Чуя Накахара — ты мой маяк

      Зал для тренировок располагался в отдельном крыле школы — просторное помещение с высокими потолками, усиленными стенами (чтобы магия не разнесла всё вокруг) и специальным покрытием пола, которое впитывало избыточную влагу, гасило искры и восстанавливалось после ударов земли. Здесь пахло озоном, металлом и потом — запахом тысячи тренировок, въевшимся в стены.       Сейчас здесь было пусто. Только эхо собственных шагов и запах озона от вчерашних занятий — резкий, электрический, напоминающий о том, что магия здесь не просто слово, а реальность.       Чуя пришёл вовремя. Впервые.       Дазай только вошёл в зал — и замер. Чуя уже был внутри. Сидел на полу, скрестив ноги, и нервно крутил в руках какой-то спортивный журнал, то открывая, то закрывая его, будто пытался занять руки. Услышав шаги, он подскочил и расплылся в довольной улыбке, от которой у Дазая почему-то теплело в груди. — Ты рано, — сказал Дазай. Голос прозвучал ровно, но бровь всё же приподнялась. — А ты думал! — Чуя гордо выпрямился, отбросив журнал в сторону. — Я теперь ответственный спортсмен. Никаких опозданий. Только дисциплина, только хардкор! — И надолго тебя хватит?       Чуя задумался. Честно задумался, наморщив лоб. — Ну... может, на полчаса. — Он покосился на Дазая и добавил чуть тише: — Зависит от того, как сильно ты меня утомишь.       Дазай покачал головой, но в его глазах мелькнула тёплая усмешка. Он прошёл в центр зала, скинул сумку и начал разминаться — привычные, отточенные движения, каждое из которых было выверено до миллиметра. Чуя пристроился рядом, пытаясь повторить, но получалось у него криво и неуклюже. — Ты как будто танцуешь, — заметил Чуя, наблюдая за ним. — А я как будто... ну, как будто меня током бьёт. — У тебя просто нет дисциплины. — Зато есть харизма!       Дазай ничего не ответил, но уголок его губ дрогнул. Он достал из сумки блокнот — потрёпанный, в тёмной обложке, исписанный мелким аккуратным почерком. — Сегодня будем отрабатывать комбинации, — сказал Дазай, раскрывая блокнот. — Я составил план. — Ого! — Чуя заглянул через плечо и присвистнул. — Тут всё расписано по минутам. Даже минуты на отдых! Ты серьёзно? — А ты думал, мы будем просто так стоять и махать руками? — Ну... да, — честно признался Чуя. — Я думал, мы выйдем и подерёмся немного, а там разберёмся. Как обычно.       Дазай посмотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать — смесь усталости, удивления и чего-то тёплого. — С тобой, Накахара, даже драться — это просчитывать риски. Ты слишком... непредсказуемый. — Это комплимент? — Констатация факта.       Чуя фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл ближе и ткнул пальцем в блокнот, едва не продырявив страницу. — А вот это что? «Комбинация 7: Ледяная стена с огненной подушкой». Это как? Звучит как название коктейля. — Ты создаёшь огненный барьер позади меня, пока я возвожу ледяную стену. Если противник попытается обойти, он наткнётся на твой огонь. Если попытается пробить стену, я усилю её водой из резервуаров. — А если он сверху? — Тогда ты создаёшь огненный купол над нами. Это потребует больше сил, но зато перекроет ему путь. — Купол? — Чуя задрал голову, прикидывая. — Сложно, но можно. Я пробовал в Нью-Йорке пару раз. Не всегда получалось, но... ради тебя постараюсь.       Дазай кивнул и перевернул страницу. — Ещё есть вариант с паром. Если я создам плотное облако, а ты его раскалишь... — ...противник сварится заживо, — закончил Чуя с хищной улыбкой. — Мне нравится ход твоих мыслей. — Это не для убийства, — спокойно поправил Дазай. — Это для дезориентации. Горячий пар ослепляет, обжигает дыхательные пути, заставляет паниковать. Пока он будет в панике, мы его обездвижим.       Чуя смотрел на него с растущим восхищением. Его глаза горели, и в них читалось что-то вроде обожания. — Ты всё это придумал за одну ночь? — За два часа. После того как уснул. — Ты вообще спишь? — Иногда.       Чуя хотел спросить ещё, но передумал. Вместо этого он хлопнул Дазая по плечу (аккуратно, стараясь не задеть бинты) и сказал: — Ладно, бинтованный. Давай пробовать. Покажешь этому коктейлю, кто тут главный бармен.

