Чуя Накахара — ты мой маяк

      Их ждали в классе. Учитель Ито стоял у доски с таким видом, будто собирался объявить войну. В руках он держал стопку бумаг, и вид у него был ещё более мрачный, чем обычно — а обычно он выглядел так, будто только что узнал о конце света и забыл купить молоко. — Слушайте все! — рявкнул он, когда ученики расселись. — Важное объявление по турниру.       Класс затих. Даже Чуя, который только что пытался доесть рисовый колобок незаметно от учителя, замер с набитым ртом. Рисовое зернышко прилипло к уголку его губ, и Дазай, сидевший впереди, почувствовал острое желание обернуться и смахнуть его. Но сдержался. Пока. — Первый этап — через неделю. — Ито обвёл класс тяжёлым взглядом. — Полоса препятствий. Команды будут проходить её на время. — А соперники? — спросил кто-то с задней парты. — Соперников на этом этапе нет. Только время. — Ито сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Мешать друг другу запрещено правилами. Ваша задача — показать лучший результат. Никаких грязных игр, никаких помех. Только чистое прохождение. — А если кто-то попытается? — Дисквалификация. Мгновенная и без права обжалования. — Ито постучал указкой по столу, и звук получился таким же жёстким, как его голос. — Мы не потерпим грязи на турнире. Магия — это искусство, а не подлость.       По классу прокатился одобрительный гул. Даже те, кто не отличался спортивным духом, понимали — так честнее. — Двадцать лучших пар проходят во второй этап, — продолжил Ито, поправляя очки. — Это значит, что расслабляться нельзя ни на секунду. Одна ошибка — и вы вылетаете. — А второй этап? — спросил Чуя, забыв про рис и подавшись вперёд. Его колено упёрлось в спину стула Дазая, и через ткань формы Дазай чувствовал это тепло — такое знакомое, такое родное. — Бои. — Ито постучал указкой по столу для убедительности. — Прямые столкновения. Одна пара против другой. Победитель проходит дальше. Проигравший вылетает. Всё просто. Всё честно. Всё больно.       По классу прокатился гул. Кто-то обрадовался, кто-то испугался, кто-то задумался, прикидывая шансы. Ацуши, сидевший через три парты, побледнел и схватился за руку Акутагавы. Тот не отдёрнул. — И ещё, — добавил Ито, и в его голосе появились таинственные нотки. Он даже прищурился, как старый лис, почуявший добычу. — В этом году будет особый приз для победителей. Что именно — пока секрет. Но говорят… — он сделал паузу, обводя взглядом притихший класс, — …очень ценный. — Ценный? — Чуя оживился, чуть не подавившись рисом. — Это как? — Сказал же — секрет. — Ито фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ваше дело — победить. А там увидите. Может, освобождение от всех экзаменов. Может, доступ к закрытой библиотеке. Может, что-то ещё. — Он многозначительно поднял палец. — В прошлом году победители получили артефакт, усиливающий магию. В позапрошлом — поездку в Европу. Так что не расслабляйтесь. Дышите ровно, тренируйтесь до кровавого пота и, ради всего святого, не сломайте друг друга до турнира.

