Часть 11: Бег на длинную дистанцию
21 февраля 2026 г., 08:28
Солнце стояло в зените, и асфальт школьного двора плавился от жары. Воздух дрожал над поверхностью, создавая миражи, и даже редкие облака, плывущие по небу, казались ленивыми, едва двигающимися.
Территория школы представляла собой огромный комплекс зданий, соединённых асфальтированными дорожками. Главный корпус — пятиэтажное здание из серого бетона с длинными рядами окон, за которыми угадывались пустые сейчас классы. Справа — стадион с резиновым покрытием, футбольными воротами и трибунами на пятьсот человек. Слева — тепличный комплекс, где биологический кружок выращивал редкие растения. Дальше, за теплицами, начиналась лесопарковая зона — остатки старого парка, который когда-то принадлежал усадьбе, а теперь стал частью школьной территории.
Учитель физкультуры — Танака Хироши, сорок три года, бывший марафонец, закончивший карьеру из-за травмы колена — стоял перед построившимися учениками, заложив руки за спину. Его лицо, обветренное до состояния старой кожи, было покрыто сетью мелких морщин, а глаза, выцветшие до светло-серого цвета, смотрели на класс с выражением человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.
Свисток на его шее висел на потёртом шнурке — единственная вещь, которую он носил как орден.
— Сегодня у нас кросс, — объявил он, и его голос, не усиленный ничем, перекрыл шёпотки и вздохи. — Три километра. По территории школы. Два круга — вокруг главного корпуса, через стадион, вдоль теплиц и обратно через парк. Маршрут знаете.
Кто-то застонал. Девушка из класса 2-Б, высокая брюнетка с длинными волосами, заплетёнными в косу, обречённо посмотрела на небо. Парень с прыщавым лицом начал усиленно завязывать шнурки, делая вид, что это важнее указаний. Несколько человек переглянулись — бег был не самым любимым их занятием.
Класс 2-А, в котором учились Дазай, Акутагава и Чуя, стоял отдельной группой. Здесь атмосфера была другой — более напряжённой, более внимательной. Все знали, что произошло за последние дни. Все знали, кто такой Дазай на самом деле. И все старались держаться от него подальше.
Дазай стоял в заднем ряду, чуть в стороне от общей массы. Он всегда стоял чуть в стороне — это было его место, его территория, которую никто не осмеливался нарушить.
На нём была лёгкая ветровка с длинными рукавами, тёмно-синяя, почти чёрная, с капюшоном, откинутым на спину. Ветровка была великовата — она скрывала очертания тела, скрывала бинты, скрывала узоры, которые сейчас, после трёх боёв подряд, наверняка расползлись по плечам и груди, как живая, пульсирующая карта боли.
Под ветровкой — простая белая футболка, но её почти не было видно. Штаны — обычные спортивные, тёмные. Кроссовки — чёрные, разношенные, удобные. Никаких опознавательных знаков. Никакой индивидуальности. Только лицо — бледное, спокойное, с разноцветными глазами, которые смотрели на мир с выражением вечной, неизбывной скуки.
Рядом, как всегда, Акутагава Рюноске.
Он стоял чуть сзади и слева — позиция, которую он занимал всегда, чтобы видеть всё, что происходит вокруг Дазая. На нём была такая же стандартная спортивная форма, но сидела она иначе — подчёркивала худобу, длинные руки, узкие плечи. Его лицо, с заострёнными чертами и глубоко посаженными тёмными глазами, было бесстрастным, как у статуи. Только пальцы — нервные, длинные, с обкусанными ногтями — выдавали внутреннее напряжение.
Они не разговаривали. Они вообще редко разговаривали на публике. Им не нужны были слова — они чувствовали друг друга иначе. Через землю под ногами, через воздух между ними, через ту странную связь, что образовалась за годы, проведённые рядом.
Чуя стоял в первом ряду и нервничал.
