Часть 12: Жребьёвка
22 февраля 2026 г., 02:40
Понедельник начался с мерзкого, пронизывающего ветра, который задувал в щели окон и заставлял учеников кутаться в форменные пиджаки, хотя до зимы было ещё далеко. Небо затянуло серой мглой — низкие, тяжёлые облака нависали над городом, как потолок в прокуренной комнате. Казалось, даже солнце решило не вставать сегодня — так и осталось где-то за горизонтом, предоставив Йокогаму во власть хмари и сырости.
Дазай сидел на своём обычном месте — у окна, откуда открывался вид на школьный двор и чахлые кусты, которые никто не удосуживался подстричь. Он смотрел в одну точку невидящим взглядом, и пальцы его машинально теребили край бинта на запястье — нервная привычка, от которой он не мог избавиться с детства. За стеклом моросил мелкий дождь, и капли стекали по поверхности, искажая очертания мира, превращая знакомый двор в размытую акварель.
Ночь выдалась тяжёлой.
Узоры под бинтами горели сильнее обычного — расползались, захватывали новые участки кожи, напоминали о себе каждую минуту. Они пульсировали в такт сердцу, жили своей жизнью, и Дазай чувствовал каждое их движение, каждый миллиметр, захваченный этой алой сетью. Иногда ему казалось, что он видит их даже сквозь ткань — эти тонкие, ветвящиеся линии, похожие на трещины на фарфоре, на карту неизведанной страны, на письмена на древнем языке.
Он почти не спал. Ворочался, считал трещины на потолке (их было сорок семь, если считать по прямой, и шестьдесят три — с учётом разветвлений), слушал, как тикают часы в коридоре. Каждые полчаса он вставал, пил воду, смотрел в окно на пустую улицу и возвращался в постель — только для того, чтобы снова лежать без сна, глядя в темноту и чувствуя, как под кожей пульсирует живой, горячий узор.
Сейчас он чувствовал себя выжатым лимоном, обёрнутым в бинты и засунутым в школьную форму. Веки налились свинцом, плечо ныло тупой, ноющей болью, и каждое движение давалось с усилием, будто он нёс на себе невидимый груз. Но вида не подавал. Никогда. Это было первое правило, которое он усвоил в доме отца: слабость показывают только врагам. Или тем, кого хотят уничтожить.
Рядом, как всегда, сидел Акутагава. Он читал книгу — какой-то древний трактат по геомантии, который таскал с собой уже неделю. Книга была на японском, но с таким количеством иероглифов, что обычный человек сломал бы глаза на первой же странице. Кожаный переплёт потрескался от времени, страницы пожелтели и пахли пылью — и чем-то ещё, может быть, самой землёй. Акутагава читал с выражением глубочайшей сосредоточенности, но глаза его время от времени поднимались от страниц и останавливались на Дазае — изучающе, внимательно, с той тихой заботой, которую никто, кроме Дазая, не замечал.
— Ты сегодня бледнее обычного, — негромко заметил Акутагава, не отрываясь от книги.
— Ты сегодня разговорчивее обычного, — парировал Дазай, но в голосе не было яда. Только усталость — глубокая, въевшаяся в кости, от которой не спасал даже крепкий чай, выпитый утром.
Акутагава ничего не сказал. Просто перевернул страницу и вернулся к чтению. Но его присутствие — твёрдое, надёжное, как скала — ощущалось. И этого было достаточно. С ним не нужно было говорить. С ним можно было просто быть.
В классе постепенно собирались ученики. Кто-то досыпал, уткнувшись лицом в парту и тихо посапывая. Кто-то лихорадочно переписывал домашку у соседа, шурша тетрадями и сдавленно переругиваясь. Кто-то просто болтал, перебрасываясь шутками и новостями — о вчерашнем сериале, о новых кроссовках, о том, что в столовой опять дают эту несъедобную рыбу.
На задней парте, развалившись на стуле с таким видом, будто это его личная гостиная, сидел Эдогава Рампо. Его острые, внимательные глаза за толстыми линзами очков пробегали по одноклассникам, собирая информацию с цепкостью опытного детектива. Он был магом воздуха, но свою силу использовал редко — предпочитал полагаться на интеллект и наблюдательность. Говорили, что он может разгадать любую загадку, если дать ему достаточно времени. И ещё говорили, что он никогда не ошибается в людях.
Рядом с ним, уткнувшись в телефон и хмурясь так, будто телефон был его личным врагом, сидел Куникида Доппо. Высокий, широкоплечий, с вечно нахмуренными бровями и блокнотом, который он таскал с собой повсюду — в этом блокноте были планы, списки дел, графики тренировок и, кажется, даже расписание приёмов пищи. Куникида был магом огня — сильным, дисциплинированным, но лишённым той искры, что делала Чую опасным. Он больше полагался на технику и тренировки, чем на интуицию, и это делало его предсказуемым, но надёжным.
Чуть поодаль, пристроившись на подоконнике, сидела Наоми — девушка с острым взглядом и вечным блокнотом в руках. Она не была магом, обычный человек в мире одарённых, но это не мешало ей знать всё обо всех. Её информационная сеть охватывала всю школу, включая учительскую, а новости, которые она собирала, были точнее любого магического наблюдения. Сейчас она делала вид, что читает книгу, но на самом деле её глаза сканировали класс, отмечая каждую деталь, каждый шёпот, каждый взгляд.