***

      Первая попытка провалилась с треском.       Чуя создал огненный барьер, но слишком сильный — пламя взметнулось до потолка, жар ударил такой, что Дазай, стоявший рядом, почувствовал, как кожа лица начинает гореть даже сквозь водяную защиту, которую он поспешно накинул на себя. — Убавь! — крикнул он, отступая на несколько шагов. — Не могу! — Чуя тоже отступил, пытаясь контролировать пламя, но оно, казалось, жило своей жизнью, вырываясь из-под контроля. — Оно само! — Не само, а ты! — Дазай повысил голос. — Сконцентрируйся! Чувствуй каждый сантиметр! — Я пытаюсь!       Барьер погас так же внезапно, как и вспыхнул, но позади них уже дымилась стена — чёрное пятно расползалось по побелке, и в воздухе запахло горелой краской. Дазай быстро направил на неё струю воды из резервуара под полом, охлаждая и смывая копоть. — Хорошо, — сказал он, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Первая попытка — провал. Что понял? — Что я слишком сильно жгу, — признал Чуя, тоже запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. — Правильно. Ещё? — Ещё... — Чуя задумался, наморщив лоб. — Что ты не можешь стоять слишком близко, когда я работаю на полную. Надо больше дистанции. — Правильно. Нам нужно найти оптимальную дистанцию, на которой мы оба будем в безопасности. И научиться контролировать интенсивность. Твой огонь — не кувалда. Это скальпель. Им нужно работать тонко. — Легко сказать. — Чуя вздохнул и провёл рукой по лицу, размазывая пот. — Я привык, что чем сильнее, тем лучше. В Нью-Йорке меня только за это и ценили. — Здесь ты не в Нью-Йорке. — Дазай посмотрел на него серьёзно. — Здесь ты не один. И твоя сила должна работать в паре, а не против неё.       Чуя помолчал, переваривая его слова. Потом кивнул. — Ладно. Давай ещё.       Они попробовали снова. И снова. И снова.       К пятой попытке Чуя научился держать ровный, не слишком жаркий огонь — пламя стало спокойным, почти ласковым, и Дазай мог стоять в паре метров, не опасаясь за свою защиту. К седьмой Дазай перестал отступать и даже смог приблизиться, чтобы скорректировать форму барьера. К десятой они смогли простоять в такой позиции целых три минуты, пока Чуя не выдохся и не рухнул на пол, тяжело дыша. — Вода, — прохрипел он, раскинув руки и ноги звездой. — Дай воды. Умираю.       Дазай молча протянул ему бутылку. Чуя пил жадно, забыв обо всём, половина вылилась на футболку, но ему было всё равно. — Ты молодец, — сказал Дазай, садясь рядом на корточки. — Прогресс есть. — Только прогресс? — Чуя покосился на него, булькая водой. — Я, между прочим, три минуты держал! — Для первого дня — отлично. — А для второго? — Посмотрим. — В голосе Дазая послышалась усмешка. — Если не умрёшь от обезвоживания.       Чуя фыркнул и откинулся обратно на пол, глядя в потолок. — Знаешь, бинтованный, а ты ничего. Строгий, но справедливый. Как учитель. — Я не учитель. — А кто?       Дазай помолчал, глядя куда-то в сторону. — Не знаю. Просто... человек, который не хочет, чтобы ты пострадал из-за моих планов.       Чуя повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты хороший, Дазай. Правда. — Не говори ерунды. — Я серьёзно. — Чуя сел, упёршись руками в пол. — Ты заботишься. Планируешь. Переживаешь. Это... это редкость.       Дазай ничего не ответил, но на его лице мелькнуло что-то — может быть, смущение. Или благодарность. — Ладно, — сказал он, поднимаясь и протягивая Чуе руку. — Давай ещё разок. Хочу закрепить. — Ты устал. — Я в порядке! — Ты тяжело дышишь. — Это я от усердия! — Чуя вскочил, даже не приняв протянутую руку, и тут же покачнулся. Дазай подхватил его за локоть. — Сядь. — Не сяду! — Сядь, идиот.       Чуя посмотрел на него — и вдруг рассмеялся. Громко, заливисто, счастливо. — Ты правда заботишься! — воскликнул он. — Это так странно и так... приятно!       Дазай вздохнул, но руку не убрал. — Ты невыносим. — Ага! — Чуя всё-таки сел обратно, утянув Дазая за собой. — Но ты меня любишь. — Я тебя терплю. — Это одно и то же.       Они сидели на полу, в пустом зале, и смеялись. Дазай — тихо, почти про себя, Чуя — громко, на весь этаж. И в этом смехе было что-то особенное — то, что связывает людей крепче любых клятв.