Он сам не понимал, почему нервничает. Просто... он то и дело оглядывался назад, ища в толпе знакомую макушку с тёмными, чуть вьющимися волосами. Находил — и тут же отводил взгляд, злясь на себя за эту дурацкую привычку.
Его форма сидела идеально — подогнана по фигуре, как он любил. Рукава футболки были закатаны выше локтя, открывая предплечья, на которых не было ни единого шрама, ни единой отметины. Его кожа была чистой, загорелой, здоровой — полная противоположность тому, что он видел в медпункте три дня назад.
Волосы — ярко-рыжие, почти огненные — горели на солнце, привлекая взгляды. Чуя привык к этому. Привык, что на него смотрят. Но сейчас эти взгляды были другими — в них читалось не любопытство, а ожидание. Все ждали, что он сделает дальше. Все ждали, будет ли новый бой. Все ждали, сможет ли он повторить свою победу.
— Накахара! — окликнул учитель. — Хватит вертеться. Бегать умеешь?
Чуя дёрнулся, будто его застали за чем-то постыдным.
— Умею, — буркнул он, не оборачиваясь.
— Посмотрим. Говорят, ты в Нью-Йорке не только магией занимался. — Танака усмехнулся в усы. — Бегал, говорят, по крышам от полиции. Посмотрим, что у тебя с выносливостью на нормальной дороге.
Кто-то хихикнул. Чуя покраснел до корней волос.
— Ни от кого я не бегал!
— Ага, ага, — Танака поднёс свисток к губам. — На старт! Внимание! МАРШ!
Свисток пронзил воздух, и толпа рванула вперёд.
Дазай не рванул. Он вообще никогда не рвал.
Когда вокруг него сотня ног застучала по асфальту, когда поднялась пыль и воздух наполнился тяжёлым дыханием, он просто... пошёл. Нет, побежал — но ровно, спокойно, размеренно, как бегают люди, которые знают, что дистанция длинная, и глупо выкладываться в первой же сотне метров.
Рядом, в ногу, бежал Акутагава. Они синхронизировались без слов — один вдох, один шаг, один ритм.
Ветровка Дазая чуть раздувалась от встречного ветра, открывая на секунду запястья — бледные, с выступающими венами, без единой отметины (узоры начинались выше, скрытые тканью). И тут же снова закрывала.
Толпа быстро рассосалась.
Впереди, метрах в пятидесяти, нёсся Чуя — его рыжая голова мелькала среди других, как сигнальный огонь. Он бежал быстро, очень быстро, обгоняя одного за другим. Его техника была не академической — он не ставил ногу правильно, не следил за дыханием, он просто летел, как угорелый, полагаясь на природную выносливость и злость.
За ним тянулась группа преследователей — те, кто пытался угнаться, кто хотел доказать, что тоже могут. Но уже через двести метров стало ясно: угнаться не получится. Чуя отрывался всё дальше и дальше.
Середняки — основная масса учеников — растянулись длинной, неровной лентой по маршруту. Кто-то бежал трусцой, экономя силы. Кто-то перешёл на шаг, делая вид, что поправляет кроссовки. Кто-то вообще остановился у фонтанчика с водой и теперь пил, не торопясь, всем своим видом показывая, что ему плевать на нормативы.
Дазай и Акутагава бежали ровно посередине этой ленты. Не слишком быстро, не слишком медленно. Идеальный темп для того, чтобы пройти всю дистанцию без остановок, без срывов, без лишних затрат энергии.
Первый отрезок пути вёл вокруг главного корпуса.
Здание нависало над ними серой громадой, отбрасывая длинную тень, в которой было прохладнее. Окна — десятки окон — смотрели на бегущих пустыми глазницами. Где-то на третьем этаже мелькнула фигура уборщицы с тряпкой — она остановилась и проводила взглядом бегущих.
— Слишком быстро начали, — негромко заметил Акутагава, кивнув вперёд, где группа лидеров уже начинала задыхаться. — К концу первого круга половина выдохнется.
