старших беглецов: дожил до двадцати девяти, при этом оставшись таким же жизнерадостным и активным персонажем в жизни Чона. Они изредка общались, и однажды дошло до того, что Марк показал ему свою способность. Они сидели тогда в пустующем зале для тренировок, пока остальные разбрелись по другим углам лабиринта. Юнги был у заведующего точки, а Чонгук за ненадобностью остался с Марком. И тогда эйрис протянул Чону руку, попросив никому не говорить, сославшись на их общую тайну, и показал Чонгуку настоящее природное чудо: в центре ладони начал формироваться маленький торнадо, и чем ближе к ладони он был, тем быстрее воздух описывал круги в пространстве, приковывая все внимание Чона. Он видел много разных способностей, но управление стихией было для него тогда впервые вживую. Когда Чонгук уже хотел было раскрыть и свою способность, в помещение без какого-либо стука или любого другого предупреждения вошел Юнги, бросив незаинтересованный взгляд на двух сидящих на полу у стены эйрисов, но Чонгук по взгляду понял, что Мин догадался. И о возможных чувствах к Марку, и о его мыслях, заинтересованности. Тогда Чон смог всё же напомнить себе, что им нельзя лишний раз выдавать какую-либо лишнюю информацию о себе, поэтому лишь поблагодарил за доверие и пообещал держать рот на замке. Марк как раз рассказал об этой рок-группе во время следующей их встречи, поделившись, что был когда-то знаком с вокалистом. И тогда он раскрыл Чонгуку еще одну тайну: вокалист был эйрисом, а в этой песне он поделился тем, о чем не мог рассказать вслух напрямую. Он выдавил из себя все чувства на тот момент, выразил все эмоции в словах, пении и музыке. И это объясняет ту энергию, которую песня дарит каждому слушателю, будь то эйрис или же обычный человек — не играет особой роли так-то. В этот список входят и другие работы этой группы: "Без веры", "Задыхающийся", "Цветы", "Принцесса" и многие другие. Никто не знает, на самом деле, его настоящего имени. Потому что под настоящим он скрывал свою боль, свои надежды, свою трагедию. Потому что под настоящим он был публично повешен, а после захоронен в безымянной яме с таким же, как и он сам. Люди могут знать его музыку, но не знают, кто он такой на самом деле. Он боялся афишировать, ведь тексты довольно громки для обычного человека, верно? Стоило бы задуматься, что он подразумевает. Вот вам и ограничения в свободе слова — с появлением в современном мире эйрисов любая информация проверяема, а если источник оказывается недопустим обществом, то любое его творение является пропагандой. И не важно, повествуешь ты о красивом цветке в свете луны или о смерти всего человечества. Этот человек не был первым эйрисом, носящим маску известного или не очень артиста, но именно его музыка была одной из первых, что так въелась в душу. Чонгук смотрит на прикрывшего глаза Чимина, что явно очень внимательно в слова вслушивается, а сам судорожно думает, чем это все закончиться может. Играют последние аккорды, а после тишина. Пак не двигается, думает о чем-то, а Чонгук свой телефон обратно забирает, блокируя его. — Тебе не кажется, что эта песня так хорошо подходит эйрисам? Чонгук весь разом леденеет, пока его инстинкты вопят, намекают, что здесь и сейчас опасно, нужно скрываться, пока есть время. — Что ты имеешь ввиду? — Ну... — Чимин не на Чонгука смотрит, а мимо, на деревья во дворе, рукой щеку подпирая. — У эйрисов тоже нет свободы — лишь её иллюзия. Они будто созданы для того, чтобы их истребляли. У них нет даже