— Слышал новость? — Рампо пододвинулся ближе к Куникиде, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Говорят, в этом году турнир будет по-новому.
— Всегда что-то меняют, — буркнул Куникида, не отрываясь от телефона. — Лишь бы нам жизнь мёдом не казалась.
— А ты с кем хотел бы в пару? — Рампо хитро прищурился. — Может, со мной?
— С тобой? — Куникида наконец поднял взгляд. В этом взгляде читалось глубокое сомнение в умственных способностях собеседника. — Ты же воздуха хлебнёшь на первой же полосе препятствий.
— Зато я умный, — Рампо ничуть не обиделся. Даже наоборот — его улыбка стала шире. — А ум в нашем деле важнее силы.
— Спорное утверждение, — Куникида вернулся к телефону, но в его голосе послышались нотки сомнения. Рампо умел сажать семена даже в самую каменистую почву.
Их разговор прервал грохот — дверь класса распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, жалобно скрипнула и, кажется, даже прибавила пару новых трещин к уже существующим.
На пороге стоял Чуя.
Рыжие волосы торчали во все стороны, создавая вокруг головы подобие огненного ореола — только очень растрёпанного и явно не собирающегося укладываться. Пиджак был надет кое-как — одна пола выше другой, воротник поднят с одной стороны и подвёрнут с другой, пуговицы застёгнуты со смещением на одну. Галстук съехал набок и болтался где-то у плеча, напоминая скорее удавку, чем элемент школьной формы. Рубашка наполовину выбилась из брюк, левый рукав был закатан, правый — нет.
В руках он держал поднос с завтраком — рис, рыба, мисо-суп — и всё это угрожающе покачивалось, рискуя опрокинуться в любую секунду. Суп плескался о стенки миски, норовил выплеснуться наружу, но пока держался — видимо, из чистого упрямства.
— Я опоздал?! — выпалил он, влетая в класс. В его голосе слышалась паника пополам с надеждой, что это не так.
— Был, — лениво ответил Рампо, даже не оборачиваясь. Он продолжал смотреть в окно с видом человека, которого не волнуют мирские проблемы. — Минут пять назад. Или семь. Я не считал.
— Чёрт!
Чуя метнулся к своему месту — позади Дазая, как раз туда, куда никто никогда не садился, пока не появился он. Плюхнулся на стул, едва не опрокинув поднос, и принялся быстро запихивать в рот рисовый колобок, одновременно пытаясь развязать узел галстука. Получалось плохо. Рис сыпался на форму, галстук затягивался ещё туже, и Чуя тихо рычал сквозь зубы что-то нечленораздельное — набор звуков, в котором угадывались ругательства на трёх языках сразу.
Дазай, не оборачиваясь, смотрел на это отражение в оконном стекле. Там, в мутной глади, рыжий силуэт метался, жестикулировал и боролся с собственным гардеробом с переменным успехом. И уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.
— Ты ешь, как дикарь, — заметил он, не повышая голоса.
— Заткнись, — прочавкал Чуя с набитым ртом. — Я вообще не должен был опаздывать, если бы этот дурацкий будильник... — Он поперхнулся, закашлялся и стукнул себя кулаком в грудь. Рисовое зерно вылетело изо рта и приземлилось на парту Дазая. Чуя сделал вид, что ничего не заметил.
Акутагава поднял глаза от книги, посмотрел на Чую долгим, изучающим взглядом, потом на рисовое зерно на парте Дазая — и снова вернулся к чтению. Но в уголках его губ тоже пряталось что-то — может быть, тень улыбки. Очень тень. Почти незаметная.
— Тишина в классе! — раздалось от двери.
Учитель Ито — пожилой мужчина с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, редкими седыми волосами, которые он зачёсывал на лысину в тщетной попытке скрыть возраст, и вечно недовольным выражением — прошествовал к кафедре. В руках у него была стопка бумаг, и вид у него был такой, будто он нёс не просто документы, а приговор всему человечеству. Каждый его шаг отдавался в тишине класса глухим стуком — он носил тяжёлые ботинки на толстой подошве и, кажется, делал это нарочно, чтобы все слышали его приближение.
Он водрузил бумаги на стол — с таким звуком, будто сбрасывал мешок с камнями, поправил очки и обвёл класс тяжёлым взглядом. Тишина установилась мгновенно — даже Чуя перестал жевать и замер с рисовым шариком в руке, застыв в позе, которая могла бы украсить любой учебник по биологии в разделе «Земноводные в момент опасности».
— Сегодня важное объявление, — начал Ито, и его голос, скрипучий, как несмазанная дверь, разнёсся по классу. — По школе.
Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. В эти секунды он походил на актёра перед выходом на сцену — собранного, значительного, готового поразить публику.
— Ежегодный Турнир Стихий.
Класс загудел. Кто-то застонал, кто-то оживился, кто-то тревожно переглянулся. Турнир Стихий был главным событием осени — его ждали, его боялись, о нём говорили задолго до начала. В прошлом году один ученик сломал руку на полосе препятствий. В позапрошлом — двое попали в больницу с магическим истощением. И всё равно все хотели участвовать. Потому что победа означала славу, уважение и привилегии на целый год.