***

      Когда урок закончился, Чуя подскочил к Дазаю, едва не сбив по пути стул, и привычно схватил его за руку — но вместо того, чтобы отпустить, задержал ладонь в своей. Пальцы переплелись сами собой, будто так и должно быть. Будто всегда было. — Слышал? — выпалил Чуя, сияя так ярко, что, казалось, мог бы зажечь лампочку. — Особый приз! Надо выиграть!       Дазай посмотрел на их переплетённые пальцы, потом на Чую. Тот делал вид, что ничего особенного не происходит, но уши предательски горели — ярко-розовые, почти прозрачные на просвет. Дазай почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбку. — Ты всегда хочешь выиграть, — заметил он, но руку не убрал. Наоборот — чуть сжал пальцы в ответ, большим пальцем погладив костяшки Чуи. Тот вздрогнул, но руку не отдёрнул. — Ну да. А тут ещё и приз! — Чуя сиял, и это сияние ничуть не померкло от того, что они стояли посреди класса, держась за руки. Вокруг уже собирались ученики, кто-то пялился, кто-то делал вид, что не замечает, но Чуе было плевать. Абсолютно. — Представляешь, что это может быть? — Деньги. Артефакты. Освобождение от экзаменов. — Дазай пожал плечами, но в его глазах плясали смешинки. — Вариантов много. — А вдруг что-то крутое? — Чуя мечтательно закатил глаза, рисуя в воздухе невидимые картины свободной рукой. — Типа… ну… не знаю. Вечный огонь? — Вечный огонь не существует. — А вдруг? — Не существует, — терпеливо повторил Дазай, но голос его звучал мягко, почти нежно. — Я проверял.       Чуя посмотрел на него с уважением и лёгким ужасом. Глаза его стали круглыми, как у совёнка. — Ты даже это проверял? — В библиотеке отца есть много книг. И несколько древних свитков, которые утверждают обратное. Но все они оказались подделками. — Дазай говорил спокойно, но в его голосе слышалась тень той старой боли — поисков чего-то настоящего в мире, где всё было ложью.       Чуя почувствовал это. Он всегда чувствовал. — Ну ты даёшь, Дазай, — Он легонько сжал его руку, передавая тепло — своё, живое, настоящее. — Ладно, не вечный, так другой. Главное — выиграть! Мы же команда! — Мы — команда, — согласился Дазай, и в его голосе было столько тепла, что Чуя на мгновение забыл, как дышать. — И не только команда, — шепнул Чуя, наклонившись ближе. Так, чтобы слышал только Дазай. — И не только, — эхом отозвался тот.       Их пальцы переплелись ещё крепче.

***

      Они вышли в коридор, где их уже ждали Акутагава и Ацуши. Ацуши стоял, переминаясь с ноги на ногу, и теребил край своей формы — явно нервничал. Его белые волосы сегодня особенно непослушно торчали в разные стороны, создавая вокруг головы подобие одуванчика. Акутагава, как обычно, был невозмутим, но стоял чуть ближе к Ацуши, чем требовалось. Их плечи почти касались. — Слышали новость? — спросил Ацуши, сияя той самой наивной улыбкой, от которой у Акутагавы каждый раз странно ёкало в груди. — Турнир начинается! — Слышали, — кивнул Чуя. — Мы готовы! — Я не уверен, — Ацуши замялся, и его улыбка погасла, сменившись знакомым выражением неуверенности. — Я ещё так мало умею… Если я подведу команду? Если из-за меня мы проиграем? Если… — Не подведёшь, — перебил Акутагава. Голос его звучал твёрдо, как скала, но в нём слышалась та редкая мягкость, которую он позволял себе только рядом с Ацуши. — У нас есть неделя. — Неделя! — Ацуши испугался, глаза его стали ещё больше, заполняя пол-лица. — Это же так мало! Я не успею! Я никогда не успеваю! Я… — Достаточно, — снова перебил Акутагава, и на этот раз в его голосе появились стальные нотки. Не жёсткие — уверенные. Такие, от которых хотелось верить. — Если тренироваться каждый день. С утра до вечера. Без выходных. — Без выходных? — Ацуши побледнел так, что стал одного цвета со своими волосами. — Ты же хочешь победить? — Хочу… — голос Ацуши дрожал, но в глазах уже загорался знакомый огонёк. Тот самый, который Акутагава заметил в нём с самого начала — огонёк упрямства, спрятанный под слоями неуверенности. — Тогда будешь тренироваться.       Ацуши посмотрел на него с надеждой и ужасом одновременно. С надеждой — потому что Акутагава верил в него. С ужасом — потому что Акутагава не шутил про тренировки. — Вы будете меня тренировать? — спросил он тихо, будто боялся, что ответ будет «нет». — Буду.       Ацуши просиял так, будто ему подарили луну с неба. Он чуть не бросился Акутагаве на шею, но вовремя остановился и просто поклонился, чуть не стукнувшись головой о колено Акутагавы. — Спасибо! Я очень постараюсь! Я не подведу! Я буду самым лучшим! — Знаю, — тихо ответил Акутагава, и в его голосе было столько тепла, что Ацуши, выпрямившись, посмотрел на него с таким выражением, будто только что увидел впервые.       Чуя переглянулся с Дазаем. В их взглядах читалось одно и то же, но теперь в этом «одном и том же» было что-то новое — общее знание, общая тайна, общее тепло. — Кажется, у Акутагавы не просто проблемы, — тихо сказал Чуя, прижимаясь плечом к Дазаю. Он чувствовал тепло его тела даже через форму, и это было самое лучшее чувство на свете. — А большие проблемы, — закончил Дазай, чуть наклоняя голову, чтобы коснуться виском рыжей макушки. Волосы Чуи пахли шампунем, потом от тренировки и чем-то ещё — тем неуловимым «просто Чуей», от чего у Дазая каждый раз замирало сердце. — Размером с Ацуши, если точнее. — Мы такие же? — Такие же.       Чуя улыбнулся и легонько толкнул его бедром. Толчок вышел нежным, почти ласковым. — Идиот. — Твой идиот. — Ага. — Чуя потянул его дальше по коридору, и в этом «ага» слышалось столько счастья, сколько не вместила бы вся Йокогама. — Пошли, Осаму. Нас ждут великие дела. — И тренировки, — добавил Дазай. — И тренировки, — согласился Чуя. — Но сначала — великие дела. Я есть хочу.