самой возможности будущего. Они должны постоянно оглядываться назад, изо дня в день выживать, живя в постоянном страхе, не зная, наступит ли "завтра". — Тебе их... жалко? — Чонгук насторожен. Он не верит в искренность слов Пака, но также понимает, что тот говорит с ним об этом не просто так. — Я просто считаю, что это несправедливо. Ученые могли бы придумать с этим что-то, но они думают над тем, как бы избавиться от каждого из них, а если уж и нет, то держать на коротком поводке. — И что, ты бы пытался изменить хоть что-нибудь, будучи эйрисом? — Чон смотрит на Чимина со скепсисом. Он понимает, что Пак сейчас осуждает их, считая, что все так просто. И его раздражает это. Если бы все действительно было так, его родители не были бы мертвы. — Да, конечно. Ты бы хотел такой жизни? Это же глупо: сидеть постоянно в тени, скрываться и ждать смерти, — Пак хмыкает, откладывая наушник в сторону, а Чонгук почему-то именно того певца вспоминает. Вспоминает, как Марк рассказывал о его живом концерте перед другими эйрисами еще при жизни, когда в конце выступления те в один голос благодарили того за невероятную атмосферу и минуты настоящей жизни, вспоминает тот роковой день в южной точке и многие другие смерти, что грузом волочатся за ним на протяжении его и Юнги существования. Южная точка не была первым местом, откуда братья выбрались живыми из-под носа псов, и вряд-ли будет последним. Будь Юнги рядом, он бы ударил Чонгука за то, что тот собирается сделать, но старшего здесь сейчас нет, поэтому Чон, не сумев сдержать себя и свою пока лёгкую злость, говорит: — Могу я задать тебе нескромный вопрос? — Ну задай. — По данным, беглецов на данный момент более сотни, и это если не учитывать тех, о ком не знают и кого еще не успели истребить, а также тех, кто под наблюдением у энрологов. Так вот. Ты думаешь, что среди этого числа эйрисов никогда не было тех, кто желал свободы? Думаешь, никто никогда не пытался даже? Сам факт того, что об эйрисах в принципе узнал народ, ведь те сбежали из лабораторий с желанием жить, мы, конечно, опустим. А Чимин теперь понимает. До него стало медленно доходить сказанное Чонгуком, и тот ведь прав. — Они сбежали из лабораторий с желанием верить в завтрашний день, а не гадать, сегодня ты умрешь из-за опытов или завтра. Эйрисы бежали, прятались, пытались жить. Первым же делом они попросили о помощи, получив в ответ пулю в лоб или путевку обратно. Эйрисы группируются, прячутся среди людей как раз из-за любви к жизни, а не из-за страха. Сколько уже лет прошло с их существования в нашем мире? Ты действительно думаешь, что за все это время они не попытались что-либо сделать? — будь Юнги рядом, он бы избил Чонгука за его длинный язык. Люди обычно в любом из случаев реагируют на их существование негативно, а Чон сейчас буквально выгораживает их, из-за чего сразу же добавляет: — Они не заслуживают жизни среди нас, потому что они опасны. Энрологи должны разработать либо лекарство, либо оружие. Они как опухоль: либо избавиться, либо попытаться вылечить. — Если она не доброкачественная, — комментирует Чимин, резко поменявшись в лице, нахмурившись. И Чонгук понять не может его реакцию: он рассержен из-за того, что сглупил, или из-за Чона и его ответа? В любом случае, даже если Чонгук и желал бы сейчас извиниться или перевести тему, его мысли прервала трель звонка, заставив отвлечься от этого нелепого, казалось бы, спора и сосредоточиться больше на учебнике и пройденной когда-то самостоятельно теме.