— Правила в этом году меняются, — продолжил Ито, и в его голосе появились зловещие нотки. Он обвёл класс взглядом, смакуя момент.
Шум стих. Настолько резко, что стало слышно, как за окном каркает ворона.
— Пары будут формироваться по жребию.
Тишина стала абсолютной. Её можно было резать ножом, раскладывать по конвертам и отправлять почтой — такая она была плотная и осязаемая. Казалось, даже воздух в классе перестал двигаться.
— Что? — выдохнул кто-то с задней парты. Голос был такой, будто его обладатель только что узнал о конце света.
— Жребий, — повторил Ито с явным удовольствием. Он явно наслаждался произведённым эффектом. — Случайный выбор. Вы вытягиваете имя, и тот, кого вы вытянули, становится вашим партнёром. Пары — по два человека. Отказаться нельзя. Переиграть нельзя. Жаловаться нельзя.
Класс взорвался.
— Это нечестно!
— А если я вытяну слабого?
— А если я вытяну того, с кем в ссоре?
— А если я вообще никого не знаю?!
Ито поднял руку, и шум стих — не сразу, но довольно быстро. Учителя Ито боялись. Не так, как Дазая — не животным, ледяным страхом, от которого холодеют ладони и перехватывает дыхание. Его боялись по-другому — уважением, смешанным с опаской. Он был строг, но справедлив и мог одним взглядом заставить замолчать даже самых отъявленных хулиганов.
— Это проверка, — сказал он, обводя класс взглядом. — Мало уметь управлять стихией. Нужно уметь работать с теми, кого ты не выбирал. В реальной жизни враги могут стать союзниками, а друзья — предать. Так что считайте это уроком. Бесплатным. — Он сделал паузу и добавил с ехидцей: — Хотя вообще-то за обучение ваши родители платят.
Кто-то нервно хихикнул. Напряжение чуть спало, но не намного.
Ито взял коробку — обычную картонную коробку из-под обуви, обклеенную скотчем по углам, с аккуратной прорезью в крышке — и поставил её на первый стол. Коробка выглядела до смешного обыденно для предмета, который должен был решить судьбу многих на ближайшие недели.
— По одному. Тянете имя. Не глядя. Не жульничая. Результат оглашаете вслух.
Первый ученик — бледный как мел парень с первой парты по имени Ямада, известный тем, что падал в обморок при виде крови — сунул руку в коробку, зажмурившись, как перед прыжком в воду. Его пальцы дрожали. Он шарил там несколько секунд, будто надеясь нащупать что-то получше, потом схватил первый попавшийся листок. Вытащил. Развернул. Прочитал.
И выдохнул с таким облегчением, что, казалось, воздух в классе стал чуть теплее.
— Наоми Танизаки, — объявил он, и голос его звенел от счастья.
Кто-то зааплодировал. Кто-то застонал от зависти. Наоми была сильным магом воды — не гением, как Дазай, но опытной и надёжной. С ней можно было идти и в разведку, и в бой, и на экзамен. Парню повезло, как утопленнику.
Процедура продолжилась. Класс тянул имена, как лотерейные билеты, и реакция была разной: кто-то радовался, кто-то мрачнел, кто-то откровенно злился, получив в партнёры троечника или вечного прогульщика. Одна девушка расплакалась, вытянув имя парня, который разбил ей сердце в прошлом семестре. Другой парень, наоборот, подпрыгнул до потолка, когда ему досталась его тайная любовь.
Наоми, сидевшая на подоконнике, лихорадочно строчила в своём блокноте, фиксируя каждую реакцию, каждое имя, каждый шёпот. К завтрашнему утру вся школа будет знать не только результаты жеребьёвки, но и кто как на это отреагировал. Её карандаш летал по бумаге, не останавливаясь ни на секунду.
— Куникида! — вызвали с задней парты.
Куникида поднялся, одёрнул пиджак привычным движением и твёрдым шагом направился к коробке. Ни тени сомнения, ни капли страха — он шёл так, будто уже знал результат. Сунул руку, вытащил листок, развернул. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Эдогава Рампо, — объявил он тоном, которым сообщают погоду на завтра.
— О! — Рампо вскочил и захлопал в ладоши. — Я же говорил! Мы созданы друг для друга!
— Мы созданы для того, чтобы ты не умер на первой минуте, — буркнул Куникида, возвращаясь на место. — Я буду тебя прикрывать.
— А я буду думать, — Рампо довольно потёр руки. — Идеальное сочетание! Броня и мозг!
— Посмотрим, — Куникида достал блокнот и начал что-то быстро записывать — видимо, уже составлял план тренировок, расписанный по минутам. Рампо заглянул ему через плечо и присвистнул.
— Ты серьёзно? Шесть утра?
— Серьёзно.
— Я передумал. Я не хочу с тобой в пару.
— Поздно.
— А если я умру до турнира от недосыпа?
— Значит, не судьба.
— Акутагава Рюноске! — вызвали следующим.
Акутагава поднялся плавно, без суеты — будто не из-за парты встал, а материализовался из тени. Его лицо оставалось бесстрастным, но Дазай, знавший его как себя, заметил лёгкое напряжение в плечах. Едва уловимое. Почти незаметное. Но оно было.