***

      После тренировки они, как обычно, пошли в лапшичную. Чуя тащил Дазая за рукав, не обращая внимания на его вялые попытки сопротивляться. — Ты должен это попробовать! — тараторил Чуя. — Дядя Хидэо сегодня обещал сделать особый бульон! С секретным ингредиентом! — Я не голоден. — Враньё, бинтованный.       Дазай вздохнул, но позволил себя утащить. Потому что, если честно, ему нравилось это место. Нравился запах бульона и чеснока, нравился ворчливый дядя Хидэо, нравилось, как Чуя улыбается, когда лапша оказывается особенно вкусной.       Они сели за свой обычный столик — маленький, в углу, у окна, выходящего на оживлённую улицу. Чуя сразу схватил меню и начал тыкать пальцем в позиции, бормоча что-то про «самый острый суп» и «двойную порцию мяса». Дазай, как обычно, наблюдал. — А можно нам... — начал Чуя, поворачиваясь к стойке, и вдруг замер.       Его лицо, только что живое и весёлое, побелело. Глаза расширились. Рука с меню дрогнула и опустилась на стол. — Чуя? — Дазай насторожился. — Что случилось?       Чуя не ответил. Он смотрел в окно. Дазай проследил за его взглядом и увидел: на другой стороне улицы стояли двое. Мужчины в тёмных костюмах, несмотря на тёплую погоду. С жёсткими, неприятными лицами. Один из них, высокий, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, смотрел прямо на них. И улыбался. Нехорошо так улыбался. — Чуя, — Дазай повторил громче. — Кто это? — Они, — голос Чуя был хриплым, чужим. — Из Нью-Йорка.       Дазай мгновенно напрягся. Его тело подобралось, глаза сузились. — Те самые? — Ага. — Чуя медленно отодвинулся от окна, стараясь не делать резких движений. — Тот, что с хвостом — Джанни. Правая рука босса. Очень плохой человек. Они жестокие, но... есть у них странный пунктик. Детей не трогают. Представляешь? При всей их грязи — это табу. — Детей? — Дазай нахмурился, бросив быстрый взгляд на итальянцев. — Но ты... — Я не человек для них, — горько усмехнулся Чуя. — Вещь. Имущество. На детей это правило не распространяется. Представляешь? При всей их грязи — это табу. Только я в эту категорию давно не вхожу. — Что ему нужно? — Я, — Чуя усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Хотят вернуть «ценное имущество». Так они меня называли.       Дазай смотрел на него, и в его груди поднималась холодная, тяжёлая волна. Не страх. Злость. — Они не получат тебя, — сказал он тихо, но твёрдо.       Чуя повернулся к нему. В его глазах мелькнуло удивление. — Дазай... — Я сказал. — Дазай уже встал. — Сиди здесь. — Ты куда? — Поговорю. — Нет! — Чуя схватил его за руку. — Ты не понимаешь. Они опасны. У них маги, у них оружие, у них связи. Если ты выйдешь... — Пусть выходят. — Дазай высвободил руку. — Я не дам им тебя забрать.       Чуя смотрел на него, и в его глазах было что-то — страх? Восхищение? Благодарность? Он не знал. Но когда Дазай направился к выходу, Чуя вскочил и пошёл за ним. — Если ты идёшь, я иду с тобой. — Я сказал сидеть. — А я сказал, что мы пара. — Чуя встал рядом. — Пара не бросает друг друга.       