Чуя Накахара — ты мой маяк

***

      Дазай вернулся в класс только на третье утро после боя с Чуей. Дверь открылась без звука — он не хлопал, не делал эффектных пауз. Просто шагнул через порог, и воздух в классе мгновенно стал другим. Тяжёлым. Густым. Таким, что дышать получалось только мелкими, осторожными глотками.       Он был бледен — бледнее обычного. Свежие бинты проступали под рубашкой у ворота, чуть выше ключицы, и на запястье, выглядывая из-под манжеты. Пиджак сидел свободнее обычного, скрывая то, что скрыть было невозможно: каждое движение давалось с расчётом, с микропаузами, с усилием.       Но спина была прямой. Голова поднята. Взгляд — пустой, скользящий по лицам, не задерживаясь ни на одном, как будто все они были частью интерьера.       Он сел на своё место — прямо перед Чуей.       И не обернулся.       Чуя смотрел в его затылок, на аккуратно уложенные тёмные волосы, на прямую линию позвоночника, и чувствовал себя неуютно. Он ждал подкола. Ждал насмешки. Ждал хоть какой-то реакции на то, что произошло в зале три дня назад. Дазай молчал, и это молчание было хуже любой брани. Оно говорило громче слов:

«Ты для меня — пустое место. Твоя победа — случайность. Забудь».

      Чуя сжал кулаки под партой. Ему хотелось ткнуть его в спину, развернуть, заставить посмотреть в глаза. Но он не знал, что тогда скажет. И это бесило ещё больше.       Учитель вошёл, начал урок. Всё шло своим чередом. Слишком обычным. Слишком спокойным. Как будто ничего не случилось. Как будто воздух не звенел от напряжения.

***

      Перемена. Класс опустел наполовину — те, кто мог, сбежали в коридор, подальше от давящей тишины. Остальные делали вид, что читают, переписываются, уткнулись в телефоны. Никто не разговаривал громко. Никто не смеялся.       Дазай сидел за партой, перелистывая страницы учебника с отсутствующим видом. Казалось, он вообще не здесь — где-то далеко, в своих мыслях, куда никому нет доступа. Дверь распахнулась.       На пороге стоял Сакагучи Хирото, маг воздуха с третьего курса. Высокий, широкоплечий, с вечно взлохмаченными ветром волосами и самоуверенной усмешкой, приклеенной к губам. За его спиной маячили двое приятелей — такие же самоуверенные, такие же громкие. — Дазай! — голос Сакагучи разнёсся по классу, как удар хлыста. — Слышал, ты теперь не такой уж непобедимый.       Тишина стала абсолютной. Кто-то уронил ручку — звук показался оглушительным.       Дазай не обернулся. Только пальцы, перелистывающие страницу, замерли на долю секунды.       Сакагучи шагнул в класс, его приятели остались в дверях, подпирая косяки с видом завоевателей. — Я вызываю тебя. Сора-но-Ги. Сегодня после уроков. Или ты, конечно, можешь отказаться — все поймут, после того как рыжий тебя отделал...       Он обернулся к своим, ища поддержки. Те заухмылялись. Класс замер. Кто-то прикрыл рот рукой. Кто-то вжался в стул, будто надеясь стать невидимым. Люси Мод, сидящая в углу, побелела так, что веснушки стали видны отчётливее.       Дазай медленно поднял голову от учебника. Очень медленно. С таким видом, будто его оторвали от важных размышлений о бренности бытия.       Он повернулся. Не всем телом — только головой, чуть склонив её набок. Его взгляд — пустой, уставший, с теми самыми разноцветными радужками, от которых всегда становилось не по себе — скользнул по Сакагучи. С ног до головы. Как по предмету мебели. Как по экспонату в музее, который не представляет ни малейшего интереса. — Ты уверен? — спросил он тихо.       В этом «ты» не было пренебрежения. Было что-то хуже — удивление. Удивление, что этот человек вообще существует и имеет наглость с ним разговаривать.       Сакагучи на секунду сдулся, но взял себя в руки. — Вполне. Или слабо?       Дазай смотрел на него ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд куда-то в сторону окна, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. К боли в плече. К пульсации под бинтами. К тому голосу, что шептал: «Откажись. Ты ещё не восстановился. Это глупо».       Чуя, сидящий сзади, видел, как дрогнули его пальцы на столе. Всего на миг. Как на секунду сжались в кулак и снова расслабились. — После уроков, — ровно произнёс Дазай. — Я приду. Сакагучи довольно ухмыльнулся, развернулся и вышел в коридор, где его уже ждали приятели. В класс ворвался приглушённый гул голосов — новость разлеталась.       Когда дверь закрылась, Чуя наклонился вперёд. Его горячее дыхание коснулось затылка Дазая. — Ты с ума сошёл? Тебе нельзя сейчас драться. Ты еле сидишь. У тебя под пиджаком половина бинтов, я видел. Дазай не обернулся. Только его голос — тихий, холодный, режущий, как скальпель — долетел до Чуи: — Не лезь, Накахара. Ты уже получил свою победу. Сиди тихо и наслаждайся.       Чуя открыл рот, чтобы ответить, но Дазай уже снова уткнулся в учебник, и стена между ними стала толще, чем когда-либо.