***

Всю последующую неделю Чонгук проводил в той же компании с Харин и двумя другим парнями с параллели — Минхо и Гонхи. Ему было с теми комфортнее всего, ведь они не задавали неудобные вопросы, игнорировали факт существования под боком другой расы, а также были довольно-таки интересны в общении, однако он впервые проводил время с кем-то так часто, кроме Юнги. Они не любили часами обсуждать свою половую жизнь, больше ориентируясь на учебу и увлечения за ее пределами. К примеру, Харин поделилась с Чоном, что раньше часто играла в баскетбол в школьной команде, но после травмы колена быстро завязала с этим, а Минхо тем временем рассказал, что раньше собирал коллекцию из дисков с альбомами старых групп и мечтает о виниловом проигрывателе с пластинками в комплекте. Чонгук в ответ поделился, что когда-то вживую такой проигрыватель видел и даже имел честь поставить иглу на пластинку, после сразу же слушая красивую музыку какого-то старого исполнителя, уверив, что оно того стоило. Они чаще проводили время вчетвером, взяв за привычку видеться практически на каждой перемене, даже если собирались просто молча стоять. Только вот иногда их компанию разбавлял Чимин, а где он — там и Бэкхён. Чонгуку кажется, что если бы у него был шанс совершить первое и единственное убийство обычного человека, не подвергнув риску Юнги, то он сразу же выбрал бы Бён Бэкхёна. И, если быть честным, не только он. Минхо каждый раз отвечает ему грубостью, Гонхи игнорирует, а Харин после каждой его фразы делает вид, будто ее вот-вот вырвет. Чон же, натягивая на лицо дружелюбную, насколько это вообще возможно, улыбку, просит того о минимальных чертах приличия — хотя бы не перебивать. Это Чонгук еще молчит про то, как Бён позволяет себе прилюдно Пака лапать. Каждый в компании, если быть честным, не понимает, почему тот позволяет этому первобытному, казалось, человеку, подобные вольности. И однажды Харин не сдержалась, напрямую у Чимина спросила, пока Бэкхён пересдавал устный зачет по одному из предметов уже, кажется, в третий раз, на что получила честный ответ: — Да у него просто член огромный, компенсирует пустоту здесь, — стучит указательным пальцем по затылку, улыбаясь так невинно, будто погоду обсуждает. — Трахается он от души, да и деньги свои на меня тратит, обещал даже подарить на выпуск свою машину. А я дурак, чтобы от такого отказываться? Как только он отдаст ее, я его брошу. Пока я в плюсе, — и плечами пожимает, пока Гонхи смотрит удивленно, а Минхо с Харин, заливаясь смехом, дают Паку пять. А Чонгуку нихуя не смешно. Ему до скрежета зубов обидно, причем он даже причину толком понять не может. Он криво улыбается, пока Гонхи задает интересующий его вопрос: — А чувства, типа, нахуй? — А чувства, типа, пока не мучают меня, — пожимает плечами Чимин. — Бэкхён не так плох, как вы думаете, просто любить он не умеет. Он считает меня привлекательным, думает, что урвал лакомый кусочек, но он не знает меня как человека. Ему нравится думать, что я принадлежу ему. — И тебе нормально с ним вот так? — все же интересуется Чонгук. Он ставит себе сотню баллов за то, что держится так хорошо, пока на душе так погано. — Он заботится обо мне, и мне нравится это. — Обо мне говоришь, малыш? Бэкхён целуется грязно, мокро. Ему плевать на приличия, плевать на окружающих и что те подумают о его невежестве, хотя всегда старается держать голову высоко задрав, будто выше каждого всех по своим стандартам. У него высокая самооценка за счёт отцовской карточки в кармане, а такой красивый и желанный Чимин под боком выглядит как украшение для него самого, только вот другие видят, что это, скорее, он сопровождает Пака, не иначе. Чимин позволяет ему, да только до тех пор, пока Бён не перейдет черту. Например, как сейчас. Чимин несколько раз раскрытой ладонью легко бьет того по груди, чтобы Бэкхён прекратил, а после отстраняется, вытирая губы краем рукава. — Я же просил быть на публике сдержанней. — Прости, малыш, — а по глазам видно, что нихрена он слушать его не собирается. И Пак понимает это, поэтому лишь вздыхает и оборачивается к компании, что даже не смотрела в их сторону — противно чутка, так смысл пялиться? Они показушно смотрели в окно, обсуждая сегодняшнюю погоду, мол, обещали дожди весь день, а на небе ни облачка. — Давайте сегодня после занятий к брату Чонгука в кафе зайдем, м? К нам сегодня гости придут, нет никакого желания дома появляться, — говорит Харин, пока компания назад так и не оборачивается, будто специально игнорируя. И Чимин не обижается, ему, по-сути, все равно, а Бэкхёну и подавно, поэтому он позволяет своему парню увести себя, приобняв за талию, в другое крыло, ведь у Чимина там следующее занятие. Чонгук думает над словами Харин, понимая, что это плохая идея. После предупреждения Юнги туда лучше лишний раз не соваться, ведь если все же ищейки как-то и разузнали, кто они такие, то хоть одноклассникам об этом известно не будет до какого-то времени, а там уже и плевать как-то будет. Поэтому Чон, не долго раздумывая, предлагает неплохую альтернативу: — А что насчет игровых автоматов? Сотню лет не играл. — О, я всеми руками за, — говорит Минхо, одобряя идею. — Согласен, — Гонхи одобряюще улыбается, пока Харин несколько раз кивает, показывая, что эта идея ей тоже по душе. Чонгук улыбается, пока хёну сообщение пишет, что после уроков задержится немного с друзьями, предупреждая, что название и адрес заведения пришлет потом, и убирает телефон в карман, переходя к другой теме разговора, отвлекаясь от неприятных мыслей о человеке, что заставляет его чувствовать то, о чем бы был бы счастлив забыть и больше не вспоминать.