Дазай посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Но если что — слушай меня. Без вопросов. — Без вопросов, — пообещал Чуя.       Они вышли из лапшичной вместе. Джанни и его спутник уже переходили улицу, направляясь к ним. — Накахара-кун, — пропел Джанни, останавливаясь в нескольких шагах. Его японский был с сильным акцентом, но вполне понятным. — Какая встреча. А мы тебя ищем. — Я знаю, — Чуя скрестил руки на груди. Руки всё ещё дрожали — он сунул их в карманы, чтобы Дазай не заметил, но, судя по взгляду, тот всё видел. — И что дальше? — А дальше — ты возвращаешься с нами. Босс соскучился. — Джанни улыбнулся, обнажая ровные белые зубы. — И у него к тебе много вопросов. Например, почему ты сбежал, не попрощавшись. — Я не вернусь, — твёрдо сказал Чуя. — О? — Джанни поднял бровь. — И кто же тебя остановит? Вот этот тощий? — Он кивнул на Дазая с пренебрежением. — Он даже не маг, судя по виду. Просто какой-то школьник. — Он маг воды, — Чуя чуть выдвинулся вперёд, загораживая Дазая. — И он мой друг. — Друг? — Джанни расхохотался. — Какое трогательное слово для того, кто был нашей собственностью. Ты забыл, Чуя? Ты принадлежишь нам. — Никому я не принадлежу. — Посмотрим.       Джанни сделал шаг вперёд, и в этот момент Дазай вышел из-за спины Чуи. Его движения были плавными, текучими — вода, застывшая перед ударом. Он просчитал всё за секунду. Джанни — главарь, значит, без него подручный не решится напасть. Если взять под контроль самого опасного... — У вас есть одна минута, — сказал он спокойно. — Чтобы уйти. — Или что? — усмехнулся Джанни. — Или вы познакомитесь с моей магией поближе. — С магией воды? — Джанни оглядел пустую улицу. — Здесь нет воды, мальчик. Только асфальт и пыль.       Дазай улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чуи всегда пробегали мурашки. Холодной, опасной, почти безумной. — Вода есть везде. В воздухе. В земле. В ваших телах.       Джанни нахмурился, видимо, что-то заподозрив. Но его спутник, здоровенный парень с короткой стрижкой, уже двинулся вперёд, явно намереваясь решить вопрос силой. — Стоять, — бросил ему Джанни, но было поздно.       Дазай поднял руку. Одно короткое, почти незаметное движение — и здоровяк замер, схватившись за горло. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Он хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. — Что ты сделал? — прошипел Джанни, отступая. — Забрал у него кислород, — спокойно ответил Дазай. — Вода в лёгких стала тяжёлой. Он не умрёт, если вы уйдёте сейчас. Если нет...       Он не закончил фразу, но угроза была понятна.       Джанни смотрел на него с новым, более внимательным выражением. Оценивал. Просчитывал. Джанни не стал бы рисковать, увидев, что его подручный задыхается. Такие люди сначала думают о себе. — Ты не похож на обычного мага воды, — сказал он наконец. — Кто ты? — Тот, кто не даст вам тронуть моего друга.       Чуя, стоявший рядом, почувствовал, как сердце пропустило удар. Моего друга. Дазай сказал это так просто, так естественно, будто так и должно быть. — Мы ещё встретимся, — пообещал Джанни, отступая и таща за собой задыхающегося подручного. — И в следующий раз приведём подкрепление. — Буду ждать, — кивнул Дазай.       