***

      К залу для состязаний к концу уроков невозможно было протолкнуться.       Слух о том, что кто-то осмелился бросить вызов самому Кровавому Принцу сразу после его сокрушительного поражения, собрал едва ли не всю школу. Толпа колыхалась в коридоре, как живое, нервное существо. Гул голосов нарастал, переходя в визгливые нотки. — Сакагучи его сделает! Он воздушник крутой! — Да ты что, Дазай его в порошок сотрёт! — А вчера говорили, что он слаб! — Вчера — это вчера. А сегодня он, говорят, злой как чёрт.       Кто-то делал ставки. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто стоял, вцепившись в соседа, и дышал через раз.       Акутагава стоял в стороне, прислонившись к стене. Его лицо было бесстрастным, но глаза — тёмные, глубокие — следили за дверью, за которой скрылся Дазай. Он не пытался пробиться внутрь. Его дело было не мешать. Быть здесь. На случай, если понадобится выносить.       К нему протиснулся какой-то первокурсник. — Акутагава-сан! А вы за кого болеете?       Акутагава медленно перевёл на него взгляд. Тот побледнел и отступил на шаг. — Я ни за кого не болею, — ровно ответил Рюноске. — Я просто жду.       Первокурсник исчез в толпе быстрее, чем появился.       Чуя тоже был здесь. Он не мог не прийти. Его разрывало изнутри: часть его хотела увидеть, как Дазай проиграет снова — просто чтобы доказать себе, что его победа не была случайностью. Другая часть — та, что видела бинты и пустой взгляд — хотела, чтобы Дазай просто выжил.       Он поймал взгляд Акутагавы через толпу. Тот смотрел на него без выражения. Чуя не выдержал первым — отвёл глаза. Внутри зала гул стих. Началось.

