Чуя Накахара — ты мой маяк

      Боль, наконец, настигла его, волной накрыв сознание. Звон в ушах перерос в оглушительный гул, а свет в зале поплыл и потемнел по краям. Силы, подточенные не только этим боем, но и старыми, никогда по-настоящему не зажившими ранами — наследием «отца», — окончательно покидали его. Он чувствовал, как властная тяжесть тянет его вниз, в тёмную, тихую бездну.       В последнем миге ясности, пытаясь опереться рукой, чтобы не рухнуть лицом в пыль, он услышал лёгкий, почти незвучащий шорох. Что-то сползло, ослабленное резким движением и разорванной тканью пиджака. На его предплечье, чуть ниже локтя, обнажилась кожа. И не просто кожа — а бледная, испещрённая тончайшими, едва затянувшимися шрамами. Но не они заставили Чую замереть. Выше, на самом плече, из-под сдвинутой ткани проступило нечто иное: несколько четких, кроваво-красных полос. Они не были шрамами. Они выглядели как… свежие, странные отметины, будто следы от узких, очень тугих ремней или — что было куда тревожнее — ритуальные знаки, проступившие на коже.       Последнее, что чувствовал Дазай, — это стремительное падение в ничто. Тьма, мягкая и густая, уже забирала его, обещая забытье, где нет ни боли от поражения, ни жгучего стыда, ни назойливого блеска в глазах противника. Но падение так и не завершилось.       Вместо холодного кафеля его настигла стремительная, обжигающая жаром хватка. Жесткая, но не грубая. Она врезалась в его бок, под грудную клетку, резко остановив инерцию падения и вырвав его из объятий темноты. Мир накренился, поплыл, и в нос ударил не пепел и гарь, а густой, пряный аромат дыма, пота и чего-то дико знакомого, жасмина, смешан с запахом его собственной крови.       Сознание, сорвавшееся с крючка, метнулось обратно, на миг прояснившись. Он не лежал на полу. Его держали. Крепко, почти болезненно. Голова бессильно откинулась, и в перевернутом мире, сквозь пелену в глазах, он увидел не потолок, а лицо.       Лицо Чуи Накахары. Смятенное. Нахмуренное. С плотно сжатыми губами, с которых не слетело ни единой новой насмешки. В его глазах, таких близких теперь, бушевало не пламя ярости, а что-то иное — резкое, недоуменное, почти испуганное. Его взгляд скользил не по лицу Дазая, а ниже, к тому месту на его плече, где из-под порванной ткани все еще виднелись те самые кроваво-красные полосы. — Эй. Эй, ты… — голос Чуи прозвучал глухо, сдавленно, совсем не победителя. В нём слышалась тревога, которая казалась здесь, в этом дымном зале, куда более чужеродной, чем любая магия. Он держал его, этого несносного, бинтованного принца, чьё тело было неестественно легким и безвольным в его руках, и чувствовал, как его собственная победа внезапно обернулась тяжелым, непонятным грузом.       И в этой последней точке ясности, перед тем как тьма все же настигла его, но уже в ином качестве — не в одиночном падении, а в этом вынужденном, пылающем парении, — Осаму Дазай успел подумать одну-единственную, искривленную слабостью и новой, странной надеждой мысль:

«Ага… Поймал.»