Когда итальянцы скрылись за углом, Чуя выдохнул. Весь воздух, который он задерживал, вырвался разом. Руки дрожали — он всё ещё держал их в карманах, но дрожь была заметна даже сквозь ткань штанов. — Ты... ты... — Он не мог подобрать слов. — Ты псих! Ты мог погибнуть! — Не мог, — спокойно ответил Дазай. — Я просчитал всё. Джанни не стал бы рисковать, увидев, что его подручный задыхается. Такие люди сначала думают о себе. — Ты не знаешь этих людей! У них маги огня посильнее меня! У них оружие! У них... — У них ничего нет, — перебил Дазай. — Потому что ты со мной.       Чуя замер. Посмотрел на него. И вдруг рассмеялся — нервно, сбивчиво, но искренне. — Ты невыносим, бинтованный. — Знаю. — Иди сюда.       Чуя шагнул вперёд и врезался в него — именно врезался, всем телом, будто хотел убедиться, что Дазай настоящий, живой, твёрдый. Обхватил руками, прижал так крепко, что рёбра затрещали бы, будь они стеклянными.       Дазай застыл. К нему редко прикасались. Почти никогда. А если прикасались — то с болью, с расчётом, с целью использовать. А тут... тут было просто тепло. И уютно. И почему-то хотелось, чтобы это длилось вечность. — Спасибо, — прошептал Чуя ему в плечо. — Ты даже не представляешь, как это для меня важно.       Дазай медленно, неуверенно поднял руки и обнял в ответ. — Не за что, — сказал он тихо. — Ты мой друг.       Они стояли так посреди улицы, обнявшись, и прохожие обходили их стороной, думая, наверное, что встретились два старых друга после долгой разлуки.       И отчасти так и было.

***

      Чуя привёл Дазая к себе — маленькая квартирка на окраине, заваленная вещами, пахнущая его парфюмом и ещё чем-то тёплым, домашним. Они рухнули на пол прямо у порога, прижавшись друг к другу. Чуя всё никак не мог успокоиться — его трясло, хотя он упорно делал вид, что всё в порядке. — Ты как? — спросил Дазай. — Нормально, — буркнул Чуя. — Врёшь. — Знаю.       Дазай вздохнул и чуть крепче прижал его к себе. — Они не вернутся сегодня. Им нужно время, чтобы перегруппироваться. У нас есть пара дней. — А потом? — Потом будем думать. — А если они приведут магов? Сильных? — Тогда мы будем драться. — А если нас убьют? — Не убьют. — Откуда ты знаешь?       Дазай помолчал. Потом посмотрел на Чую серьёзно, почти сурово. — Потому что я не позволю.       Чуя смотрел на него, и в его глазах медленно зажигался тот самый огонь — живой, настоящий, непотухаемый. — Ты псих, — сказал он. — Сам такой. — Я серьёзно. Ты ненормальный. — Знаю. — И ты мне нравишься, — Чуя вдруг улыбнулся — широко, счастливо, как умел только он. — Очень нравишься, бинтованный. — Взаимно, — тихо ответил Дазай. — Рыжий.       Они сидели на полу, в маленькой комнате, заваленной вещами, и смотрели друг на друга. И в этот момент между ними возникло что-то, чему они не могли подобрать названия. Что-то большее, чем дружба. Что-то, чему только предстояло вырасти.