***

      Сакагучи вышел на арену первым — широким шагом, с видом победителя. Он сделал несколько плавных, отточенных движений, и воздух вокруг него закрутился плотной воронкой, поднимая пыль с каменного пола. По толпе пронёсся восхищённый вздох — маг воздуха демонстрировал класс.       Дазай появился в дверном проёме без всякого пафоса. Просто шагнул внутрь. Остановился. Руки в карманах брюк. Пиджак расстёгнут, открывая бледную рубашку. Лицо — маска, не выражающая ничего.       Он не сделал ни одного эффектного жеста. Не принял боевую стойку. Просто стоял, глядя на Сакагучи с тем же отсутствующим выражением, с каким рассматривал учебник на уроке. — Начинаем! — крикнул судья, отступая к стене.       Сакагучи не стал ждать. Воздушный поток — концентрированный, плотный, достаточно сильный, чтобы сбить с ног грузовик — ударил в Дазая.       Удар пришёлся в грудь.       И ничего не произошло.       Дазай даже не шелохнулся. Ветер бил в него, трепал волосы, полы пиджака, но он стоял как скала. Тончайшая плёнка воды, невидимая глазу, облепила его тело, гася инерцию, распределяя давление, превращая сокрушительный удар в лёгкий ветерок. — Это всё? — спросил Дазай. В зале стало тихо. Очень тихо.       Дазай поднял руку. Просто поднял, без резких движений, как будто приветствовал знакомого.       И воздух в зале изменился.       Сакагучи почувствовал это раньше, чем понял. Его собственная стихия — то, чем он дышал, то, чем он управлял с детства — вдруг перестала подчиняться. Воздух вокруг него стал плотным, вязким, тяжёлым, как вода на большой глубине.       Он попытался вдохнуть — и не смог.       Лёгкие сдавило невидимым прессом. Перед глазами поплыли круги. Он схватился за горло, разевая рот, как рыба, выброшенная на берег. — Воздух — это смесь газов, — голос Дазая был тихим, спокойным, почти лекционным. Он медленно шёл вперёд, и каждый его шаг отдавался в ушах Сакагучи ударами молота. — Азот, кислород, углекислый газ. И во всех этих газах есть влага. Ты думал, я буду с тобой воздухом воевать? Устраивать дуэли ветров? Зачем тратить силы?       Он остановился в двух шагах от Сакагучи, который уже рухнул на колени, хватая ртом пустоту. Лицо мага воздуха стремительно синело. — Я просто заберу у тебя кислород, — закончил Дазай. — Всё гениальное — просто.       В зале стояла мёртвая тишина. Кто-то из первокурсниц всхлипнул и зажал рот руками. Кто-то из парней побелел так, что сливался со стеной. Толпа, ещё минуту назад готовая вопить от восторга, теперь застыла в ледяном оцепенении.       Дазай смотрел на корчащегося у ног Сакагучи без всякого выражения. Без злорадства. Без удовлетворения. Как смотрел бы на лабораторную мышь, дёргающуюся в агонии. — Ты хотел проверить, непобедим ли я после поражения? — он наклонился, и его шёпот в мёртвой тишине был слышен каждому. — Вот ответ. Я всегда был непобедим. Просто вчера я позволил себя победить. Запомни это. И передай другим.       Сакагучи уже не мог кивнуть — он терял сознание.       Дазай щёлкнул пальцами. Контроль отпустил — воздух хлынул обратно в лёгкие мага с таким хрипом и кашлем, будто того вытаскивали из петли. Сакагучи согнулся пополам, выплёвывая слюну и судорожно глотая живительный кислород.       Дазай выпрямился. Поправил манжеты. Повернулся к выходу. Его шаги по каменному полу отдавались в тишине, как удары молота.       Никто не шелохнулся. Никто не посмел издать ни звука.       Только когда дверь за ним закрылась, зал выдохнул. Один общий, судорожный вздох сотни человек, которые только что стали свидетелями казни, замаскированной под дуэль. — Господи... — прошептал кто-то. — Он же его чуть не убил. — Он мог убить, — поправил другой, и голос его дрожал. — В любой момент. Игрался с ним. Как кошка с мышью.       Чуя, стоящий в дверях, смотрел на удаляющуюся спину Дазая. В его груди клокотало что-то горячее и чужое. Это не была победа. Это была проповедь. Урок, преподнесённый с жестокостью, от которой у самого Чуи мороз по коже пошёл.       «Позволил себя победить», — эхом отдавались в голове слова Дазая.       Чуя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не знал, правда это или просто жестокая игра на публику. Но одно он понял точно: тот, кого он победил вчера, и тот, кто только что вышел из этого зала — два разных человека.       Вопрос был только в том, кого из них Чуя победил на самом деле.

