Охотничья жена

      …Всё должно было идти согласно протоколу, тщательно описанному, продуманному и предусматривающему если не всё, то почти всё.       Тем не менее, всё летело в тёмную и неизвестную пропасть, и обвинить кого-либо в саботаже не удавалось даже при желании.       …Подобного желания у Тайлис не было всё равно. Единственное, чего она хотела — найти сестрицу, вернуть её назад вместе с Памятью и лечь на калибровку с донастройкой.       В принципе, это было бы несложно. Память слаба и почти беспомощна, сестрица, пусть и быстра — но ещё слишком наивна и не умеет прятаться. Да и зачем ей прятаться от Тайлис?       …Проблема заключалась лишь в одном. Времени. Точнее даже не в непосредственно его течении, а в том, что Тайлис фактически опоздала.       И не на какие-то пару часов.       Сестра покинула собственную ячейку через несколько суток после того, как Тайлис погрузилась в стазис.       Такое случалось.       Она вышла за пределы защитного барьера, покинула наиболее безопасные нижние уровни и вышла на поверхность.       Такое… Тоже случалось. Не Тайлис её винить — она сама, бывало, поднималась наверх, к самым первым вратам, и порой часами сидела, слушая мир снаружи.       Датчики и камеры, которые должны были показывать мир на поверхности, пришли в негодность, но Тайлис это не мешало. Слушать. Чувствовать. Ощущать.       Вот только желания открывать врата у неё не возникало. Не сейчас. Ведь ещё не пришло время. Остальные спят.       Лишь Охра иногда просыпается, бродит по этажам, вертит в руках рассыпающиеся в пальцах ленты и бусины на истлевшем шнурке, доставшиеся от матери, и будто прислушивается. И не понять — то ли к миру снаружи их барьера, то ли к тому, что скрывает её собственный разум.       Иногда она прячется в ячейке Памяти, гладит ту по обожжённым рукам, иногда приходит к самой Тайлис и жмётся к ней.       Тайлис её понимает и не понимает одновременно. Она родилась с уже взрослым разумом, но вот Охре пришлось расти, постепенно превращаясь из пищащего свёртка сначала в угловатого подростка, а потом принимать уже зрелый облик.       …Сестра вышла за пределы защитного барьера, покинула наиболее безопасные нижние уровни и вышла на поверхность.       …За ней ушла Память, оставив на контроллере запись, что идёт за Охрой.       Это было уже нарушением протоколов. Память была слабой, слишком слабой, и ей всё ещё было слишком рано покидать собственную ячейку.       …Тайлис вышла из стазиса спустя три тысячи пятьсот шестьдесят восемь часов после оставленного сообщения.       Спустя сто сорок восемь с половиной дней.       И за это время ни сестра, ни Память не вернулись.       И Тайлис сделала единственное, что могла.       Поднялась наверх и вскрыла первые врата, выйдя в мир.       …Мир встретил песком, ветром и тёмными фигурами, почти неразличимыми в песчаной буре. Кто-то двигался, кто-то падал, кто-то кричал, или по крайней мере пытался.       Присутствие Охры не ощущалось.       И Тайлис решила последовать за странными людьми, которые, казалось, даже не заметили её появления.       Хотя, скорее — даже не увидели, что среди них появился чужак. Даже когда песчаная буря подошла к концу.       И вот эта поразительная слепота что людей, что эалей (Тайлис опознала расы существ без труда) показалась даже самую малость забавной.       …Нет, Охра, конечно, юна и наивна, но обмануть эти создания её не смогли бы.       Тайлис прошлась с ними немного, слушая чужие разговоры, стенания и шепотки. Что ж, её истинная природа тоже подвержена любопытству.       Никто в караване не слышал ни об Охре, ни о Памяти. Значит, нужно было вернуться к исходной точке и пойти в другом направлении. Тайлис решила уйти ночью, дабы никого не смущать.       …А вечером к ней прицепился эаль с повреждённым хвостом. Да настолько настырно! Просто мокрое перо на голой коже! Да не просто прицепился.       Прощёлкал тройку наречий будто орешки, а потом взял и зачирикал на одном из высших лирских языков. Да с интонациями, с правильной расстановкой гласных и свистящих согласных. Ошибся разве что в одном ударении, и сам же этой ошибки будто устыдился.       …Эаль искал свою мать, которая должна была быть где-то среди этих созданий.       Тайлис же просто шла обратно.       