— Их проблемы, — ровно ответил Дазай. Голос его был спокойным, дыхание — ровным. — Мы здесь не для того, чтобы их тренировать.
Акутагава кивнул.
Они миновали угол здания и выбежали на открытое пространство. Здесь солнце било в лицо, и Дазай прищурился, но темпа не сбавил.
Впереди открывался стадион. Он был гордостью школы — современное резиновое покрытие, разметка для бега на короткие и длинные дистанции, трибуны на пятьсот мест, новенькое табло (которое включали только на официальных соревнованиях). Сейчас трибуны пустовали, только на верхних рядах сидели несколько учеников, освобождённых от физры по справкам, и лениво наблюдали за бегущими.
Резиновое покрытие пружинило под ногами, отзываясь приятной упругостью. Бежать здесь было легче, чем по асфальту, и Дазай на секунду позволил себе расслабиться — чуть удлинить шаг, чуть чаще дышать.
Вокруг них обгоняли и отставали. Кто-то, тяжело пыхтя, пропустил Дазая вперёд. Кто-то, наоборот, рванул мимо, пытаясь доказать своё превосходство — и тут же начал задыхаться, сбавляя темп.
Дазай не обращал на них внимания. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где рыжая точка уже сворачивала с дорожки, направляясь к теплицам. Чуя бежал первым. Один. С большим отрывом.
Интересно, что он чувствует? Ветер в лицо? Азарт? Или, как и Дазай, просто выполняет программу-минимум, не прилагая особых усилий?
— Ты смотришь на него, — заметил Акутагава. Это был не вопрос.
Дазай не ответил. Он просто перевёл взгляд на дорожку перед собой.
Они миновали стадион и выбежали к теплицам.
Тепличный комплекс занимал огромную территорию — несколько длинных арочных сооружений из поликарбоната, в которых круглый год что-то цвело, зеленело и плодоносило. Сейчас, в разгар дня, вентиляционные люки были открыты, и оттуда тянуло влажной, тяжёлой землёй, паром, запахом прелых листьев и свежей зелени.
Для обычного человека это был просто запах. Для Дазая — информация.
Он прикрыл глаза на секунду, вбирая этот влажный воздух, чувствуя, как каждая клетка его тела откликается на влажность. Вода была повсюду — в воздухе, в почве, в растениях. Она наполняла всё вокруг, и Дазай чувствовал её присутствие так же отчётливо, как другие чувствуют тепло или холод.
— Хорошо, — выдохнул он едва слышно.
Акутагава кивнул. Он чувствовал не хуже — земля под ногами была живой, податливой, откликалась на каждый шаг. Под тонким слоем асфальта, под утрамбованной почвой, лежали пласты глины, песка, камня. Он чувствовал их тяжесть, их возраст, их структуру. Для него бег был не нагрузкой, а почти медитацией — способом соединиться с тем, что было внизу.
Мимо пробежала группа учеников — трое парней, которые явно решили устроить соревнование. Они пыхтели, толкались, пытаясь обогнать друг друга, и не заметили, как Дазай с Акутагавой плавно сместились в сторону, уступая дорогу.
— Идиоты, — прокомментировал Акутагава.
— Пусть, — ответил Дазай. — Им весело. Пусть думают, что это важно.
Первый круг подходил к концу. Впереди, метрах в ста, показался главный корпус. У входа стоял учитель Танака с секундомером в руке, отмечая проходящих.
Чуя уже промчался мимо него — первый, с огромным отрывом. Танака даже голову повернул ему вслед, удивлённо вскинув брови.
— Половина, — констатировал Акутагава.
Дазай кивнул.
Они поравнялись с учителем. Танака мельком глянул на них — и вдруг его взгляд задержался на Дазае чуть дольше, чем следовало. Он ничего не сказал, только отметил что-то в планшете, но в его глазах мелькнуло что-то... нехорошее. Оценивающее.
Дазай не обратил внимания. Он уже переключился на второй круг.
И в этот момент его дыхание чуть сбилось.