***

      Новость о первом бое разнеслась по школе за час. К вечеру того же дня её обсуждали в каждом углу. Но вместо того чтобы остановить охотников, она раззадорила их. — Он просто воспользовался слабостью воздуха! — кричал кто-то в столовой, размахивая вилкой. — Воздух — его родная стихия, конечно, он там силён! А против земли у него шансов нет! — Ага, ага, — кивали другие. — Земля твёрдая. Воду не пропускает. Он просто не сможет ничего сделать!       На следующий день, едва началась большая перемена, вызов бросил Годжо Кендзи.       Годжо был магом земли с четвёртого курса. Два метра ростом, ширина плеч — будто он с детства камни таскал. Его специальностью было «уплотнение почвы» — он мог превратить песок в гранит одним движением, сжать глину до состояния керамики, создать стены, которые не брал даже таран.       Он подошёл к Дазаю в коридоре — толпа расступилась перед ним, как вода перед кораблём — и встал, загораживая проход. — Дазай. — Голос у него был низкий, гулкий, как камнепад. — Я вызываю тебя.       Дазай остановился. Поднял глаза. Снизу вверх, потому что Годжо был выше почти на голову. — Ты уверен? — спросил он тем же тоном, что и вчера. — Я сегодня не в настроении играть в поддавки. — А я не собираюсь играть, — оскалился Годжо. — Я собираюсь тебя прижать так, что мокрого места не останется.       Кто-то в толпе нервно хихикнул. Кто-то зажал рот рукой. Дазай смотрел на него несколько секунд. Потом на его губах появилось то, что могло сойти за улыбку, если бы не полное отсутствие тепла. — Хорошо. После уроков. Посмотрим, как долго ты простоишь. Второй бой собрал ещё больше зрителей, чем первый. Слухи о «казни» Сакагучи разнеслись далеко, и теперь все хотели увидеть своими глазами — действительно ли Кровавый Принц так страшен, или вчерашнее было случайностью?       Годжо вышел на арену первым и сразу показал класс. Он ударил ногой по полу, и каменные плиты под ним вздыбились, формируя платформу, с которой он возвышался над всем залом, как статуя древнего бога. Его руки покрылись тонкой коркой камня — боевая техника «Каменная перчатка», позволяющая дробить скалы голыми кулаками.       Дазай появился в дверях. Сегодня он был без пиджака — только рубашка, рукава закатаны до локтя. И все увидели то, что вчера было скрыто.       Его руки — от запястий до локтей — были покрыты тонкими, алыми линиями. Узоры, похожие на трещины в керамике, на старые шрамы, на татуировки, выполненные красными чернилами. Они вились вокруг предплечий, поднимались выше, скрываясь под тканью. Свежие бинты выделялись белыми пятнами на этом фоне. По толпе пронёсся шёпот. Кто-то ахнул. — Что это у него? — Шрамы? — Не похоже... — Тише, он услышит!       Чуя, стоящий в первом ряду, впился взглядом в эти узоры. Теперь он видел их при ярком свете, не в полумраке медпункта. И картина, открывшаяся ему, была... завораживающей и жуткой одновременно. Красные линии не выглядели как следы насилия. Они выглядели как знаки. Как что-то, что растёт само, помимо воли носителя.       Годжо тоже увидел. Нахмурился. — Это что за хрень у тебя на руках? Болезнь какая?       Дазай посмотрел на свои предплечья, будто видел их впервые. — Это? Просто напоминание. О цене. — Он поднял глаза на Годжо. — Начинаем?       Годжо сплюнул и принял боевую стойку. — Начинаем!       Он атаковал первым — мощно, сокрушительно, как и подобает магу его калибра. Пол под Дазаем взорвался — каменные глыбы взметнулись вверх, окружая его со всех сторон, смыкаясь в гигантский кулак, готовый раздавить. — ПОГРЕБУ! — взревел Годжо.       Толпа ахнула. Пыль взметнулась до потолка, скрывая всё. А когда осела...       Дазай стоял внутри идеально гладкой, прозрачной сферы изо льда.       Лёд переливался в свете ламп, искрился, как огранённый алмаз. Каменные глыбы лежали вокруг, разбившиеся об эту хрустальную крепость, бессильные и бесполезные.       Дазай постучал костяшкой по внутренней стене сферы. Звук был чистым, звенящим. — Хороший удар. Мощный. Но ты забыл одну вещь.       Он щёлкнул пальцами, и сфера растаяла в воздухе, превратившись в облако пара. Дазай шагнул вперёд, прямо к Годжо, который стоял, тяжело дыша, с вытаращенными глазами. — Вода есть везде, — продолжил Дазай. — Даже в камне. Даже в самой сухой земле. Особенно — в живом теле.       Он поднял руку, и пальцы его сложились в замысловатый жест. Годжо взвыл.       Это не была боль в привычном смысле. Это было ощущение, будто его собственная кровь вдруг потяжелела в тысячу раз. Каждая клетка, каждая мышца, каждый сустав наполнились свинцом. Он рухнул на колени, придавленный собственной массой, не в силах пошевелить даже пальцем. — В теле человека примерно шестьдесят процентов воды, — лекторским тоном произнёс Дазай, обходя его по кругу. — В мышцах — ещё больше. Я не могу управлять камнем, Годжо-кун. Но я могу управлять тобой. Потому что ты — просто мешок с водой, обёрнутый в землю.       Он остановился перед распластанным магом земли. — Ты хотел меня прижать? Вот я — перед тобой. Что же ты не встаёшь?       Годжо только мычал, уткнувшись лицом в пол. Из его глаз текли слёзы — не от боли, от унижения.       Дазай щёлкнул пальцами. Вес ушёл. Годжо судорожно вздохнул и перевернулся на спину, глядя в потолок мутными глазами. — В следующий раз, — тихо сказал Дазай, наклоняясь к его уху, — выбирай противника по силам. Или учись драться без тела. Это единственный способ победить меня.       Он выпрямился и пошёл к выходу.       Зал молчал. Теперь уже не просто испуганно — с ужасом, граничащим с религиозным благоговением.