***

      Сознание возвращалось к Дазаю медленно и неохотно, словно сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала — отдалённый гул в ушах, потом — давящая тяжесть в веках. Он заставил их открыться.       Над ним плыл белый, безликий потолок медицинского кабинета. Слишком белый, слишком стерильный. Он моргнул, пытаясь прогнать остаточную пелену. В нос ударил знакомый, тошнотворно-сладковатый запах антисептика и старой пыли. Скука. Смертная, удушающая скука этого места накрыла его раньше, чем успели вернуться воспоминания о боли.       Он попытался пошевелиться — и тело ответило глухой, разлитой ломотой. Особенно плечо. То самое, где… Он медленно, будто боясь спугнуть тишину, повернул голову. Бинты. Чистые, белые, туго перетягивающие плечо и часть груди, скрывая под собой и старые шрамы, и те самые свежие, кровавые отметины. Их аккуратно обработали и замаскировали.       Заметил. Значит, он всё-таки заметил.       На реакцию Акико плевать. Она — выпускница врачевательной школы отца и давно знает их семью.       Память вспыхнула обрывками: взрыв, боль, падение… и не дающая упасть, обжигающая хватка. Запах жасмина и дыма, смешавшийся с запахом его крови. И глаза — не яростные, а испуганные.       Где-то за дверью послышались приглушённые шаги. Дазай зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, в них уже не было ничего, кроме привычной, натренированной пустоты. Но в самой глубине, под слоями усталости и боли, тлела одна-единственная, странно тёплая искра. Он проиграл бой. Но выиграл нечто, ценность чего ему ещё только предстояло осознать. И игра, как он теперь понимал, только начиналась.       Дверь скрипнула, впуская в стерильную тишину полоску света из коридора. В проёме замер, вписавшись в него чётким, резким силуэтом, знакомый силуэт — высокий, прямой, как лезвие.       Это был Акутагава. Его школьный пиджак, сидевший на нём с неестественной, почти парадной строгостью, не скрывал худобы острых плеч. Рукава были чуть длинноваты, скрывая кончики нервных пальцев. Лицо, бледное и заострённое, было бесстрастной маской, но в тёмных, глубоко посаженных глазах бушевала настоящая буря — не гнева, а того самого леденящего, безмолвного неодобрения, которое было куда страшнее крика. Он стоял, не переступая порога, будто не желая осквернять себя атмосферой этого места, и его взгляд, тяжёлый и неумолимый, как гиря, уже был прикован к Дазаю на койке. В воздухе повисло молчание, густое и колючее, пронизанное одним-единственным, неозвученным вопросом:

«И чего ты добился?»

— А сейчас лучше скажи, могу ли я позвать нашу недодевочку? — голос Акутагавы, по-прежнему обращённый к коридору, прозвучал сухо и методично, будто он перечислял пункты повестки дня. — Чего? — Дазай медленно повернул голову на подушке, его затуманенный взгляд наконец сфокусировался на спине Рюноскэ. Мысль не желала складываться в понятную картину. — Ну, нашего огненного недогероя, который благородно, — в голосе Акутагавы прозвучало ледяное, неодобрительное фырканье, — притащил тебя сюда. Помнишь же, что я говорил про студентку, а не студента. — Погоди, чего? — Осаму приподнялся на локте, и резкая боль в боку заставила его скривиться. — Прита… Про студентку помню. Ты говорил, что к нам переводится новый огненный маг-первокурсница из-за границы. Ну, спутали там что-то твои доносчики, — в его голосе прозвучала привычная, слабая издёвка, — а я не удивлён.       Акутагава наконец обернулся. Его лицо было невозмутимо, но в уголке глаза дёрнулась едва заметная жилка раздражения. — Да не мои, а школьные бюрократы намудрили. Тот ещё прикол. В документах значилась «Ч. Накахара», Чуя, — он произнёс имя так, словно это был диагноз или классификация опасного вещества, блин, три буквы, а дописать не смогли, — способность — «манипуляция пламенем». Все решили, что это девушка. Никто не уточнил. А оказалось — этот взрывной идиот с дурным характером.       И он сейчас снаружи. Дрожит от нервов или злится — не разберу. Но, судя по тому, что он тебя сюда приволок и отказался уходить, пока тебя не примут, его что-то гложет. Возможно, остатки совести. Или он хочет убедиться, что не убил тебя насмерть, чтобы избежать ещё больших проблем. — Взгляд Акутагавы скользнул по свежим бинтам Дазая. — Так что? Позвать «нашего недогероя»? Или прикажешь ему и дальше изводить пол в коридоре?