***

      В зале они собрались вчетвером сразу после уроков. Дазай принёс блокнот с планом, исписанный мелким аккуратным почерком — там были расписаны не только комбинации, но и время на отдых, и даже рекомендации по питанию. Блокнот был потрёпанный, в тёмной обложке, с загнутыми уголками страниц — Дазай носил его с собой повсюду.       Чуя принёс энергию и энтузиазм, которые расплескивались через край. Он метался по залу, разминаясь, подпрыгивая на месте, размахивая руками — будто не мог удержать всю эту энергию внутри.       Акутагава принёс спокойствие и твёрдость скалы. Он стоял у стены, наблюдая, и в его тёмных глазах читалось одобрение.       Ацуши принёс желание научиться и огромные фиолетовые глаза, в которых читалась решимость. И страх. И надежда. И всё сразу. — Значит так, — начал Дазай, раскрывая блокнот на первой странице. — У нас неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Если вычесть сон, еду и школу — около пятидесяти часов чистого времени. — Ты даже это посчитал? — восхитился Чуя, заглядывая через плечо. Его дыхание коснулось щеки Дазая, и тот на секунду замер, наслаждаясь этим мгновением. — Я всегда всё считаю. — Жуть. — Зато эффективно.       Дазай разложил на полу листы с схемами — он нарисовал их ночью, когда не мог уснуть после разговора с отцом. Листы были исчерчены стрелками, пометками, вариантами действий. Целая тактическая карта. — За это время мы должны отработать базовые комбинации и подготовиться к полосе препятствий. Я проанализировал прошлые турниры и выделил основные типы препятствий. — А как она выглядит? — спросил Ацуши, с благоговением разглядывая схемы. Его палец осторожно коснулся одного из рисунков, будто он боялся испортить магию. — Никто не знает. Каждый год по-разному. Но обычно там есть препятствия для всех стихий. — Дазай ткнул пальцем в один из рисунков. — В прошлом году была стена, которую нужно было преодолеть магам земли. Бассейн с ледяной водой — для магов огня. Лабиринт из зеркал — для магов света… то есть для тебя, Ацуши. И так далее. — Для меня? — Ацуши побледнел. — Лабиринт из зеркал? Но я… я же ещё… — Справишься, — перебил Акутагава. Голос его звучал так уверенно, что Ацуши на мгновение забыл о страхе. — Значит, нам нужно быть готовыми ко всему, — подвёл итог Чуя, хлопая Ацуши по плечу. Тот чуть не упал, но удержался и даже улыбнулся. — Именно.       Они начали с разминки. Дазай показывал упражнения — плавные, тягучие, как вода. Его тело двигалось в каком-то своём ритме, текучем и завораживающем. Чуя пытался повторить, но получалось у него криво и смешно — огонь не умел течь, огонь умел гореть. — У тебя локти, — заметил Дазай, подходя ближе. — Расслабь. Вот так.       Он коснулся локтей Чуи, поправляя положение. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Чуя почувствовал, как по всему телу пробежала дрожь. Он поднял глаза и встретился с тёплым взглядом Дазая. — Понял, — сказал Чуя, хотя ничего не понял. Кроме одного: он готов делать это упражнение вечность, лишь бы Дазай вот так стоял рядом и касался его.       Акутагава двигался экономно, точно, без лишних движений. Каждое его действие было выверено до миллиметра — земля не терпит суеты. Ацуши старался изо всех сил, то и дело сбиваясь и краснея. — Не торопись, — говорил ему Акутагава, поправляя положение рук. Его пальцы касались запястий Ацуши — осторожно, будто тот был сделан из стекла. — Чувствуй своё тело. Оно знает, как двигаться. Ты просто мешаешь ему думать. — Я стараюсь, — выдыхал Ацуши, чувствуя, как от этих прикосновений по коже бегут мурашки. — Старание — это хорошо. Но иногда нужно просто позволить себе двигаться. Довериться себе.       Ацуши посмотрел на него с благодарностью. В его глазах читалось что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Что-то большое и тёплое.

