Чуя Накахара — ты мой маяк

      Дверь приоткрылась, но войти мешала высокая, худая фигура в чёрном пиджаке. Акутагава стоял, скрестив руки, его взгляд — тёмный и непробиваемый — был устремлён на Чую. — Пять минут, — произнёс он сухо, без интонации. — И если ты его снова доведёшь до потери сознания, на этот раз я тебя сам закопаю. На шесть футов.       Он отступил, пропуская Чую внутрь, и вышел, мягко прикрыв дверь. Но его присутствие за тонкой дверью было ощутимо — не как надзирателя, а как стража. Он давал пространство для разговора, но граница была чётко очерчена.       Чуя фыркнул в спину уходящему Акутагаве, но внутри что-то сжалось. Он шагнул в комнату. Дазай не шелохнулся, только взгляд его, уставленный в потолок, стал чуть острее. — Не умер, надеюсь? — бросил Чуя, но без злобы. Скорее, проверяя почву. — К разочарованию многих, — голос Дазая был сухим и плоским. Он повернул голову. — Явился за трофеем? Или просто поглазеть? — Явился узнать, не прикончил ли я тебя случайно, — Чуя шагнул ближе к койке. Его взгляд прилип к бинтам, туго перетягивающим левое предплечье и плечо. Под ними угадывалась неестественная, воспалённая краснота. — Выглядит… серьёзно. — Воспринимай как комплимент. Значит, ты сильнее, чем кажешься.       Чуя не ответил. Он пригляделся. Бинты на плече лежали неровно, и из-под них, прямо над локтевым сгибом, проступало что-то красное. Не кровь под тканью. Словно сам верхний слой кожи был испещрён тонкими, алыми линиями, образуя странный, почти кружевной узор. Он выглядел… свежим. И неестественным. — Это что? — Чуя ткнул пальцем в воздухе. — От ожога? Я вроде не дотрагивался… Дазай резко дёрнул рукой, пряча её под одеяло. Движение было слишком порывистым, и край простыни сполз, обнажив на секунду полосу кожи выше бинтов, ближе к плечу. И там Чуя увидел то же самое, но старое.       Те же алые, причудливые линии, но будто втоптанные в кожу, ставшие её частью — темнее, глубже, похожие на татуировку из трещин. А ещё выше, у самого плечевого сустава, выглядывали края ещё более древнего узора — поблёкшего, серебристо-белого, почти шрама.       Логика отказывалась работать. Свежие «ожоги» поверх старых «шрамов» одной и той же, абсурдной формы?       Чуя замер. Его мозг, отточенный на инстинктах и прямых решениях, нащупал нестыковку. — Осаму, — имя сорвалось с губ тихо, без каких-либо оскорблений или подколов. — Это… они что, все одинаковые?       Дазай не ответил. Он смотрел в стену, его лицо было каменной маской, но мускул на щеке дёрнулся. — Ты что, каждый раз, когда дерёшься, себе такие… штуки набиваешь? — Чуя попытался шутить, но шутка не удалась. Звучало это жутко. — Или это… — он запнулся, глядя на эту странную, болезненную красоту отметин. — Это от твоей магии? От воды?       «От крови», — прошипел бы голос в голове, но Чуя ещё не знал.       Дазай медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злобы. Была какая-то бездонная, ледяная усталость. И в этой усталости — признание. — Не от воды, — сказал он настолько тихо, что Чуя еле расслышал. — От цены за неё.       Он откинулся на подушку, позволяя свету лампы упасть на шею. И там, из-под ворота рубашки, выползали тонкие, едва заметные алые веточки — новые, только начинающие свой путь по коже.       Чуя увидел это. Увидел систему. Не случайные шрамы. Рост. Расползание.       Он отступил на шаг. Не от страха, а от осознания. В его мире всё было просто: удар — синяк, огонь — ожог. Это было… другое. Это было похоже на болезнь. На проклятие. На то, что пожирает его изнутри с каждым использованием силы. — И они… не проходят? — спросил он, и его голос был чужим. — Некоторые проходят, — сказал Дазай, глядя в потолок. — Эти — нет. Они остаются. Как… напоминание.       «Напоминание о чём?» — вопрос висел в воздухе, но Чуя не задал его. Он всё понял. Вернее, понял главное: этот узор из боли — неотъемлемая часть Дазая. Его тайна. Его клеймо. И оно живое, оно растёт.       Тишина стала физически давящей. Чуя сглотнул. Всё его желание докопаться до сути, все вопросы про «банды» и «избиения» рассыпались в прах перед этим простым, ужасающим фактом: сила калечит его. По-настоящему. Навсегда. — Значит, когда ты сегодня… пытался сделать то своё, хитрое… — Чуя не знал термин «магия крови». — Это из-за этого? Потому что они полезли новые?       Дазай закрыл глаза. Кивок был почти незаметен. Чуя стоял, сжав кулаки. В его груди клокотало что-то горячее и бессильное. Гнев, но не на Дазая. На всё. На ситуацию, на магию, на боль, которая оставляет такие странные, красивые и жуткие следы. — Бред какой-то, — выдохнул он наконец. — Полный бред. Так не должно быть.       Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге обернулся в последний раз. Его взгляд был уже другим — без насмешки, без вызова. Тяжёлым. Ответственным. — Ладно. Выздоравливай, бинтованный. — Пауза. — И… поосторожней там, с этой своей «ценой».       И он вышел, хлопнув дверью.       В коридоре Акутагава, прислонившись к стене, встретил его молчаливым взглядом. Чуя прошёл мимо, не останавливаясь. — Он больной, что ли? — бросил он через плечо, не глядя на Акутагаву. — Нет, — тихо, но чётко ответил Рюноске. — Он просто платит по счетам, которые не он выписывал.       Чуя замер, потом тряхнул головой, будто отряхиваясь от тяжёлых мыслей, и зашагал прочь. Его шаги по пустому коридору звучали глухо и нерешительно.       В медкабинете Дазай лежал с закрытыми глазами. Он чувствовал жгучую пульсацию под бинтами — рост новых отметин. И впервые эта боль, эта метка его отличия и его проклятия, была увидена кем-то посторонним. Не с ужасом, не с любопытством коллекционера, как у отца. А с… каким-то грубым, неловким, но искренним неприятием самой несправедливости этого.       Из-за двери донёсся ровный, низкий голос Акутагавы: — Время вышло. Он ушёл.       Дазай не ответил. Он прикоснулся пальцами к горячей коже над свежими отметинами. И впервые не с ненавистью, а с странным, горьким любопытством подумал: «А что, если он прав? А что, если это и вправду полный бред?»       За дверью послышался тихий звук отступающих шагов. Страж отправился в тень, его работа была сделана. Тишина в медпункте снова стала абсолютной, но теперь она была другого качества. Она была заряжена.