***

— Дазай, — сказал вдруг Чуя, отстраняясь. — Я должен тебе кое-что рассказать. — Что? — Помнишь, я говорил, что у меня были проблемы в Нью-Йорке? — Помню. — Так вот... — Чуя замолчал, собираясь с духом. — Это не просто проблемы. Это... это проклятие.       Дазай нахмурился. — Проклятие? — Ага. — Чуя закатал рукав своей футболки, обнажая предплечье. — Смотри.       На его коже, чуть выше локтя, был шрам. Не обычный — странный, неровный, будто от ожога, но в то же время похожий на... на укус? Дазай присмотрелся внимательнее и заметил, что кожа вокруг шрама была чуть темнее, с какими-то странными разводами. — Что это? — Это оттуда, — Чуя вздохнул. — Когда я был маленьким, меня пытались использовать не только как оружие. Они хотели... усилить меня. Экспериментировали. Вливали в меня чужую магию, чужую кровь, всякую дрянь.       Дазай слушал, не перебивая, но внутри у него всё холодело. Он знал, что такое эксперименты. Знал слишком хорошо. — И в конце концов у меня появилась эта штука, — Чуя коснулся шрама. — Она не болит, но... она как метка. И иногда, когда я слишком сильно использую магию, она начинает... ну, пульсировать. И расползаться. — Как у меня, — тихо сказал Дазай. — Ага. — Чуя посмотрел на него. — Как у тебя. Только у тебя узоры, а у меня — это. И хуже всего, что она... она иногда открывается. Не знаю, как объяснить. Как будто рана, которая не заживает, и из неё вытекает что-то... чужое.       Дазай смотрел на него, и в его голове уже складывался план. — Дай посмотреть. — Что? — Руку дай.       Чуя протянул руку, не понимая, что он задумал. Дазай взял её осторожно, почти невесомо, и сосредоточился. — Только... ты должен убрать защиту. Полностью. Если твой огонь будет сопротивляться, я ничего не смогу сделать. Я не могу управлять тобой, — медленно сказал Дазай, — но, кажется, могу *лечить*. Это другое. Твоя энергия не сопротивляется исцелению, она сама тянется к воде.       Чуя колебался секунду. Убрать защиту — значило стать уязвимым. Перед кем угодно, но перед Дазаем... — Ладно, — кивнул он и закрыл глаза, представляя, как огонь внутри затихает, сворачивается, прячется глубоко-глубоко. — Делай.       Дазай сосредоточился. Вода была везде. В воздухе, в стенах, в телах. Но внутри Чуи она была особенной — горячей, живой, пульсирующей в такт его огню. Дазай чувствовал её, как чувствовал свою собственную. И чувствовал то место, где эта гармония нарушалась.       Шрам был не просто шрамом. Это была рана — глубокая, старая, но всё ещё открытая. Через неё, как через трещину в плотине, просачивалось что-то чужое. Что-то, что отравляло Чую изнутри.       Дазай вливал свою силу в рану медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром. Чуя вздрагивал, иногда тихо шипел от боли, но не отстранялся. Доверие было сильнее страха. — Больно? — спросил Дазай, не открывая глаз. — Терпимо, — выдохнул Чуя. — Как будто внутрь льют кипяток. — Это проходит. — Знаю.       Дазай чувствовал, как чужеродная энергия сопротивляется, как она пытается оттолкнуть его, укусить, защититься. Но он был сильнее. Он был терпеливее. Он был водой, а вода всегда находит путь.       Через полчаса всё было кончено.       Дазай открыл глаза и откинулся назад, тяжело дыша. Его лицо было бледным, покрытым испариной, руки дрожали. Узоры под бинтами пульсировали с утроенной силой, напоминая о цене.       Чуя смотрел на свою руку — шрам изменился, стал светлее, ровнее, и странные разводы вокруг исчезли. Кожа выглядела почти здоровой. Потом перевёл взгляд на Дазая. И вдруг, сам не ожидая, шагнул вперёд и ткнулся губами куда-то ему в щёку — вышло неловко, по-детски, но искренне. — Идиот, — прошептал он, утыкаясь лбом ему в плечо, чтобы спрятать пылающее лицо. — Спасибо тебе.       Дазай замер. К нему редко прикасались. Почти никогда. А если прикасались — то с болью, с расчётом. А тут... тут было просто тепло. И уютно. Он медленно, неуверенно поднял руку и погладил Чую по рыжим волосам. — Не за что, — сказал он тихо. — Ты мой друг.       Они сидели на полу, обнявшись, и молчали. За окном шумел город, где-то лаяли собаки, где-то играла музыка. А в маленькой комнате на окраине двое мальчишек держали друг друга за руки и чувствовали, как между ними растёт что-то новое, тёплое, настоящее. — Спасибо, — прошептал Чуя снова. — Ты уже говорил. — Я повторю. Спасибо, что спас меня. Снова. — Ты бы сделал то же самое. — Знал бы ты, как я рад, что встретил тебя.       Дазай повернул голову и посмотрел на него. В его разноцветных глазах было что-то, чего Чуя никогда не видел — нежность. — Я тоже, — сказал он. — Очень рад.