***

      После второго боя в школе воцарилась странная, звенящая тишина. По коридорам ходили на цыпочках. В столовой разговаривали шёпотом. Никто не смеялся громко, никто не бегал — все боялись потревожить тишину, боялись привлечь внимание. Но охотники не унимались. — Он просто манипулирует! — шипели в углах. — Это не честно! Он использует подлые приёмы, трогает тело изнутри! — А ты пойди и победи его честно, — огрызались другие. — Или закрой рот.       Маг огня, второкурсник по имени Хино Кента, решил, что именно он тот, кто сможет. Он был не таким, как Чуя — его огонь был не интуитивным, а выверенным, академическим. Он изучал теорию, знал все формы пламени, все техники. Он был уверен, что сможет противостоять Дазаю, потому что огонь — это хаос, это разрушение, это то, что не подчиняется логике. — Огонь не сдержишь водой, — заявил он своим друзьям. — Она просто испарится. А пар — это не опасно. Я прожгу его защиту и всё. — Ага, ага, — кивали друзья, но в глазах у них читалось сомнение. Хино подошёл к Дазаю на выходе из библиотеки. — Я вызываю тебя.       Дазай остановился. Посмотрел на него. Устало, как смотрел бы на назойливую муху. — Третий за три дня. Вы там очередь организовали? — Я серьёзно, — Хино выпрямился, стараясь выглядеть уверенно. — Я не Сакагучи и не Годжо. Я тебя прожгу. — Огонь, — задумчиво произнёс Дазай, будто пробуя слово на вкус. — Самая простая стихия. Самая предсказуемая. Хорошо. После уроков. Но предупреждаю сразу: будет больно.       Третий бой был самым коротким.       Хино вышел на арену, разогретый и полный решимости. Он сразу создал вокруг себя огненный кокон — защиту от воды, как он думал. Пламя взметнулось до потолка, жар стал невыносимым даже для зрителей в первых рядах.       Дазай стоял напротив. Без защиты. Без подготовки. Просто стоял, глядя на этот фейерверк с лёгкой скукой. — Начинаем! — крикнул судья.       Хино ударил. Огненный вал, концентрированный, как лава, обрушился на Дазая.       И Дазай... расстворился.       Буквально. Вода, вытянутая из резервуаров зала, из труб под полом, из конденсата на стенах — встала стеной, приняв на себя основной удар. Пламя взорвалось паром, заволокло всё вокруг плотной, непроницаемой пеленой. — ГДЕ ОН?! — закричал Хино, шаря руками в белой мгле. Из тумана донёсся голос. Тихий. Спокойный. Прямо над ухом. — Здесь.       Хино развернулся, выбрасывая руку вперёд, но пламя не родилось. Воздух вокруг него был плотным, влажным — Дазай насытил его водой до такой степени, что огонь просто не мог гореть. — Огонь, — голос Дазая звучал отовсюду и ниоткуда, — самая простая стихия. Все думают, что главное в нём — жар. На самом деле главное — воздух и топливо. Без них он гаснет.       Рука, холодная и мокрая, легла на плечо Хино сзади. — Я забрал у тебя и то, и другое.       Хино закричал. Пар сгустился, стал липким, тяжёлым — он не мог дышать, не мог видеть, не мог двигаться. Ему казалось, что он тонет в кипятке, что его заживо варят.       