Им было по пути.       …Собственную мать Тайлис видела лишь однажды. Когда родилась и впервые увидела мир сквозь толстое стекло.       — Ты уверен, что этого будет достаточно? — Мать её стояла за стеклом и смотрела на Тайлис с вежливым любопытством и каплей недовольства на того, кто был рядом с ней. — Мальчик был бы сильнее. Вон, анг Ноах…       — Он безумен. — Тот, кто стоял рядом с матерью, опустил свою горячую мягкую ладонь Тайлис на лоб. — Легион его одолеет… Добро пожаловать в мир, Тайлис.       Её мать лишь дёрнула уголком рта.       — Я не давала тебе позволения давать ей моё имя. Это… неестественно. В любом случае, я надеюсь, что этот твой проект сработает как до́лжно и миры вздохнут свободно от падальщиков.       — Уйдёшь?       — Именно. Моё безумие заразно, и я предпочту сгореть в нём самой, но дочери его не передавать. Пусть бы… и такой. Удачи тебе, Гарм… И тебе, Тайлис.       Собственную мать Тайлис не пошла бы искать. Её лицо смотрело из отражений, из глубин зеркала, и в этой родительской фигуре Тайлис не нуждалась.       Память — другое дело. Когда Тайлис родилась, она уже лежала в ячейке. Дни стабильности сменяли недели регрессии. И Гарм однажды принёс крошечный пищащий свёрток и положил рядом с Памятью.       — Попробуем вот так.       «Вот так» почему-то сработало. Память по какой-то одной ей известной причине тянулась к созданию в свёртке, пыталась прижать к себе, обнять. Курлыкала что-то повреждённым горлом, пробовала укачивать. Неловко, рваными движениями.       Её состояние стабилизировалось достаточно для начального цикла регенерации.       — Её дитя было убито ещё до того, как Память впервые его коснулась. — Пояснил Гарм негромко, заметив стоящую рядом с ячейкой Тайлис. — Нехорошая история… Жаль, меня не было рядом.       Нехороших историй у Гарма было много. Как и записей, видео с кристаллов, глиняных табличек.       Тайлис прочла их все.       Просмотрела все воспоминания, что ей оставила мать. А та не поскупилась, детально показав и собственное детство, и юность, и всё, что в итоге её привело к Гарму и собственному решению предать свой вид.       Нехорошие, нехорошие истории.       За матерью Тайлис не пошла бы. А вот за Охрой и Памятью — да.       Эаль весь состоял из упорства и какой-то предопределённости. Будто бы знал, чем закончатся его поиски, но не останавливался. Копался в песке, вытаскивал трупы один за другим, вглядывался в их иссохшие лица, перетаскивал поближе друг к другу и начинал всё заново.       Тайлис вернулась под защитный барьер, проверила ячейки. Остальные спали — полный цикл у них был гораздо длиннее. Ни Охры, ни Памяти внизу не оказалось, и их ячейки показались непривычно пустыми.       Так что Тайлис поднялась на поверхность, где Шер даже не заметил её отсутствия.       И предложил идти на восток. Там вдалеке ощущалось биение жизни крошечного городишки. Возможно, Тайлис повезёт, и там она отыщет Охру и Память.       …Не повезло.       …Айо оказался пыльным, воняющим палёной резиной и нечистотами городом. Шер честно попытался не принюхиваться, но уже на подходе к воротам сдался и обмотал лицо шарфом, несмотря на палящую жару.       — Слушай, если тебе неприятно пахнет, то могу отдать. Уж извини, но ни маски, ни платка запасного у меня нет. — Предложил Шер, со стыдом понимая, что он теперь несёт ответственность не только за себя, но и за рабыню.       — Зачем? — Равнодушно уточнила бесхвостая, и прозвучало это так, что Шер растерялся.       — Ну, запах же. Он вредный. Химикаты и всё такое.       Тайлис медленно вдохнула, облизала обветренные потрескавшиеся губы и всё так же равнодушно пожала плечами.       — Мне не вредно.       — Как знаешь. — Вздохнул Шер, сдаваясь.       В Айо было неуютно, неприятно и слишком грязно. Дым от огромных костров втекал через ворота, цеплялся за руки чёрной жирной копотью, ложился пятнами на серое, ещё не успевшее высохнуть на верёвках бельё.       …Стоянки для рабских караванов и рынок располагались с наружной стороны стены города, совсем рядом с мусорными кострами.       А денег, чтобы остановиться в Сапфировом доме, ожидаемо не хватило. Шер обменял шкурки ящеров (за змеиную, что было предсказуемо, отдали сущую мелочь), и полученные монеты грустно звякали в кошеле.       …Нужно было где-то оседать и начинать искать работу.       Даже чай в какой-то забегаловке, которую и Изумрудным домом назвать было постыдно, отдавал жжёной резиной. Мясо же в лепёшках было высохшим, и пахло больше углём, чем говядиной.       Шер не кривился лишь по причине, что за еду (как и за ночлег) уже уплатил, и ругаться с хозяином смысла не было. Тот, ещё чего, мог и денег не вернуть, и на улицу выкинуть.       А в Айо на улице ночевать Шеру хотелось ещё меньше, чем на мусорке. Город — не пустыня, плотность населения выше, и законы другие.       Это в песках спящего путника убивать нехорошо — говорили, что за такой проступок духи бури осерчают и заберут убийцу себе в вечное рабство. Глупость, конечно, но подобных правил владельцы караванов придерживались.       В городе, особенно в бедных районах, ночами могло быть опасно. А на богатый у Шера денег не было.       — Знаешь, а я как мелким был, всё мечтал, что вот вырасту и как выкуплю всех рабов. — Забросив в чай горстку сухих ягод и плошку с оставшимися передвинув ближе к Тайлис, произнёс Шер. Прикрыл глаза. — Так было бы гораздо лучше! Чтобы целый мир, и без рабства, и без бедных, и чтобы в каждом доме свежий хлеб и чай с замороженной малиной всегда, а не только по праздникам…       Бесхвостая человеческая рабыня выудила из плошки крошечную ягодку, задумчиво покрутила в пальцах.       Руки у неё оказались изящными, с длинными тонкими пальцами и короткими ногтями. Ни ссадин, ни мозолей.       — А сейчас об этом не мечтаешь? — Такого вопроса Шер не ожидал.       Дёрнул хвостом, привычно придавливая обрубок ладонью к полу.       — А толку? Я никогда столько денег не заработаю, даже если спать и есть не буду. Мне бы тебя и себя прокормить удалось… Ты вот что делать умеешь?       Тайлис моргнула. Этим её эмоции и ограничились.       …Это потом Шер выучил, что вопросу Тайлис честно удивилась.       — Много чего. Что ты хочешь?       — Да так. Просто спрашиваю… У меня денег не очень много, вот и подумалось — я могу в охрану каравана устроиться, а тебя с собой таскать постоянно — жестоко. Может, ты вышивать умеешь, или ковры ткать… Если вдвоём работать, то и жить можно не на воде и сухарях.       Тайлис аккуратно опустила ягодку в свою чашку. Сделала небольшой глоток.       — Значит, ты хочешь денег?       — Да нет… То есть да, но… — Шер сжал пальцы на обрубке хвоста, чтобы тот не дёргался, выдавая его собственную нервозность. — Они необходимы. Ты же видишь, что я нищ, как каменная крыса. У меня нет ни жилья, ни ездового ящера. Меч только… И вот ты ещё. Тебе нужна одежда, обувь, место где спать. Пища. Лекарства, когда заболеешь. А у меня даже золота нет, чтобы заложить его, если что-то случится… Ни золота, ни перьев крылачеств.       …А было бы хоть одно, Шер бы сразу стал обладателем неплохого стартового капитала…       — И сколько нужно? — Последовал равнодушный вопрос.       Наверное, в караване кто-то Тайлис стукнул, раз она так безэмоционально реагировала.       — Двести на хвост. — Озвучил Шер минимальную стоимость жизни. На столько он с мамой жил.       — В день?       — Смеёшься? В месяц!       Тайлис медленно закрыла глаза. Повела головой, будто к чему-то прислушивалась.       — И какие перья «крылачеств» в ходу?       Шер смешался и, вновь поймав обрубок хвоста, пожал плечами.       — Чтоб я знал… Наверное, самые ценные — белые. Хотя я только крылатых с белыми и серыми видел… Я же не Охотник, чтобы в этом всём разбираться. Хотя для них перья не очень ценны. Им кровь подавай, или вообще крылатого по частям…       — И это разрешено?       — Нет, конечно! У Охотников просто денег столько, что они от всего откупиться могут! И связей полно, так что на межмировой закон о ненападении на крылатых они плевали с обрыва. А ещё они прячутся хорошо, и понять, кто перед тобой — Охотник или простой человек — невозможно. Вот вроде одинаковые на вид — бесхвостые, с голой кожей, а потом раз! — и Охотник телепортируется! Или его пули не убивают. Или он двигается так быстро, что глазом не уследить. И управы на них нет никакой, творят что хотят… Они себя, небось, вершиной пищевой цепочки считают…       Тайлис сделала ещё один глоток чая, продолжая прислушиваться к чему-то снаружи.       — Они — не вершина.