Он подошёл к коробке, вытащил листок, развернул.
На секунду его брови дрогнули — единственное проявление эмоций, которое он позволял себе на публике.
— Накаджима Ацуши, — сказал он.
Тишина. Все головы повернулись в сторону двери, где на задней парте, рядом с Рампо и Куникидой, сидел парень с белыми, как лунный свет, волосами и огромными фиолетовыми глазами.
Накаджима Ацуши.
Он был из параллельного класса — 2-Б. Учился хорошо, но тихо, незаметно, стараясь не привлекать к себе внимания. Его магия была редкой — он управлял светом, создававал оптические иллюзии и ослепляющие вспышки. Таких магов было мало, и относились к ним с уважением, смешанным с опаской. Потому что свет мог быть не только тёплым и ласковым — он мог быть оружием.
Сейчас Ацуши сидел, вжавшись в стул, и смотрел на Акутагаву с выражением, которое невозможно было прочитать — страх? восхищение? ужас? Его фиолетовые глаза, обычно мечтательные, сейчас были расширены, как у совы, застигнутой врасплох.
Акутагава посмотрел на него — один раз, коротко, но внимательно. Его тёмные глаза встретились с фиолетовыми. Что-то мелькнуло в этом взгляде — может быть, интерес. Потом он кивнул сам себе и вернулся на место.
— Аку... — тихо начал Дазай.
— Потом, — так же тихо ответил Акутагава, садясь. — Сейчас не время.
Дазай кивнул. Он знал, что Акутагава не любит говорить о важном при посторонних. И знал, что этот беловолосый мальчик с испуганными глазами только что попал в поле зрения его друга. А это означало, что теперь Акутагава будет за ним наблюдать. Изучать. Анализировать. И, возможно, это изменит что-то в его жизни.
Процедура продолжалась. Кто-то радовался, кто-то злился, кто-то делал вид, что ему всё равно, но нервно теребил листок, пряча дрожь в пальцах. Наоми записывала всё, не пропуская ни одной детали. Её блокнот уже был исписан мелким, аккуратным почерком на треть.
Наконец осталось всего несколько человек.
— Накахара Чуя! — вызвал Ито.
Чуя поднялся и с лёгкой, уверенной улыбкой направился к коробке. Никакого страха, никакого напряжения — только предвкушение, будто он шёл не к бездушному жребию, а к праздничному столу. Его походка была пружинистой, почти танцующей. Он сунул руку в прорезь, пошарил там, словно выбирая, вытащил листок. Развернул.
И на его лице расплылась широкая, довольная ухмылка, которая могла бы осветить тёмную комнату.
— Ну конечно! — воскликнул он, и в голосе его звучало такое неподдельное удовольствие, будто он выиграл джекпот. — Дазай! Мой партнёр — Дазай!
Тишина в классе стала такой плотной, что её можно было резать ножом, резать на ломти и подавать к чаю.
Все головы — как по команде — повернулись к окну, потом к Чуе, потом снова к окну. На лицах застыло одинаковое выражение: полное, абсолютное непонимание, граничащее с шоком.
Наоми едва не выронила блокнот. Она-то знала всё о драке, о медпункте, о том, как Чуя потом кругами ходил вокруг лестничной клетки. Но чтобы он радовался? Это было выше её информационных сводок.
— Чего? — выдохнул кто-то с задней парты.
— Ты чего радуешься? — спросил другой, с передней. — Вы же дрались! Насмерть! Он тебя чуть не придушил! Ты его чуть не сжёг!
— Ну и что? — Чуя пожал плечами с видом человека, которого такие мелочи не волнуют. — Мы же потом всё выяснили. На физкультуре. И вообще...
Он подошёл к парте Дазая и хлопнул его по плечу — аккуратно, стараясь не задеть бинты, но с такой искренней радостью, будто они были друзьями с детства.
— Эй, бинтованный, ты чего молчишь? Радуйся! Мы теперь в паре!
Дазай медленно — очень медленно — перевёл взгляд с улицы на Чую. В его движении чувствовалась усталость, но и что-то ещё. Что-то, похожее на интерес. На его лице не отразилось никаких эмоций, но в разноцветных глазах мелькнуло что-то тёплое. Едва уловимое. Почти незаметное. Но оно было.
— Я заметил, что ты рад, — сказал он спокойно. Голос звучал ровно, без эмоций, но это было обманчиво — Чуя уже начинал учиться читать между строк.
— А ты нет? — Чуя прищурился, вглядываясь в его лицо.
Дазай помолчал секунду. Потом уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке — той самой, которую никто, кроме Акутагавы, обычно не видел.
— Я... не против.
— Ого! — Чуя всплеснул руками, едва не задев стоящего рядом одноклассника. — Это от тебя комплимент? Записываю в дневник! Нет, я вытатуирую это на руке! «Дазай сказал, что он не против моего существования»!
Кто-то в классе нервно хихикнул. Кто-то прикрыл рот рукой. Атмосфера разрядилась, но напряжение осталось — теперь уже другого рода. Люди переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Кровавый Принц и рыжий псих... друзья? После той драки? Это было за пределами их понимания.