Крик оборвался так же внезапно, как начался.       Когда пар рассеялся, Хино лежал на полу без сознания. На его коже не было ожогов — Дазай не причинил ему физического вреда. Просто... отключил. Как выключают свет.       Дазай стоял над ним, стряхивая капли с рукава. Его рубашка промокла насквозь, прилипла к телу, обрисовывая очертания бинтов и узоров. Он выглядел... усталым. Бесконечно, смертельно усталым. — Огонь, — повторил он задумчиво, будто ставил точку в долгом споре. — Самая красивая стихия. Самая бесполезная против того, кто умеет ждать.       Он поднял глаза на притихший зал. — Кто следующий? — спросил он громко, но в голосе не было вызова. Была только усталая констатация факта: «Я убью любого, кто подойдёт. Просто потому что могу».       Никто не шагнул вперёд. Никто даже не шелохнулся.       Дазай ждал несколько секунд. Потом кивнул сам себе, будто ответ уже знал заранее, и пошёл к выходу. Мокрые волосы прилипли к лицу, рубашка липла к телу, но спина была прямой. Как всегда. Толпа расступалась перед ним, как море перед пророком.

***

      К четвёртому дню вызовы прекратились.       В коридорах, стоило Дазаю появиться, воцарялась та самая гробовая тишина, что была раньше. Но теперь в ней было нечто новое — стыд. Стыд и ужас. Они поверили, что он слаб. Они позволили себе надеяться. И он наказал их за эту надежду самым жестоким способом — показав, что она была иллюзией, глупой детской сказкой.       Дазай шёл по коридору, и люди вжимались в стены. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел в пол, кто-то мелко дрожал, не в силах справиться с реакцией тела. Никто не смел встретиться с ним взглядом. Никто не смел даже дышать слишком громко.       Один первокурсник, замечтавшись, не успел отойти в сторону — Дазай почти поравнялся с ним. Парень побелел как мел, замер, вцепившись в учебники так, что костяшки побелели. Когда Дазай прошёл мимо, даже не взглянув на него, первокурсник выдохнул так, будто его только что помиловали перед казнью.       Чуя наблюдал эту сцену из конца коридора. Видел, как изменилось всё за три дня. Как страх, который был раньше — почтительный, дистанционный, такой, какой бывает у диких животных перед хищником — превратился в нечто липкое, животное, первобытное. Ученики теперь боялись не просто Дазая. Они боялись самой идеи Дазая. Боялись его тени. Боялись звука его шагов.       Дазай прошёл мимо Чуи, даже не замедлив шага. Но на секунду их взгляды встретились.       В глазах Дазая не было торжества. Не было злобы. Не было даже удовлетворения. Была только пустота — глубокая, бездонная, холодная — и странный, горький вопрос, обращённый будто бы к самому себе:

«И это всё, на что вы способны? Неужели никто не видит, что я просто устал? Что я просто хочу, чтобы меня оставили в покое? Неужели никто...»