Совсем чуть-чуть — на долю секунды. Один вдох, который должен был быть ровным, но стал чуть глубже, чуть резче. Но Акутагава, чувствовавший его как себя, уловил.
— Что? — спросил он, не сбавляя темпа.
Дазай помолчал несколько секунд, прежде чем ответить. Он не любил признавать слабость. Даже перед Акутагавой. Даже перед собой.
— Плечо, — наконец сказал он. Голос звучал ровно, но Акутагава слышал подтекст. — Напоминает о себе. Узоры... горячие.
Акутагава посмотрел на него. Под ветровкой не было видно, но он знал, что там — под бинтами, под тканью — расползаются алые линии, живые, пульсирующие, жадные. Они не болели в привычном смысле. Они просто были. Как груз. Как напоминание о цене, которую приходится платить за каждое использование силы.
А в последние три дня этой силы было использовано много. Три боя. Три победы. Три раза узоры росли, захватывая новые участки кожи.
— Может, сбавим? — предложил Акутагава. — Никто не заметит. Мы не первые, не последние.
— Нет, — Дазай мотнул головой. Движение было резким, почти злым. — Если я сейчас сбавлю, они увидят. Они все только и ждут, чтобы увидеть. Им нужен знак, что я слаб. Я не могу позволить им так думать. Не сейчас.
Акутагава ничего не сказал. Он просто чуть сместился, занимая позицию с подветренной стороны, чтобы Дазаю было легче бежать. Его тело создавало небольшой аэродинамический карман, принимая на себя основную силу встречного ветра.
Маленький жест. Почти незаметный. Но Дазай почувствовал.
Они побежали дальше.
Второй круг начался. Он всегда тяжелее первого.
Сказывается усталость, накопившаяся в мышцах. Сказывается психологический момент — ты уже знаешь, сколько осталось, и это знание давит. Сказывается жара — солнце, поднявшееся ещё выше, теперь пекло нещадно, плавя асфальт и выжигая последние силы.
Дазай чувствовал всё это. Чувствовал, как пульсирует плечо в такт сердцу. Чувствовал, как узоры под бинтами становятся горячее — организм тратил энергию, и узоры откликались, росли, тянулись к новым участкам кожи. Чувствовал, как дыхание становится чуть тяжелее, чуть чаще.
Но он бежал. Ровно. Спокойно. Как будто ничего не происходит.
Вокруг них было пусто — основная масса учеников либо ушла далеко вперёд (и теперь задыхалась там, пытаясь сохранить темп), либо безнадёжно отстала, перейдя на шаг. Только их двое — тёмная и светлая тени на сером асфальте.
Дорожка вела через парк.
Старый парк, оставшийся от усадьбы, был самым красивым местом на территории школы. Вековые дубы, раскидистые клёны, аккуратные аллеи, по которым когда-то гуляли господа, а теперь бегали ученики. Тени здесь было много — кроны деревьев смыкались над головой, создавая прохладный полумрак.
Здесь пахло иначе. Не влажной землёй теплиц, а сухой корой, прелыми листьями, лесной свежестью. Птицы щебетали в ветвях, не обращая внимания на бегущих внизу людей.
Дазай вдохнул этот воздух, и на секунду ему стало легче. Прохлада, тень, запах леса — это было почти хорошо.
Но на втором круге Акутагава начал чувствовать то, что чувствовал всегда, когда оставался наедине с природой. Зов.
Земля под ногами звала его. Не требовала — просто напоминала о себе, о своей глубине, о своих тайнах. Корни деревьев тянулись вниз, переплетаясь с камнями и глиной. Подземные воды текли где-то глубоко, питая эти корни. Жизнь пульсировала в почве — миллионы организмов, невидимых глазу, жили своей жизнью.