Наоми строчила в блокноте, не поднимая головы. Это была сенсация. Чистой воды сенсация. Она уже представляла, как завтра вся школа будет гудеть от этой новости.
Акутагава, наблюдавший за этой сценой с лёгкой, едва заметной улыбкой, тихо заметил, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то:
— Они действительно подружились. Кто бы мог подумать.
— Ты же знал, — ответил Дазай, не оборачиваясь. Он всё ещё смотрел на Чую, и в его взгляде было что-то новое — чему Акутагава не мог подобрать названия.
— Знал. — Акутагава чуть наклонил голову. — Но не думал, что так быстро.
Чуя, услышав это, широко улыбнулся и подмигнул Акутагаве.
— А мы быстрые! Огонь и вода — самая быстрая комбинация!
— Вода не быстрая, — поправил Дазай. Голос его звучал всё так же ровно, но в нём появились новые нотки — почти тёплые. — Вода терпеливая.
— Ну вот и отлично! — Чуя хлопнул его по плечу ещё раз, уже смелее. — Ты будешь терпеливый, а я быстрый. Идеально! Ты ждёшь, я нападаю! Ты думаешь, я делаю! Мы — машина!
Дазай ничего не ответил, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на... нет, не на счастье. На спокойствие. На принятие. На то, что он давно не чувствовал.
Класс продолжал наблюдать за этой сценой с открытыми ртами. Кто-то даже достал телефон, но под взглядом Ито быстро убрал обратно.
— Они что, правда... подружились? — прошептал кто-то.
— После той драки? После того, как он его чуть не сжёг?
— А после физры говорят, вместе бежали...
— Странные они какие-то.
— Это же Дазай. Он вообще странный.
— А Чуя — огненный псих.
— Вот и сошлись.
— Тише, они услышат!
Учитель Ито, наблюдавший за всей этой сценой с непроницаемым лицом, за которым скрывалось искреннее любопытство, наконец кашлянул, привлекая внимание.
— Жеребьёвка ещё не закончена. Прекратите балаган.
Чуя махнул рукой и вернулся на своё место, но перед этим ещё раз обернулся и подмигнул Дазаю.
— После уроков, бинтованный! Обсудим стратегию! Я знаю отличное место!
Дазай кивнул — один раз, коротко. И в этом кивке было больше, чем просто согласие.
В классе снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая только шепотками и недоумёнными взглядами, которые то и дело скользили то на Дазая, то на Чую. История только начиналась, и никто ещё не знал, чем она обернётся.
Наоми закрыла блокнот и довольно улыбнулась. У неё был материал на неделю вперёд.
***
Коридор гудел, как растревоженный улей. Новость о жребии разнеслась мгновенно, но ещё быстрее разнеслась новость о реакции Чуи. История о том, как рыжий маг огня чуть не запрыгал от радости, получив в партнёры того, с кем недавно дрался насмерть, обсуждалась во всех углах, обрастая невероятными подробностями. — Ты представляешь? Он реально обрадовался! — А Дазай? Что Дазай? — А Дазай сказал, что «не против»! — Это у него высшая степень одобрения! Высшая! За всю историю школы! — Говорят, он даже улыбнулся! Чуть-чуть! — Да ладно! Не может быть! У окна, в самом конце коридора, где всегда было чуть прохладнее и чуть тише, стояла небольшая группа учеников из 2-Б. Они тоже обсуждали жребий, но более сдержанно. — Ацуши-кун, а ты с кем? — спросил парень с короткой стрижкой и весёлыми глазами. Его звали Татихара, и он был известен тем, что всегда оказывался в центре любых событий, хотя сам не прилагал к этому никаких усилий. Ацуши, стоявший чуть поодаль и смотревший в окно на серое небо, вздрогнул и повернулся. Его фиолетовые глаза были огромными, чуть испуганными, но в них горело любопытство — то самое, которое бывает у котят, когда они видят что-то новое и пока не знают, опасно это или нет. — Я... я с Акутагавой-куном. Из 2-А. Татихара присвистнул — протяжно, с выражением. — С тем мрачным типом? Который всегда молчит и смотрит так, будто видит тебя насквозь и уже придумал, как использовать эту информацию? — Он не мрачный, — тихо, но твёрдо сказал Ацуши. В его голосе появились неожиданно стальные нотки. — Он просто... сосредоточенный. И вообще, говорят, он друг Дазая. А Дазай, кажется, не так страшен, если Чуя с ним подружился. — Это да, — задумчиво протянул Татихара, почёсывая подбородок. — Чуя — парень простой. Если он с кем-то дружит, значит, есть за что. Он не из тех, кто притворяется. Рядом с ними, прислонившись к стене и не участвуя в разговоре, стоял высокий парень с бледным лицом и чёрными, как смоль, волосами. Тодороки Шото молчал, но его присутствие ощущалось — от него веяло холодом, хотя он был магом огня. Контраст между его стихией и его личностью был настолько разительным, что многие считали его загадкой. Он редко говорил, ещё реже улыбался и никогда не участвовал в общих разговорах. — А ты с кем, Тодороки-кун? — спросил Татихара, не обращая внимания на его отстранённость. — С Хигучи, — коротко ответил он. — Маг воды. — Повезло. Хигучи сильная. Она в прошлом году чуть не выиграла турнир в одиночку. Тодороки кивнул и снова замолчал, но его взгляд скользнул по коридору, туда, где стояла группа учеников из 2-А. Он смотрел на Чую, который что-то оживлённо рассказывал одноклассникам, жестикулируя и смеясь так громко, что его было слышно даже здесь. — Странно, — тихо сказал он. Так тихо, что Татихара едва расслышал. — Что странно? — Они действительно подружились. После одной драки и одного