***

      После разминки перешли к отработке комбинаций.       Дазай и Чуя работали над своей связкой «огонь-вода-пар». Чуя создавал огненный барьер, Дазай насыщал воздух водой, превращая его в плотную дымку. Потом Чуя повышал температуру, и дымка становилась обжигающим паром, который мог дезориентировать противника. — Хорошо, — сказал Дазай после пятой попытки. — Но ты слишком быстро повышаешь температуру. Пар должен быть горячим, но не убийственным. Мы не хотим никого покалечить. — А если противник сильный? — Чуя вытер пот со лба, размазывая по лицу грязь. На щеке осталась тёмная полоса. — Тогда будем импровизировать. — Дазай шагнул ближе и осторожно вытер пятно с его щеки большим пальцем. Движение было таким естественным, таким интимным, что Чуя замер. — Спасибо, — прошептал он. — Пожалуйста, — так же тихо ответил Дазай.       Чуя, воспользовавшись моментом, когда Акутагава с Ацуши отвернулись, быстро чмокнул Дазая в щёку. Губы коснулись тёплой кожи — всего на секунду, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. — За удачную попытку, — шепнул он и тут же отскочил, делая вид, что поправляет форму. Но уши горели огнём — ярче любого пламени.       Дазай моргнул. Потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, которую Чуя видел только для себя. — Я запишу это в блокнот, — сказал он. — «Поощрительные меры повышают эффективность тренировок». — Осаму! — Чуя покраснел до корней волос. — Не смей! — Уже записал. Мысленно. — Ты невыносим. — Зато ты меня любишь. — Дазай сказал это спокойно, как факт, но в его глазах было столько нежности, что у Чуя перехватило дыхание. — Вот за это и люблю, что невыносимый. — Чуя шагнул ближе, на секунду прижался всем телом — быстро, но крепко — и снова отступил. Как язычок пламени, который лизнул лёд и отпрянул.       Они переглянулись, и в этом взгляде было столько тепла, что даже Акутагава, занятый своим учеником, почувствовал что-то и обернулся. — Вы работаете или флиртуете? — спросил он ровно, но в уголках его губ дрогнула усмешка. — И то, и другое! — Чуя ничуть не смутился. — Многозадачность!       Акутагава посмотрел на Дазая. Дазай пожал плечами с видом «что поделать, сам выбрал». Акутагава вздохнул и вернулся к Ацуши.