Это было знакомое ощущение. Магам земли вообще трудно долго оставаться на поверхности — их тянет вниз, к корням, к камням, к тому, что скрыто. Обычно Акутагава справлялся, подавлял этот зов усилием воли. Но сегодня, после недели напряжения, после бессонных ночей, проведённых в переживаниях за друга, после того, как он видел, как растут узоры на теле Дазая, — контроль ослаб.
Он замедлился первым. Совсем чуть-чуть. Шаг стал тяжелее, дыхание глубже, взгляд — рассеяннее.
Дазай, не оборачиваясь, почувствовал это.
— Аку? — коротко спросил он.
— Всё нормально, — ответил Акутагава, но голос был странным, отстранённым, будто он говорил из глубокого колодца. — Просто... мне нужно на секунду. Земля. Она зовёт. Я сейчас.
Дазай понял. Он видел это раньше — когда Акутагава слишком долго находился вдали от земли, когда его связь со стихией становилась слишком сильной. Это не было опасно — просто требовало минуты покоя, минуты контакта.
Он кивнул — один раз, резко — и продолжил бежать.
Акутагава свернул с дорожки, сделал несколько шагов в сторону, к газону. Он опустился на одно колено, потом на оба. Его пальцы коснулись травы, ушли в почву — сначала робко, потом увереннее, глубже.
И лицо его расслабилось.
Он был здесь и одновременно где-то там — глубоко, где корни переплетаются с камнями, где вода встречается с глиной, где спят древние слои, помнящие динозавров и первых людей. Он слышал землю. Он чувствовал её пульс. Он был частью её.
Через минуту он откроет глаза и побежит дальше. Но сейчас ему нужно было это — прикосновение, единение, тишина.
Дазай бежал дальше. Один.
***
Чуя вырвался вперёд на первом же круге и к середине второго был уже далеко в отрыве. Он нёсся как угорелый, обгоняя одного за другим, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле, как пот заливает глаза. Ему нравилось это — чувство скорости, чувство превосходства, чувство, что он может, что он быстрее всех, что никто его не догонит. В Нью-Йорке он часто бегал по крышам. Там было по-другому — прыжки, перекаты, резкие повороты, риск сорваться в любой момент. Полицейские за ним не поспевали, а если и пытались, он уходил через слуховые окна и пожарные лестницы. Здесь было скучно. Просто бежать по ровной дорожке, без препятствий, без вызова. Он обернулся на бегу. Позади, далеко-далеко, тянулась вереница учеников — кто бежал, кто шёл, кто стоял, упёршись руками в колени. А ещё дальше, почти у самого конца этой вереницы, он разглядел две фигуры. Одну — тёмную, гибкую, с ветровкой, раздувающейся на ветру. Вторую — чуть выше, чуть тоньше, с длинными руками. Дазай и Акутагава. Чуя нахмурился, замедляя бег. Они бежали медленно. Слишком медленно для того, что он знал о Дазае. Тот, кто мог размазывать противников по стенке, кто за три дня уничтожил трёх сильных магов, должен был быть быстрее. Выносливее. Сильнее. «Раны», — вспомнил Чуя. «Узоры. Цена». Он вспомнил медпункт. Бинты. Красные линии, расползающиеся по бледной коже. Пустой взгляд, устремлённый в потолок. Слова Акутагавы: «Он просто платит по счетам, которые не он выписывал». Чуя замедлился ещё больше. Потом остановился совсем, делая вид, что поправляет кроссовку. Мимо него пропыхтели несколько учеников — удивлённо покосились на лидера, который вдруг встал, но спрашивать ничего не стали. Чуя присел на корточки, развязывая и завязывая шнурок. Сделал вид, что проверяет, не попал ли камешек. Пропустил мимо себя ещё нескольких. И увидел. Дазай бежал один. Акутагава сидел на траве у края дорожки, опустив руки в землю, с закрытыми глазами и абсолютно счастливым лицом. — Чего это