***

Параллельная тренировка. Акутагава и Ацуши

      В то же самое время, в парке, где они обычно тренировались, Акутагава сидел на скамейке и смотрел, как Ацуши пытается создать сложную иллюзию. Получалось уже лучше, чем в прошлый раз, но всё ещё не идеально. — Нет, — терпеливо говорил Акутагава. — Ты слишком много сил тратишь на яркость. Нужно на реалистичность. Свет должен быть естественным, как от солнца или лампы, а не как от прожектора. — Но как? — Ацуши чуть не плакал от расстройства. — У меня не получается! Я стараюсь, правда, но... — Получается. Просто медленно.       Акутагава поднялся, подошёл к Ацуши и встал рядом. Его тёмные глаза смотрели спокойно, уверенно, и от этого взгляда Ацуши всегда становилось немного не по себе, но в хорошем смысле. — Смотри, — Акутагава поднял руку, и земля под его ногами чуть приподнялась, формируя небольшой холмик. — Земля — она терпеливая. Она не торопится. Она ждёт. Твой свет — он должен быть таким же. Не спеши. Просто представь, что ты хочешь показать, и позволь этому случиться.       Ацуши смотрел на него с благоговением. В его фиолетовых глазах горело такое искреннее восхищение, что Акутагаве становилось... тепло. Странно, но тепло. — Вы так красиво говорите о земле, — сказал Ацуши. — Это моя стихия. — Акутагава чуть заметно улыбнулся. — Я чувствую её. Ты должен чувствовать свет. — Я пытаюсь... — Не пытайся. Просто будь. Закрой глаза.       Ацуши послушно закрыл. Акутагава смотрел на него — на белые волосы, чуть растрёпанные ветром, на длинные ресницы, на губы, чуть приоткрытые в сосредоточенности. И вдруг поймал себя на мысли, что этот парень ему... нравится. Не как ученик. Как-то иначе. — Представь свет, — тихо сказал он. — Не яркий, не ослепительный. Просто мягкое, тёплое свечение. Как от свечи в темноте.       Ацуши сосредоточился. Представил. И когда открыл глаза, перед ним висела идеальная иллюзия — маленький светящийся шарик, переливающийся всеми цветами радуги, но мягко, естественно, будто настоящий. — Получилось! — закричал он. — Акутагава-кун, получилось!       Акутагава кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Молодец. — Это вы помогли! — Ацуши сиял. — Спасибо вам огромное! Я без вас бы никогда... — Я просто сказал. Ты сделал сам. — Но без вас я бы не смог! — Ацуши, переполненный эмоциями, схватил его за руку и сжал. — Вы такой... такой... замечательный!       Акутагава замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но внутри что-то странно ёкнуло. Рука Ацуши была тёплой и мягкой, и от неё почему-то хотелось не отстраняться, а наоборот — сжать в ответ. — Пусти, — сказал он вместо этого, но голос прозвучал неожиданно хрипло. — Ой! — Ацуши отдёрнул руку, краснея до корней волос. — Простите, я не хотел... я просто... обрадовался... — Ничего. — Акутагава отвернулся, пряча смущение. — Давай ещё раз. Закрепим. — Да!       И они продолжили тренировку, но Акутагава то и дело ловил себя на том, что смотрит на Ацуши дольше, чем нужно. И думает о том, что этот белобрысый парень с фиолетовыми глазами — самое странное и самое приятное, что случилось с ним за последнее время.       А когда тренировка закончилась и Ацуши, попрощавшись, убежал домой, Акутагава ещё долго сидел на скамейке и смотрел на темнеющее небо. — Вляпался, — сказал он тихо. — И, кажется, серьёзно.       Но на душе у него было тепло.

