Отличное клубничное и мятный леденец на сдачу

      Имбирного в этот вечер он не пил. Не курил ничего, кроме сигарет. Не пробовал подозрительных лакричных конфет, которые кто-то оставил на его столе. Гэвину действительно хотелось списать увиденное на алкогольное или наркотическое опьянение. Но не получалось. Оставалось предполагать, что он попал в аварию и сейчас, повиснув на ремне безопасности, страдает от галлюцинаторного приступа, вызванного травмой головы или асфиксией.       Гэвин обернулся на свою «импалу», мирно светившую фарами на аккуратную гравийную дорожку. Если это была галлюцинация, то чертовски правдоподобная. Царапина на свежей лакировке машины и её надтреснутый габаритный фонарь никуда не делись. Пришлось вернуться к изучению новоявленного газона и здания, которое шеф полиции Рид видел в Шэйди-Таун впервые. Гэвин наклонился, чтобы пощупать сухие холодные камешки, набрать их в ладонь, взвесить и медленно высыпать, вслушиваясь в дробный, щёлкающий звук. Гравий был реальным.       Почтовый ящик с поднятым флажком тоже оказался настоящим. Рид не задумываясь открыл его и проверил содержимое. Внутри обнаружился пакет со штампом «Ридерз Дайджест», пара флаеров с приглашениями на осенние ярмарки Шэйди-Таун и письмо в коричневом конверте, на котором от руки было выведено: «МИЧИГАН, Шэйди-Таун, Блэк-стрит, 28, 48111». Разглядев имя получателя, Гэвин окончательно убедился: это или глюк, или чей-то розыгрыш, потому что письмо предназначалось «мистеру Элайдже Камски».       — Так. Хорошо, — сказал Гэвин, хотя ничего хорошего здесь не было.       Многоуважаемый мистер Камски отошёл в мир иной лет двести назад. Он покоился на местном кладбище Рэд-Уотер, и если это письмо не было адресовано его бронзовому изваянию на главной площади Шэйди-Таун, то отправитель явно что-то перепутал. И это была не последняя неточность. В самом адресе содержалась ошибка, ведь на Блэк-стрит никогда не было дома номер двадцать восемь. Вернее сказать, до этого вечера не было.       Рид прищурился на классический американский особняк с треугольными фронтонами и приветливо горящими окнами. Крыльцо было освещено большим подвесным фонарём, и Гэвин отлично видел начищенную бронзовую ручку, веночек из ивовых прутьев над дверью и цветной витражик в ветровом окне. Металлическая пластинка на балке крыльца ехидно поблёскивала номером «28». Движения силуэтов за аккуратными светлыми занавесками, звуков голосов или других признаков жизни не наблюдалось.       — Та Самая Ночь, да? — вслух сказал Гэвин и натянуто рассмеялся, пытаясь отвлечь себя от гаденького чувства, которое холодило внутренности.       Не хватало ещё испугаться детских страшилок и убежать.       — Иди домой, Гэвин? Никуда не сворачивай, да?       И, не успев договорить, он быстро прошёл по дорожке к ступеням, стараясь не думать о том, что задирает подбородок повыше и идёт, не оглядываясь по сторонам, только для того, чтобы доказать самому себе, что ему совсем не жутко.       Кнопка дверного звонка мягко провалилась под его пальцем и отозвалась длинным «динг-донг», от которого, казалось, даже стены завибрировали. Не услышать такой звонок мог только коматозник.       Гэвин подождал. Оглянулся назад. «Импала», до которой было всего футов шестьдесят, показалась ему далёкой и позаброшенной, а свет её фар был едва различим с залитого светом крыльца.       Сердце стучало так громко, что Гэвину начинало казаться, будто это не ток крови в ушах, а шорохи внутри дома. Будто кто-то притаился там, прямо за дверью, и ждёт, когда Гэвин наконец свалит. Но он тут же подумал: а что, если ему сейчас откроют? Что тогда? Убежать? Предъявить претензию за незаконную застройку? Крикнуть: «Сладость или гадость?» И тут Гэвина озарило.       — К вам пять лет назад не заходил мальчик в чёрно-белой куртке? — прошептал он, готовясь повторить этот вопрос уже с другой интонацией.       Однако ему никто не открыл. Оставалось с чистой совестью идти к машине и ехать домой, отложив выяснение обстоятельств до утра. В конце концов, это был всего лишь дом, а не…       — Это полиция! Я расследую дело о пропаже ребёнка, немедленно откройте! — проорал Рид вместо того, чтобы вызвать патрульных или просто уйти.       Он ещё раз громко повторил своё сообщение хозяевам дома, зачем-то наклоняясь к замочной скважине. Пальцы нащупали рукоятку табельного, и Гэвин, чувствуя себя немного увереннее с пистолетом в руках, неосторожно прижался плечом к двери, полагая, что та заперта. Ему стоило усилий не свалиться с ног, когда дверное полотно подалось внутрь дома. Гэвин качнулся назад, с усилием выравниваясь, и заглянул в холл, держа свой глок дулом вверх, чтобы ненароком не пристрелить какого-нибудь шутника.       В холле было пустынно; неярко светилось бра в виде большой створки ракушки-жемчужницы, приставной столик для газет был заставлен фарфоровой рухлядью. На стене, вдоль лестницы, ведущей на второй этаж, висели фотографии в простых рамках.       Они, пожалуй, выглядели страннее всего. Лужайка, почтовый ящик, крыльцо были самыми обыкновенными. Может, только не хватало каких-то мелочей — вроде неубранных листьев, облупившейся краски или брошенных перчаток для работы в саду. Но висящие на равных расстояниях друг от друга совершенно идентичные рамки напрягали Гэвина своей недостоверностью.       Рид перенёс одну ногу через порог и вытянул шею, заглядывая за дверь. Опустился на одно колено. Провёл пальцами по паркету. В доме было пыльно. Он дотянулся до столика и, сняв с него гипсовый пресс в виде пухлого ангелочка с молитвенно сложенными ладонями, поставил под дверное полотно. Чтобы сквозняком не закрыло. После этого Гэвин крадучись приблизился к лестнице.       Он поднялся на первую, застеленную красным ковролином ступеньку, почему-то ожидая, что она заскрипит. Но всё было тихо — только с улицы доносился лёгкий шелест ветра в ветвях. Та Самая Ночь казалась мирной и сонной. Но Гэвин, стоявший на ступенях в несуществующем доме, чувствовал, как у него волосы на загривке дыбом встают: все фотографии в рамках на стене были одинаковыми. На чёрно-белых снимках был один и тот же дом, а в углу снимка — маленькая белая отметка «2038». Что-то смутно знакомое было в этих цифрах, но он никак не мог понять, что именно.       Ступенька за ступенькой Рид поднимался выше, проверяя каждое фото, но в игре «Найди хоть одно отличие» он явно проигрывал. Скоро он устал ежеминутно оглядываться на чернеющий прямоугольник входа и, сквозь перила лестницы, с настороженным любопытством начал осматривать второй этаж, такой же пустой и запылённый, как холл.       Слева и справа по коридору светлели однотипные двери с бумажными пломбами. Уже подойдя ближе, Гэвин увидел, что на пломбах тоже стояли цифры «2038». Наверное, эти двери должны были вести в спальни, в детские, в ванные комнаты или в кабинеты, но ни одна из них Гэвину не поддалась. Больше того: аккуратно стукнув сначала в одну, потом в другую, он услышал такой же глухой звук, какой издаёт стена, если постучать о неё костяшками пальцев. Будто там не было пространства, пустоты, которая разносила бы звук. Будто бы за тонкой дверью был сплошной бетон.       