      Взгляд скользнул дальше. Дазай ушёл, оставив за собой тишину и сжатые кулаки Чуи.

***

      Вечером того же дня Чуя нашёл Акутагаву на заднем дворе школы.       Рюноске сидел на скамейке у старого клёна, глядя в темнеющее небо. Его пальцы машинально перебирали комок земли — он крутил его, сжимал, заставлял принимать разные формы, не глядя. Дымок от его сигареты (единственной за день, позволенной себе) тянулся вверх, таял в сумерках. — Ты видел, что он творит? — без предисловий начал Чуя, подходя. Голос его был хриплым, сбитым. — Он же их просто... уничтожает. Не физически. Морально. Втаптывает в грязь. Акутагава не обернулся. — Он показывает им правду. — Какую ещё правду? — Что они ничтожны, — ровно ответил Акутагава. Комок земли в его руках превратился в идеальную сферу. — Что их смелость держалась на слухах о его слабости. А когда слухи не подтвердились, от смелости ничего не осталось. Только животный страх.       Чуя сел рядом, заскрипев скамейкой. — Это жестоко. — Это честно, — Акутагава повернул голову, и его тёмные глаза в сумерках казались чёрными провалами. — Ты думаешь, ему легко? Ты видел его руки сегодня? Те узоры?       Чуя сглотнул. — Видел. — Они растут, — тихо сказал Акутагава. — С каждым использованием магии крови. С каждой дракой. Они становятся ярче, длиннее, покрывают его всё больше. Его отец называет это «ценой силы». Я называю это проклятием. Он платит за каждую победу частицей себя. И эти идиоты, — он кивнул в сторону школы, — заставляют его платить снова и снова, потому что не могут принять, что он сильнее.       Чуя молчал. В голове не укладывалось. Он привык, что сила — это дар. Что она даёт, а не отнимает. А тут... — А ты? — спросил он вдруг. — Почему ты не пытаешься его остановить? Не лезешь в эти драки?       Акутагава усмехнулся — горько, безрадостно. — Потому что я — его друг, а не надзиратель. Я не буду говорить ему, что делать. Я буду рядом, когда он упадёт. Чтобы поднять. Или просто чтобы посидеть рядом в тишине. Это всё, что я могу. Он посмотрел на Чую долгим, изучающим взглядом. — А ты? Ты ведь теперь тоже часть этого. Ты единственный, кто его победил. Пусть даже он сам позволил тебе это. Что ты будешь делать теперь?       Чуя не ответил. Он смотрел в темнеющее небо, и в груди у него клокотало что-то горячее, неясное, чему он не мог подобрать названия.       Акутагава поднялся, отряхнул брюки. — Просто подумай об этом, Накахара. Ты ему не безразличен. Иначе он не проиграл бы тебе. А если ты ему не безразличен... — он замолчал, подбирая слова. — ...то, может, именно ты сможешь до него достучаться. Если захочешь.       Он ушёл, оставив Чую одного в сумерках, с тяжёлыми мыслями и странным, щемящим чувством в груди.

«Если ты ему не безразличен».

      Чуя сжал кулаки. Слова Акутагавы засели в голове, как заноза. Над школой зажглись первые фонари. Где-то в её недрах, в пустом классе или тёмном коридоре, стоял сейчас Осаму Дазай — Кровавый Принц, непобедимый маг воды, проклятый собственной силой — и смотрел в никуда.       Чуя вдруг остро, до боли, захотел оказаться рядом. Но он не знал, имеет ли на это право.