кросса. — В его голосе слышалось что-то похожее на зависть. Или недоумение. — Обычно на это уходят месяцы. Годы. — Может, это судьба? — предположил Татихара. — Бывает же. Тодороки ничего не ответил, но в его глазах мелькнуло что-то — может быть, интерес. Или надежда. Он ещё раз посмотрел на Чую, потом перевёл взгляд на Ацуши, который всё ещё стоял у окна и кусал губы, думая о своём. — Интересное время, — сказал он. И это было самое длинное предложение, которое Татихара слышал от него за весь год. В другом конце коридора Чуя сиял, как начищенный медный таз, выставленный на солнце. Он ходил между одноклассниками, хлопал всех по плечам, не обращая внимания на их испуганные или удивлённые лица, и делился своей радостью со всеми, кто готов был слушать. А кто не готов — тоже слушал, потому что Чуя говорил громко и с энтузиазмом. — Вы представляете?! Мы с Дазаем в одной паре! Это же круто! Он гений! Я гений! Мы вместе — сила! Непобедимая! Сокрушительная! — Ты же его чуть не сжёг, — напомнил кто-то, рискнувший встрять в монолог. — Ну и что? — Чуя искренне удивился, будто ему сказали, что дважды два — пять. — Подумаешь! Бывает! Зато теперь мы всё выяснили. И на физкультуре вместе бежали. И вообще... Он махнул рукой, давая понять, что старые счёты его не волнуют. Прошлое — это прошлое. Важно только то, что происходит сейчас. К нему протиснулась Люси Мод, которая всё ещё несла свои книги и пыталась незаметно проскользнуть в библиотеку, но любопытство пересилило страх. Она остановилась в двух шагах, прижимая книги к груди как щит. — Накахара-кун, ты правда рад? — робко спросила она. — Совсем-совсем? — Конечно! — Чуя чуть не подпрыгнул на месте от переполнявшей его энергии. — Это же лучший вариант! Ты видела, как он дерётся? А как он анализирует? А какой у него холодный ум? — Чуя театрально поёжился, но в глазах горел восторг. — Мы с ним такое устроим! Всех порвём! В клочья! В лапшу! В салат! Люси смотрела на него с лёгким ужасом и восхищением одновременно. Она никак не могла понять, как можно так быстро менять отношение к человеку. Ей требовались месяцы, чтобы привыкнуть к новым людям, а этот рыжий ураган менял всё за дни. — А если вы поссоритесь? — спросила она, затаив дыхание. — Не поссоримся, — отмахнулся Чуя с уверенностью, которой мог бы позавидовать профессиональный провидец. — Ну, может, немного поссоримся. Это же нормально! Мы же друзья. Друзья иногда ссорятся. Это даже полезно — сразу видно, кто прав. — Друзья, — эхом повторила Люси, и в её голосе звучало благоговение. — Вы правда друзья? — А ты сомневаешься? — Чуя ухмыльнулся и подбоченился. — Слушай, я, может, и псих, но друзей просто так не завожу. А он... он того стоит. Я чую. Из-за угла появился Акутагава. Он шёл медленно, заложив руки в карманы брюк, и его тёмные глаза скользили по лицам, отмечая, запоминая, анализируя. Казалось, он впитывал информацию прямо из воздуха. Чуя заметил его и помахал рукой так энергично, что едва не сбил с ног проходящего мимо первокурсника. — Акутагава! Ты слышал? Мы с Дазаем в паре! — Слышал, — ровно ответил Акутагава, останавливаясь рядом. — И видел твою реакцию. — Круто, правда? — Ты действительно рад, — это был не вопрос, а утверждение. Констатация факта. — Ещё бы! Акутагава смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его тёмных глазах читалось что-то — может быть, одобрение. Потом он кивнул — один раз, коротко. — Хорошо. Он заслуживает такого друга. Чуя на секунду опешил от такой прямоты, но потом широко улыбнулся — ещё шире, чем обычно. — Спасибо. Я постараюсь не подвести. — Не подведи, — серьёзно ответил Акутагава и пошёл дальше, растворившись в толпе так же незаметно, как появился. Люси смотрела ему вслед и думала, что в этой школе всё странно, но, может быть, это и к лучшему. Может быть, именно в такой школе можно найти что-то настоящее.***
Дазай выбрал лестничную клетку запасного выхода — место, где редко кто ходил. Здесь было прохладно, пахло пылью и старым деревом, и сквозь грязное, давно не мытое окно пробивался тусклый свет, окрашивая всё вокруг в серовато-жёлтые тона. Где-то наверху капала вода — видимо, протекала крыша, и капли отбивали медленный, монотонный ритм. Чуя влетел следом, и по его лицу было видно, что он до сих пор пребывает в приподнятом настроении. Он сиял, как новогодняя ёлка, и, кажется, был готов обнять весь мир, несмотря на его несовершенство. — Ну? — выпалил он, останавливаясь рядом и заглядывая Дазаю в лицо. — Чего хотел? Если будешь говорить, что это плохая идея, я тебя сразу переубежу! У меня опыт! Дазай повернулся к нему. В полумраке его разноцветные глаза светились странно, почти неестественно — один отражал серый свет окна, другой тонул в тени, создавая жутковатый, но завораживающий эффект. — Турнир через две недели, — сказал он спокойно. — Мы в одной паре. — Знаю! — Чуя широко улыбнулся. — И это здорово! Дазай посмотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать. Слишком много слоёв, слишком много защиты. — Ты действительно рад? — спросил он осторожно. В его голосе впервые появилась неуверенность. — А ты нет? — Чуя удивился так искренне, будто Дазай спросил, светит ли солнце. — Слушай, мы же уже всё выяснили. На физкультуре. И вообще... — Он замялся на секунду, подбирая слова, но потом продолжил с той же прямотой: — Ты мне нравишься, бинтованный. Как друг. Ты странный, конечно, но... настоящий. А настоящих людей мало. Дазай молчал несколько секунд, переваривая эту информацию. Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто не называл его настоящим. Обычно его называли страшным, опасным, холодным — но не настоящим. — Ты... необычный, — наконец сказал он. — Это комплимент? — Чуя прищурился, но в глазах плясали смешинки. — Констатация факта. Большинство людей меня боятся. Или ненавидят. Или хотят использовать. — Он говорил об этом спокойно, будто о погоде. Будто это было в порядке вещей. — А я хочу дружить, — просто сказал Чуя. — И драться вместе. И побеждать. И, может, иногда вместе есть лапшу быстрого приготовления и ругаться на жизнь. Это нормально? Дазай смотрел на него, и в его груди что-то странно дрогнуло. Тёплое, живое, настоящее. То, что он считал давно умершим. — Нормально, — сказал он тихо. — Наверное. — Вот и отлично! — Чуя хлопнул его по плечу — аккуратно, стараясь не задеть бинты, но с такой искренней радостью, будто они только что подписали важный договор. — Значит, договорились. Тренировки вместе, победы вместе, лапша вместе, всё такое. — Ты слишком быстро всё решаешь, — заметил Дазай, но в голосе не было возражения. — А чего тянуть? — Чуя пожал плечами. — Жизнь короткая. Надо успевать. Успевать жить, успевать любить, успевать дружить. Пока не поздно. Дазай усмехнулся — не привычной язвительной усмешкой, а чем-то более тёплым, более настоящим. — Ты прав. — Я всегда прав, — Чуя подмигнул. — Это мой главный талант. — Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге остановился, обернулся. — Эй, Дазай. Завтра после уроков. Тренировка. Не опаздывай. Я буду ждать. — Не опоздаю, — ответил Дазай. Чуя кивнул и исчез за дверью, оставив после себя ощущение тепла и света. Дазай остался один. Он стоял неподвижно, прислонившись к холодной стене, и смотрел на дверь, за которой скрылся рыжий ураган. Потом медленно поднял руку и посмотрел на запястье, где под бинтами пульсировали узоры. Они всё ещё горели, всё ещё росли, всё ещё напоминали о цене. Но впервые за долгое время эта цена казалась ему не такой уж неподъёмной. Он улыбнулся — сам себе, своим мыслям, этому дурацкому рыжему мальчишке, который ворвался в его жизнь и перевернул всё вверх дном. — Я тоже рад, — тихо сказал он в пустоту. И пошёл в класс.***
Акутагава жил в небольшом доме на окраине, в старом районе, где дома жались друг к другу, как испуганные птицы. Вместе с сестрой и матерью они занимали второй этаж — три маленькие комнаты, кухня и ванная, в которой едва помещался человек средних размеров. Его комната была маленькой, заваленной книгами по геомантии — они громоздились на полках, на столе, на подоконнике и даже на полу, образуя причудливые башни. Единственным украшением служила карта мира, испещрённая пометками — здесь были отмечены места силы, разломы земной коры, районы с нестабильной магической активностью. Дазай сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел, как Акутагава заваривает чай. Движения у него были точные, экономные — никакой суеты, никаких лишних жестов. Он делал это каждый вечер, и каждый вечер это было похоже на ритуал. — Ты говорил с ним? — спросил Акутагава, ставя чашку перед Дазаем. Пар поднимался над поверхностью, завиваясь в причудливые узоры. — Говорил. — И? — И он... — Дазай запнулся, подбирая слова. — Он сказал, что рад, что мы встретились. Что я ему нравлюсь. Как друг. Акутагава поднял бровь — единственное выражение удивления, которое он себе позволял. — Быстро. — Он вообще быстрый. Во всём. — Это хорошо. — Наверное. Акутагава сел напротив, скрестив ноги. В комнате было тихо — только тикали старые часы на стене да где-то внизу шуршала мышь. — Ты выглядишь... спокойным. — Я чувствую себя спокойным, — признался Дазай. — Впервые за долгое время. — Это хорошо, — повторил Акутагава. — Ты заслуживаешь покоя. Они сидели в тишине, пили чай, и каждый думал о своём. За окном темнело, город зажигал огни — сначала робко, по одному, потом всё смелее, пока тьма не отступила под натиском тысяч маленьких солнц. — Кстати, — сказал вдруг Дазай. — Твой партнёр. Накаджима Ацуши. Ты его знаешь? Акутагава чуть заметно напрягся. Это было едва уловимо — лёгкое движение плеч, чуть более прямая спина. — Видел. Из параллельного класса. Маг света. — И? — И... — Акутагава замялся, что было для него редкостью. Он всегда знал, что сказать. Всегда. — Он кажется... интересным. Дазай усмехнулся. — Ты говоришь о нём, как о загадке. — Потому что он загадка, — эхом повторил Акутагава слова Дазая, сказанные ранее о Чуе. Они переглянулись и одновременно усмехнулись — по-разному, но в унисон. — Мы оба вляпались, — сказал Дазай. — Похоже на то. — И что будем делать? — Разбираться, — философски заметил Акутагава. — Как всегда. Он сделал глоток чая и добавил: — По крайней мере, теперь это будет интереснее.***
Чуя лежал на кровати, глядя в потолок. В руке он вертел листок с расписанием, которое составил Дазай — мелкий, аккуратный почерк, идеально ровные строчки, никаких помарок.«7:00 — подъём, 7:30 — лёгкая разминка, 8:00 — завтрак, 15:30 — встреча в зале...»