он? — пробормотал Чуя себе под нос. — Медитирует, что ли? Дазай бежал дальше. Его спина была прямой, но что-то в этой спине говорило Чуе: «Ему тяжело. Очень тяжело. Но он не остановится». Чуя не думал. Он просто сорвался с места и побежал обратно — против движения, против всех правил, против здравого смысла, навстречу. Он поравнялся с Дазаем неожиданно — вынырнул из-за поворота, как рыжий снаряд, и пристроился рядом. Дыхание у него было ровным — три минуты отдыха сделали своё дело, силы восстановились. — Эй, бинтованный! Дазай вздрогнул. Реально вздрогнул — всем телом, на миллиметр, но Чуя, бегущий рядом, это заметил. Он повернул голову, и на его лице отразилось такое неподдельное изумление, что Чуя чуть не споткнулся от неожиданности. — Ты? — голос Дазая был хриплым, сбитым. Не от бега — от удивления. — Ты должен быть далеко впереди. Ты первый. Что ты здесь делаешь? — А тебе какое дело? — Чуя фыркнул, но без злобы. — Бегу себе и бегу. Дорожка общая. Захотел — и побежал медленнее. Дазай смотрел на него ещё несколько секунд, и в его глазах — разноцветных, обычно пустых и холодных — мелькнуло что-то. Не благодарность, нет, до этого было далеко. Скорее, недоумение пополам с... интересом. И ещё чем-то, чему Чуя не мог подобрать названия. — Твой темп слишком высок для меня сейчас, — ровно сказал Дазай. — Ты выдохнешься, если будешь подстраиваться. — Я? — Чуя возмутился до глубины души. — Да я хоть сто кругов могу в таком темпе! Ты за себя беспокойся, вон, как пыхтишь. Дазай действительно пыхтел. Не сильно, не откровенно — но для него, всегда контролирующего каждое движение, каждую мышцу, каждую каплю пота, это было заметно. Плечо ныло. Узоры под бинтами пульсировали в такт сердцу, горячие, живые, жадные. В горле пересохло, хотя он пил перед стартом. — Я в порядке, — отрезал он. Голос прозвучал резче, чем хотелось. — Ага, а я — принцесса из диснеевского мультика, — Чуя усмехнулся своей широкой, солнечной улыбкой и чуть сбавил темп, подстраиваясь под Дазая. — Ладно, не дрейфь. Я сегодня добрый. Составлю компанию. Дазай открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что возразить было нечего. Чуя бежал рядом. Его дыхание было ровным, спокойным, ритмичным. Его присутствие — горячее, живое, почти осязаемое — заполняло пространство справа от Дазая, создавая ощущение, что он не один. И почему-то от этого присутствия бежать становилось... легче. Не физически. Физически было всё так же тяжело. Но психологически... будто груз, который Дазай нёс всегда, на секунду стал чуть менее тяжёлым. — Твой друг отстал, — кивнул Чуя назад, туда, где на траве всё ещё сидел Акутагава. — С ним всё в порядке? Он не болен? — Нет, — Дазай мотнул головой. — Он... ему нужно иногда. Касаться земли. Он маг земли, понимаешь? Это как... как тебе нужен воздух, чтобы дышать. Или огонь, чтобы чувствовать себя живым. Чуя хмыкнул, обдумывая эту мысль. — Странные вы, маги. У нас в Нью-Йорке было проще. Там магию не очень жаловали, все больше техникой пользовались. Я вообще думал, что я один такой... ну, со способностями. А тут целая школа. — Тебе повезло, — голос Дазая был ровным, но в нём слышалась горечь. — Быть одному со своим даром — не всегда подарок. Чуя покосился на него. — Это ты о себе? Дазай не ответил. Они бежали молча. Вокруг было тихо — только шаги, дыхание и далёкие крики сзади, где основная масса учеников всё ещё пыхтела на дистанции. Потом Чуя заговорил снова — и голос его был уже другим. Без насмешки. Без вызова. Серьёзным, каким он говорил только в самые важные моменты. — Слушай. Я видел твои руки. В