***

      Где-то в другом конце города, в кабинете с идеально белыми стенами, горела настольная лампа.       Огай Мори сидел в кресле и изучал новые фотографии. На них были итальянцы — те самые, что приходили за Чуей. И Дазай. И Чуя. И момент, когда они обнимались на улице. — Интересно, — пробормотал Мори, останавливаясь на снимке, где Дазай обнимал Чую. — Очень интересно.       Он отложил фотографии и посмотрел в окно, барабаня пальцами по подлокотнику. В его голове уже складывался план — изящный, многоходовый, достойный его гения. Итальянцы получат своего беглеца, он получит благодарность и, возможно, новые связи в преступном мире, а Дазай... Дазай получит урок. О том, что друзья — это роскошь, которую такие, как они, не могут себе позволить.       Идеально.       Он подошёл к телефону, уже набирая номер, когда взгляд его упал на последнюю фотографию в стопке. На ней Чуя и Дазай сидели в лапшичной, склонившись над мисками. Дазай улыбался. Не той кривой, ядовитой усмешкой, которую Мори знал так хорошо, а настоящей, тёплой улыбкой. Чуя смеялся, запрокинув голову, и в этом смехе было столько жизни, столько свободы...       Мори замер.       Он смотрел на эту фотографию долго. Очень долго. И вдруг понял, что набирает номер не итальянцев, а совершенно другой. — Алло? — раздалось в трубке после второго гудка. Голос был сонным, недовольным. — Кто это? — Это Мори. — Какой ещё Мори? Три часа ночи! — Огай Мори. Директор медицинского крыла школы магии. У меня есть для вас информация. — О чём? — О том мальчике, которого вы ищете. Накахара Чуя. В трубке повисла тишина. Потом голос стал собраннее, жёстче. — Говори. — Он живёт в Йокогаме. Учится в нашей школе. И у него появился защитник. Мой сын. — Твой сын? — В голосе послышалось удивление. — И ты готов сдать собственного сына? — Я готов заключить сделку, — Мори улыбнулся в трубку своей самой тёплой улыбкой. — Вы получаете мальчика. Я получаю... — Пошёл ты, — перебили его.       Мори замер. — Что? — Я сказал — пошёл ты, — повторил голос. Теперь в нём отчётливо слышался акцент, но слова были предельно ясны. — Думаешь, мы не знаем, кто ты такой, Огай Мори? Думаешь, мы не слышали про твои «эксперименты»? Про твои «методы»? — Я не понимаю... — Ты всё понимаешь. — Голос стал жёстким, как лезвие. — Мы, может, и мафия, но детей не трогаем. И на сделки с такими, как ты, не идём. Накахару мы заберём сами. Когда придёт время. И без твоей помощи. А если сунешься — получишь пулю. Лично от меня. Всё понял?       Мори молчал. Впервые за долгое время он не находил слов. — И ещё, — добавил голос перед тем, как бросить трубку. — Сын у тебя хороший. Жаль, что отец — мразь.       Гудки.       Мори стоял с трубкой в руке и смотрел на неё, не веря. Его — Огая Мори, одного из самых влиятельных людей в городе, человека, перед которым трепетали даже взрослые маги, — послали. Послали так просто, так грубо, так... по-человечески.       Он медленно опустил трубку на рычаг. Повернулся к окну. — Что ж, — сказал он тихо. — Значит, будем действовать иначе.       Но в его голосе впервые не было уверенности.       За окном мерцали огни Йокогамы. Где-то в маленькой комнате на окраине двое мальчишек спали в обнимку, чувствуя тепло друг друга. Им было хорошо. Им было спокойно. Им было...       Вместе.       А Огай Мори стоял у окна и смотрел на город. И впервые за долгое время он чувствовал что-то, похожее на... страх? Нет. На неуверенность. На то, что его идеальный план дал трещину. — Посмотрим, — прошептал он. — Посмотрим, кто кого.       Но эхо его слов растворилось в пустом кабинете, не найдя отклика.