Чуя Накахара — ты мой маяк

      Абсолютное одиночество — наверное, самое страшное наказание, какое только может пасть на нас. Любое удовольствие ослабевает и исчезает, когда мы получаем его в уединении, а каждая неприятность становится более жестокой и невыносимой.

***

      Они вышли. Вечерний воздух за школой был свеж, почти колюч, и это стало благословением для перегретой, пульсирующей под бинтами кожи Дазая. — Куда? — спросил он, останавливаясь на узкой улочке.       Акутагава пожал плечами, засунув руки в карманы. — Неважно. Просто идём.       Их маршрут не имел цели. Акутагава вёл их по тихим переулкам, где его шаги отдавались глухим, уверенным стуком, и каждый звук словно говорил:       «Здесь прочно. Здесь можно ступить». Дазай шёл рядом, и постепенно — по мере того, как давящие стены школы растворялись в сумерках, а вокруг возникала обычная, неидеальная жизнь города (запах жареной лапши из вентиляции, крик детворы в окне, мерцание неона) — что-то в нём начало оседать.       Не расслабляться — полное расслабление было для него равносильно падению. Но тот стальной прут, что с детства держал его позвоночник в состоянии неестественной, боевой готовности, начал понемногу гнуться. Не ломаясь. Протекая. Подчиняясь не приказу, а простому ритму шага рядом с тем, кто не требовал от него ни силы, ни величия, ни даже объяснений.       Он просто шёл. И этого, в данный миг, было достаточно.

***

— Добрый вечер, отец.       Голос в тишине пустой гостиной прозвучал отстранённо, ровно, как заученная мантра. Дазай стоял у стены, уставившись в чёрный экран телевизора, в котором отражалась его собственная, искажённая тень. Телефон в его руке был тяжёлым и холодным.       Автоответчик. Конечно. Огай Мори никогда не брал трубку. Особенно в дни своих «командировок». Это было правилом, частью ритуала, который Осаму исполнял уже сотни раз: сообщить о своём перемещении, отчитаться, подтвердить своё существование в рамках отведённых координат. Осаму никогда бы не признался в этом вслух, даже самому себе, но эти поездки были для него чем-то вроде украденного праздника. Не Нового года — что-то меньшее, но более ценное. Мир, из которого на несколько дней исчезало самое сильное гравитационное поле, становился чуть легче, воздух — чуть более пригодным для дыхания. В эти дни даже боль в плече от свежих отметин казалась просто болью, а не молчаливым укором. — Я сегодня буду дома позже обычного, — продолжил он, и его голос, натренированный на безупречную нейтральность, на этот раз дрогнул на микроскопическую долю тона. Не от страха. От чего-то другого. — Нужно... посидеть в библиотеке. С проектом.       Он сделал паузу, будто ожидая вопроса, возражения, ледяного: «Ты что-то скрываешь, сынок?» Но из трубки доносилось только мертвое, равномерное гудение.       «Проект». Универсальное, безопасное слово. Оно покрывало собой всё: реальную подготовку к урокам, долгие бесцельные блуждания по городу с Акутагавой, а теперь, возможно, и... что-то ещё. Что-то связанное с рыжими волосами и запахом дыма, что никак не выветривалось из памяти. — Всё. До свидания, — быстро, почти сдавленно, закончил он и опустил трубку.       Звук, соединяющий его с абонентом, оборвался, оставив в ушах высокий, назойливый звон. Он стоял так ещё несколько секунд, глядя на аппарат, этот чёрный пластиковый ящик, который был для него дверью в кабинет отца — дверью, которая практически никогда не открывалась.       Потом медленно, будто снимая с себя невидимые оковы, он выпрямил плечи. Сегодня вечером он не просто «будет дома позже». Сегодня вечером он украл время. Несколько часов, не принадлежащих Огаю Мори. Несколько часов, которые были только его.       И впервые за долгое время, поворачиваясь к выходу, он почувствовал не облегчение от конца унизительного ритуала, а что-то острое, колющее и живое — предвкушение.