медпункте. Эти... узоры. — Он запнулся, подбирая слова. — Акутагава сказал, они растут от использования магии. Это правда? Дазай молчал так долго, что Чуя уже решил, что ответа не будет. Но потом — тихо, почти неслышно: — Правда. — И чем больше ты используешь силу, тем больше они... покрывают тебя? — Да. — А твой отец? У него тоже так? Вопрос повис в воздухе. Чуя почувствовал, как Дазай напрягся рядом — буквально кожей почувствовал, хотя они даже не касались друг друга. — Нет, — наконец сказал Дазай. Голос его был странным — будто он выдавливал из себя каждое слово. — У него они появляются и исчезают. А у меня... остаются. Навсегда. — Почему? — Не знаю. — Дазай помолчал. — Может, я слабее. Может, наоборот — сильнее, и тело не справляется. Может, это просто... проклятие. Чуя смотрел на него. На его профиль — острый, бледный, с тёмными кругами под глазами. На его губы, плотно сжатые. На его руки, скрытые ветровкой. — Проклятие, — повторил он. — И ты всё равно дерёшься. Всё равно используешь эту силу. Даже зная, что она тебя... съедает. Дазай повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде не было вызова. Не было защиты. Был только вопрос — тихий, усталый, настоящий: — А что мне делать? Отказаться? Сдаться? Позволить им думать, что я слаб? Позволить отцу... Он осёкся. Не договорил. Чуя понял. Не всё, но главное — понял. — Ладно, — сказал он вдруг, и голос его был твёрдым, как камень. — Значит, будем придумывать, как сделать так, чтобы ты не платил такую цену. — Он усмехнулся, но усмешка была доброй. — Я в Нью-Йорке многому научился. Может, и тут пригодится. Дазай смотрел на него, и в его глазах — впервые за долгое время — мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Зачем? — спросил он тихо. — Зачем тебе это? Чуя пожал плечами, глядя прямо перед собой. — Не знаю. Может, потому что ты первый, кто не побоялся мне в рожу сказать всё, что думает. Может, потому что ты сильный. Может, потому что... — он запнулся, подбирая слова. — ...потому что я видел, как ты с теми придурками разбирался. Ты мог меня тогда, в нашем бою, так же? Сделать что-то подобное? Выпить воздух? Придавить водой? Дазай молчал. — Мог, да? — Чуя кивнул сам себе. — А не сделал. Почему? Тишина. Только шаги и дыхание. — Не знаю, — наконец сказал Дазай. И это было, наверное, самое честное, что он сказал кому-либо за последние годы. Чуя улыбнулся — той самой своей широкой, солнечной улыбкой, от которой, казалось, теплело даже в самый холодный день. — Ну, раз не знаешь, значит, будем разбираться вместе. А пока — беги, бинтованный. До финиша ещё далеко. Он прибавил шаг, и Дазай, сам не замечая, прибавил тоже.***
Они вбежали на финишную прямую вдвоём. Не держась за руки, не касаясь друг друга — просто рядом. Чуя чуть впереди, Дазай — вполшага сзади, но в одном ритме, в одном дыхании, в одном шаге. Перед ними была последняя стометровка — прямая дорожка, ведущая к главному корпусу, где стоял учитель Танака с секундомером. По бокам толпились ученики — те, кто уже закончил бег, те, кто просто пришёл посмотреть. Все смотрели на них. На Дазая и Чую. Вместе. Танака вытаращил глаза. Он вёл физкультуру в этой школе десять лет. Он видел Дазая каждый год, каждый урок. Он знал, что этот мальчик никогда — НИКОГДА — ни с кем не бегал рядом. Он всегда был один. Всегда держал дистанцию. Всегда создавал вокруг себя пустоту, в которую никто не смел вторгаться. А сейчас... Чуя бежал рядом с ним. И Дазай не отстранялся. — Время! — крикнул Танака, когда они пересекли линию. — Накахара — четырнадцать пятьдесят две! Дазай — четырнадцать пятьдесят три! Отлично для второго круга! Чуя остановился, упёршись руками в колени, тяжело дыша. Пот заливал лицо, волосы прилипли ко лбу, футболка промокла насквозь. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон, а не три километра. Дазай остановился рядом. Он тоже тяжело дышал — тяжелее, чем обычно. Плечо горело огнём, узоры под бинтами пульсировали в такт сердцу, перед глазами на секунду поплыло. Но он стоял прямо. Спина прямая. Голова поднята. И вдруг — впервые на памяти Танаки, впервые за все годы, что он знал этого мальчика — Дазай улыбнулся. Не той своей кривой, ядовитой усмешкой, которой он награждал врагов и просто надоедливых людей. Не той холодной, расчётливой улыбкой, которой он встречал вызовы на дуэль. А настоящей — пусть слабой, пусть быстро погасшей, но настоящей улыбкой. — Неплохо, Накахара, — выдохнул он. Чуя поднял голову. На его лице, мокром от пота, сияла довольная, почти счастливая ухмылка. — А то! Они стояли так несколько секунд — два совершенно разных человека, разделённых всем на свете и соединённых только что пробежанной дистанцией. Солнце светило им в спину, отбрасывая длинные тени на асфальт. Где-то сзади шумели ученики, обсуждая результаты. А потом подошёл Акутагава. Он двигался тихо, почти бесшумно — его шаги по траве были мягкими, как у кота. Лицо его было спокойным, расслабленным — контакт с землёй сделал своё дело, вернул равновесие. Он остановился в паре метров, глядя на них. В его тёмных глазах читалось что-то вроде одобрения — и лёгкого, едва заметного удивления. — Догнал? — спросил он у Чуи, кивнув на Дазая. — Ага, — кивнул тот, всё ещё тяжело дыша. — Присматриваю, чтоб не упал. А то развалится ещё тут, потом собирай. — Присматривай, — серьёзно ответил Акутагава. Он сделал паузу, а потом добавил — тихо, так, чтобы слышал только Чуя: — Спасибо. Чуя кивнул. Слова были не нужны. А Дазай стоял между ними и чувствовал то, чего не чувствовал давно — очень давно, может быть, никогда.Что он не один.
Странное, непривычное, почти пугающее чувство. Оно было тёплым, как огонь Чуи, и твёрдым, как земля Акутагавы. Оно было здесь, сейчас, в этом моменте — между ними тремя, на этой дурацкой беговой дорожке, после трёх километров бега и трёх дней боёв. Он позволил себе остаться в этом чувстве. Хотя бы на минуту. Танака смотрел на них со стороны и вдруг понял то, чего не понимал раньше. Кровавый Принц, непобедимый маг воды, гордый и одинокий — он был не просто силён. Он был сломлен. А эти двое — рыжий и бледный — были теми, кто пытался собрать осколки. — Ладно, хорош прохлаждаться! — крикнул он, пряча смущение за привычной грубостью. — В душевую шагом марш! Завтра ещё кросс! — Завтра?! — застонал кто-то из учеников. — А ты думал! — рявкнул Танака. — У нас тут не санаторий! Чуя фыркнул, толкнул Дазая локтем (легко, почти невесомо) и пошёл в сторону раздевалок. Акутагава двинулся следом, чуть сзади, как всегда. Дазай остался на месте ещё на секунду. Он посмотрел на свою руку — туда, где под ветровкой, под бинтами, расползались алые узоры. Они всё ещё пульсировали, всё ещё жгли, всё ещё росли. Но впервые за долгое время эта боль не казалась ему такой уж невыносимой. Он поднял глаза. Чуя уже скрылся за углом, Акутагава ждал у входа, не оборачиваясь, но всем своим видом показывая, что он здесь, он рядом, он никуда не уйдёт. Дазай сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Боль оставалась. Узоры росли. Проклятие никуда не делось. Но шаг становился легче.
Примечания:
Усталя (не опечатка это!!), но довольна работой. Жду ваш активчик, как солнце по утрам!