— Псих, — пробормотал Чуя, но в голосе его звучало не раздражение, а тёплое восхищение. — Всё расписал по минутам. Даже минуты на душ выделил. Пятнадцать минут! Откуда он знает, сколько я в душе стою? Он перевернулся на бок, пытаясь уснуть, но сон не шёл. В голове крутились слова Дазая: «Большинство людей меня боятся. Или ненавидят. Или хотят использовать». — Ну, я не большинство, — сказал Чуя в потолок. — Я особенный. Мама всегда говорила. Он вспомнил их бой. Вспомнил, как стоял над поверженным Дазаем, как смотрел на его бледное лицо, на эти странные разноцветные глаза, которые даже в бессознательном состоянии смотрели куда-то внутрь, в бездну. И как потом, в медпункте, увидел узоры — эти живые, пульсирующие линии, расползающиеся по телу. — Ты платишь цену, — прошептал Чуя. — Как и я когда-то платил. Но теперь мы будем платить вместе. Или не платить. Придумаем что-нибудь. Я в Нью-Йорке многому научился. В Нью-Йорке он тоже платил. Не узорами на коже — свободой. Каждое использование силы, каждый выполненный приказ приближали его к тому моменту, когда он переставал быть собой, становился просто инструментом, винтиком в чужой машине. Он сбежал. А Дазай — нет. Дазай всё ещё здесь, всё ещё в клетке, и узоры на его теле — это просто видимое напоминание о цепях, которые не видны. — Но теперь у него есть я, — сказал Чуя. — И Акутагава. И мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Он закрыл глаза и на этот раз уснул быстро — с улыбкой на лице, с тёплым чувством в груди и с твёрдым решением, что завтра начнётся что-то новое. Что-то хорошее. Что-то, ради чего стоило сбегать из Нью-Йорка, лететь через океан и начинать всё сначала.***
Где-то в другом конце города, в кабинете с идеально белыми стенами, горел единственный источник света — настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая круг на полированную поверхность стола. Огай Мори сидел в кресле, откинувшись на спинку, и изучал досье. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, перебирали страницы — аккуратно, почти ласково. На каждой странице была информация: даты, факты, имена, фотографии. На фотографии, прикреплённой к верхнему листу, улыбался рыжий мальчик с яркими голубыми глазами. Улыбка была открытой, счастливой — такой, какой улыбаются люди, не знающие, что за ними следят. — Накахара Чуя, — прочитал Мори вслух. Его голос в тишине кабинета звучал почти музыкально. — Маг огня. Беглец из Нью-Йорка. Бывший актив итальянской мафиозной семьи. И, судя по всему... — Он перевернул страницу, пробежал глазами по строкам. — ...самый важный человек для моего сына. Он откинулся на спинку кресла, и оно мягко скрипнуло. Задумчивость на его лице сменилась лёгкой, почти отеческой улыбкой. Только глаза оставались холодными — два кусочка льда за стёклами очков. — Как мило. Сынок завёл друга. Настоящего, судя по всему. — Он помолчал, обдумывая что-то. — Надо будет познакомиться поближе. Объяснить мальчику некоторые правила этого дома. Рассказать, что друзья — это роскошь, которую такие, как мы, не можем себе позволить. Он аккуратно закрыл досье и положил его в верхний ящик стола. Потом повернулся к окну, за которым мерцали огни Йокогамы — тысячи маленьких огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, чьей-то тайной. — Но сначала пусть поиграют, — тихо сказал он. — Пусть думают, что у них есть выбор. Пусть верят в дружбу. Это сделает их... сговорчивее. Он улыбнулся своей обычной улыбкой — тёплой, отеческой и абсолютно ледяной одновременно. За окном мерцали огни, и ночь обещала быть долгой. Очень долгой.