Дойдя до последней двери в конце коридора, Гэвин испытал какое-то облегчение. Теперь точно можно было возвращаться к выходу. К крыльцу. К своей одинокой «импале» с разбитым габаритом. Сказка с вполне счастливым, хоть и странным концом.       Но в этот момент где-то в глубине дома заиграла музыка.       Гэвин глубоко и медленно вздохнул, прижав холодный ствол пистолета к горящей щеке. Конечно. Всё согласно какому-то извращённому, но вполне понятному сценарию из хэллоуинской истории. Всё налаживается, а потом…       «Ты думаешь, куда пропал тот пацан с Уайт-стрит?»       Интересно, будут ли в следующем году рассказывать хэллоуинские истории о пропавшем шефе полиции? Не хотелось бы, но, как назло, на последней двери пломбы не оказалось. Ручка провернулась легко, и за дверью не оказалось глухой бетонной стены. Там была небольшая комната, удивительно напоминавшая его личный офис в полицейском участке.       Кленовые панели. Громоздкий стол. Лампа, освещавшая скромный натюрморт: пустая белая чашка, идеально чистая пепельница, органайзер, из которого торчали цветные колпачки ручек. Почти точь-в-точь кабинет Гэвина. Только без плаката с иероглифом, без осеннего сада за окном и без наглой сойки на подоконнике. На стене висела копия его пробковой доски с какими-то пришпиленными бумагами, фотокопиями документов, стикерами для заметок. Гэвин присмотрелся к запискам.       Х. рвёт и мечет. Опять напортачили с прхд. в сегм. #485155       В сегм. Кр. глушилки не рбт. Снова. Я пишу рапорт.       Замен. фильтр!!! кофе — помои!       Нов. виз. Хаба. Тест для агентов #1054       Чем больше Гэвин читал эту несвязную писанину, тем меньше ему было понятно. Документы и отметки текстовыделителями ясности не вносили. Кажется, физика. Или что-то вроде того. Графики какие-то, буквы со степенями. Чертовщина, одним словом. Единственное, что он понял точно: кофе здесь был дерьмовый. Это как-то снижало уровень стресса. Хоть какая-то конкретика…       Ему, ещё больше озадаченному, оставалось только идти за навязчивым звуком музыки, казавшимся отдалённо знакомым и тянущим, будто старая пластинка проигрывалась в половину нормальной скорости. Звук явно шёл снизу, с первого этажа. Пришлось идти к гостиной. По пути Гэвин убедился, что маленький гипсовый ангел всё ещё охранял путь отхода. Бра-ракушка, фотографии и красная дорожка были на своих местах. Людей всё ещё не наблюдалось.       Гэвин пересёк пустую гостиную и вошёл в кухню. Точнее, ему показалось, что это была кухня. Но стоило переступить порог, как он болезненно зажмурился от слишком яркого света, а когда привык к нему, то увидел, что за неказистыми, маленькими окошками настоящий полдень. Он увидел дорогу Роузшип-стрит и вход в маленький местный парк, огороженный знакомой кованой решёткой.       — Что это?! Это как вообще, блядь?..       Он попытался приоткрыть раму, но ту намертво заело, и Гэвин, плюнув на эту затею, ошарашенно огляделся в тесном пространстве «кухни».       Маленький радиоприёмник хрипел и надрывался рядом с миниатюрной алюминиевой раковиной. Рядом, на хромированной столешнице, теснились блестящие металлические ёмкости и запотевшие резервуары с оранжадом, фруктовым чаем и лимонадом. В больших банках с откидывающимися крышками были насыпаны леденцы в прозрачных фантиках, жевательный мармелад и засахаренные цукаты. Батарея склянок с кондитерскими посыпками теснилась на полке перед окошком.       Рассмотрев закреплённый у окна лист со столбцами цифр, Гэвин, пытаясь прикрутить звук взбесившегося радио, озадаченно прочёл вслух:       — Миндальное с марм. — ¢95, “Лимонный Восторг” — ¢50, “Отличное клубничное” — ¢80…