***

Сегодня из-за работы ему пришлось прийти немного позже в то самое кафе, в которое привык ходить в одно и то же время с одной и той же целью: потрепать кое-чьи нервы и поднять себе настроение вкусным чаем. Только вот сейчас у него слишком хорошее настроение, поэтому, подойдя к стойке с кассовым аппаратом, Он улыбается, произнося обычное "Зеленый чай с мятой и лимоном", а после, не дожидаясь чужого кивка, добавляет: — И кусочек шоколадного торта с витрины. Он сразу же замечает чужую реакцию: напряженные плечи, зрачки чуть сузились, а пальцы стали пробивать на кассовом аппарате заказ чуть жестче, однако, стоит отметить, что лицо как и было непредвзятым, так и осталось — Он восхищен, нет, правда удивлен. Редко кто умел так совладать своими эмоциями. Не идеально, конечно, но восхищает. Он доволен, и улыбку свою скрывать даже не собирается. Юнги, как гласит бейджик на груди, быстро готовит заказ, озвучивая сумму, и, когда Он оплачивает заказ, быстрым движением руки срывает чек и отдает покупателю, пока Он осматривает того, отмечая, что парень перед ним действительно привлекательный. "Скорее, опасная красота", — комментирует Он про себя, уходя за свой привычный столик. Он не достает документы, ведь знает, что будет плохо, если их хоть кто-нибудь заметит, однако достает свой привычный блокнот, рисует у краев снежинки, луну, непонятного инопланетянина, пририсовывает криво-худо ему очки и рядом домик, чувствуя затылком тяжелый сверлящий взгляд, а после, не долго думая, решает сделать немного безумную вещь, что точно повеселит его. Он оборачивается, встречаясь взглядом с парнем у кассы, и подмигивает ему, наглядно подняв свою кружку с чаем и сделав небольшой глоток, однако Он не ожидал, что тот еще слишком горячий, из-за чего кривится, обожгя язык. И тогда Он видит ухмылку на чужом лице, из-за чего обиженно отворачивается. Он хотел подразнить работника, а в итоге облажался, однако Он знает, что это в какой-то степени сработало. Как долго он еще будет играть с ним — уже не так важно, только вот тянуть с этим не стоит, и он прекрасно все понимает. Осталось не так много времени. И, придя домой, Он с ухмылкой, покручивая в руке карандаш, достанет свои документы с портфеля, который, на самом деле, ненавидит, а после, хмыкнув, вписывает в графе "имя" документа "197" "Мин Юнги", откладывая бумаги на угол своего стола. Документ "198" ему пока не нужен, но, он уверен, это лишь дело времени. Его предупредили, что будет не так просто, как ему кажется, но это точно будет интереснее, чем что-либо до этого. Главное сделать все вовремя. В следующий раз он не будет тянуть с этим.