***

      Тишина в комнате Акутагавы была густой и уютной, нарушаемой лишь тихим гулом компьютера. Дазай сидел, уставившись в стену, пальцы бессознательно теребили край бинта на запястье. Внезапно Рюноске отодвинул книгу и кивнул в сторону приставки, пылившейся на полке. — Хочешь сыграть?       Осаму медленно перевёл на него взгляд, лицо выражало чистейшее, неподдельное недоумение. Игровой джойстик? В жизни не держал. Его мир состоял из реальных, отточенных до совершенства навыков, где цена ошибки измерялась болью или унижением. Здесь же... здесь не было никакой формулы победы, кроме рефлексов и удачи. А что он мог знать об удаче? Проигрывать он ненавидел. Страстно, иррационально. Поражение было синонимом слабости, а слабость в его вселенной каралась немедленно и жестоко. Значит, и ввязываться не стоит, правда же? — Аку, ты же знаешь, я в этом... — начал он, собираясь отшутиться своей привычной, язвительной маской. — Тут только ты и я, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, перебил Акутагава.       Его тёмные глаза были спокойны и серьёзны. — Никто не узнает. И проигрыш тут ничего не значит. А тебе... тебе надо отвлечься. От всего этого. Он не уточнял, от чего именно. От боли в плече, от давящих мыслей об отце, от навязчивого образа рыжих волос. Он просто знал.       Дазай замер, его взгляд скользнул с лица друга на пестрые коробки с играми, затем на два аккуратно лежащих джойстика. В этой простоте, в этой бытовой нормальности было что-то пугающее и притягательное одновременно. Это была территория, где не работали его схемы, где он был беспомощен, как ребенок. — Ладно, — наконец выдохнул он, и в этом слове была капитуляция не перед Акутагавой, а перед собственной усталостью и тихим, настойчивым желанием попробовать что-то простое. — Но если я проиграю, я жестоко отомщу. Историей медицины. Ты будешь переписывать её неделю.       Акутагава лишь хмыкнул, доставая приставку. Уголок его рта дрогнул в почти неуловимой усмешке.

***

      Через полчаса комната оглашалась уже не сдержанными возгласами, а почти зловещим, сосредоточенным молчанием со стороны Дазая. После первых пяти сокрушительных поражений, когда он лишь хмурился на экран, что-то щёлкнуло. Он перестал просто тыкать кнопки. Он начал анализировать. — Подожди, — сказал он после очередного проигрыша, его голос стал плоским, деловым. — Эта атака… у неё задержка в восемнадцать кадров после блокировки. А у твоего спецприёма — невосприимчивость к воздушным контратакам на первых трёх кадрах запуска.       Акутагава, только что расслабленно откинувшийся на спинку стула, медленно выпрямился. Он смотрел не на экран, а на Дазая. На его лицо, с которого слетела и маска скуки, и детское раздражение. Теперь там была та самая, леденящая сосредоточенность Кровавого Принца, только направленная не на живого противника, а на пиксельного.       Дазай поднял джойстик. Его пальцы, всего полчаса назад державшие устройство неловко и напряжённо, теперь лежали на кнопках с лёгкой, смертоносной точностью хирурга. — Ещё одну, — сказал он. И это не была просьба. Это был приказ.       Следующий раунд длился дольше. Дазай не атаковал первым. Он отступал. Блокировал. Провоцировал. Он изучал паттерны Акутагавы, как изучал бы слабые места в обороне мага воды. И когда Рюноске, уже почуяв неладное, попытался провести свой коронный комбо…       Дазай парировал. Идеально. В тот самый, высчитанный им, восемнадцатый кадр.              На экране его персонаж, до этого момента терпевший унизительные поражения, провёл одну-единственную, хлёсткую и молниеносную контратаку. Звук критического удара прозвучал в комнате как выстрел.

«K.O.»

      Тишина повисла густая и неловкая. Акутагава смотрел на геймпад в своих руках, затем на экран, где его персонаж лежал поверженным. Он не был удивлён поражению — они играли на равных. Он был потрясён скоростью адаптации.       Дазай же медленно опустил джойстик. На его лице не было торжества. Было… научное удовлетворение. Он решил задачу. Разобрал развлекательную программу на составные части, выявил алгоритмы и эксплуатировал их слабости. Как уравнение. Как боевая тактика. — Хм, — произнёс он наконец, и в его голосе снова зазвучали знакомые Акутагаве нотки — холодного, отстранённого интереса. — Любопытная механика. Неэффективная в реальном бою, разумеется, но как система ограничений и вероятностей… довольно изящна.       Он повернулся к Акутагаве, и в его глазах, уже без намёка на усталость или боль, вспыхнул тот самый опасный блеск. — Давай ещё. Мне нужно проверить теорию о приоритете ударов при одновременном вводе команд.       Акутагава сглотнул. Он достиг своей цели — Дазай отвлёкся. Но теперь он разбудил в нём монстра-перфекциониста, вооружённого игровым джойстиком. Он вздохнул, смирившись с неизбежным, и взял свой геймпад. — Как скажешь, — пробормотал он. — Только давай без «истории медицины» в случае моего проигрыша. Переписывать формулы комбо — достаточное наказание.       Уголок губ Дазая дёрнулся в чём-то, что почти было улыбкой. — Договорились. Но зато ты получишь бесценный опыт — увидишь, как твои игровые привычки разобраны на атомы и выставлены на всеобщее обозрение. Это познавательно.       И игра началась снова. Но это была уже не забава. Это была вивисекция игрового процесса. И Акутагава, проигрывая раунд за раундом пугающе быстрому гению, понимал одну простую вещь: в какую бы среду ни попал Осаму Дазай, он никогда не будет просто участником. Он всегда станет её хозяином. Даже если эта среда — всего лишь симуляция боя на экране телевизора.