***

      Акутагава тем временем учил Ацуши чувствовать свет.       Магов света в Японии, да и мире вообще, было так мало, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ацуши был единственным в школе — редкий, почти легендарный дар, которым восхищались и которого боялись одновременно. Но сам Ацуши не чувствовал себя особенным — только неуверенным и слабым. — Не торопись, — говорил Акутагава, глядя, как Ацуши пытается создать иллюзию. Получалось у него пока не очень — свет вспыхивал и гас, формы расплывались, цвета смешивались в кашу. — Свет — он быстрый, но ему нужно время, чтобы сформироваться. Как растению, чтобы вырасти. — Но как? — Ацуши расстроенно опустил руки. Свет погас, оставив после себя только слабое свечение в глазах. — У меня опять не получается! Я никогда не научусь! Я… — Получается. — Акутагава подошёл ближе. — Просто медленно.       Он встал за спиной Ацуши, осторожно положил руки ему на плечи. Ацуши вздрогнул, замер, но не отстранился. Наоборот — чуть заметно откинулся назад, прижимаясь к этой твёрдой, надёжной груди. — Закрой глаза, — тихо сказал Акутагава. Его голос звучал низко, почти гипнотически. — Представь свет. Не яркий, не слепящий. Тёплый. Как солнце утром, когда оно только поднимается над горизонтом. Как лампа в тёмной комнате, когда ты просыпаешься ночью и боишься. Как светлячки в летнюю ночь — маленькие, тёплые, живые.       Ацуши послушно закрыл глаза. Он чувствовал тепло рук Акутагавы на своих плечах, чувствовал его дыхание рядом — ровное, спокойное, успокаивающее. И это почему-то помогало. Мир вокруг исчез, остались только этот голос и это тепло. — А теперь открой, — сказал Акутагава. — И позволь свету выйти.       Ацуши открыл глаза.       Перед ним висела идеальная иллюзия — светящийся шар, мягкий, тёплый, переливающийся золотом и серебром. Он пульсировал в такт сердцу Ацуши, жил своей жизнью, но слушался его. Он был прекрасен. — Получилось! — закричал Ацуши. — Акутагава-кун, получилось! — Я видел, — в голосе Акутагавы было удовлетворение. И что-то ещё — тёплое, почти нежное.       Ацуши обернулся и, не думая, обнял его. Врезался в него всем телом, прижимаясь так крепко, будто боялся, что Акутагава исчезнет. — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — бормотал он куда-то в грудь Акутагавы, и слёзы текли по его щекам — слёзы радости, облегчения, благодарности.       Акутагава замер, как статуя. Его лицо не изменилось, но уши предательски покраснели — ярко, до самого кончика. Руки застыли в воздухе, не зная, куда их деть. — Пусти, — сказал он через секунду. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Ой! — Ацуши отдёрнулся, краснея до корней волос. — Простите, я не хотел… я просто… обрадовался… — Ничего, — Акутагава опустил руки и… и чуть заметно погладил Ацуши по плечу. Одно короткое движение, которое могло бы значить всё что угодно — или ничего.       Они стояли и смотрели друг на друга. В глазах Ацуши было смущение и благодарность. В глазах Акутагавы — что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Что-то большое и тёплое, что росло внутри с каждым днём. — Эй, вы там! — крикнул Чуя с другого конца зала. — Идите сюда! Будем пробовать командную комбинацию!       Ацуши и Акутагава поспешно отвернулись друг от друга и направились к остальным. Но лёгкая краснота на щеках Акутагавы не проходила ещё долго. А Ацуши улыбался так, будто ему только что подарили весь мир.

***

      Они встали в круг. Дазай, Чуя, Акутагава, Ацуши — четыре мага, четыре стихии. Вода, огонь, земля и редчайший свет. — Итак, — начал Дазай, раскрывая блокнот на новой странице. — Мы должны отработать комбинацию, которая задействует всех нас одновременно. Если мы сможем работать синхронно, нас никто не остановит. — Звучит красиво, — заметил Чуя. — А на деле? — На деле — сложно. Но попробуем.       Он разложил схему на полу. Лист был испещрён стрелками, пометками, временными отрезками. — Ацуши создаёт световую иллюзию — например, ослепляющую вспышку или ложную цель. Это наша главная уникальность — магов света так мало, что противник просто не будет готов к таким атакам. Акутагава в это время поднимает землю, создавая укрытие или ловушку. Чуя прикрывает нас огнём, а я — водой. Если всё получится, мы создадим непроницаемый круг. — А атаковать? — спросил Чуя. — Атаковать будем по ситуации. Главное — защита. Если мы не пропустим удар, победа за нами.       Они попробовали.       Первый раз провалился с треском — Ацуши создал вспышку, но слишком яркую, и все на секунду ослепли, включая его самого. Акутагава, не видя ничего, поднял землю не там, где надо, и Чуя чуть не упал в яму. — Простите! — закричал Ацуши, когда зрение вернулось. — Я не хотел! Я случайно! — Нормально, — Чуя отряхнулся, смеясь. — Первый блин комом. Или ямой. Или ослепительной вспышкой.       Второй раз — лучше. Ацуши научился регулировать яркость, Акутагава — чувствовать, куда именно поднимать землю. Но синхронности не было — они всё делали вразнобой, каждый в своём темпе. — Давайте ещё раз, — сказал Дазай. — И слушайте друг друга. Не только глазами — магией. Чувствуйте, что делают остальные. Дышите в одном ритме. — В одном ритме? — переспросил Ацуши. — А как? — Попробуй подстроиться под Акутагаву, — посоветовал Дазай. — Земля медленная, но устойчивая. Твой свет быстрый, но ему нужна опора. Почувствуй его ритм.       Ацуши посмотрел на Акутагаву. Тот кивнул — чуть заметно, подбадривающе.       К пятому разу начало получаться.       Ацуши создал мягкую, рассеянную вспышку — достаточно, чтобы ослепить противника, но не своих. Акутагава поднял земляной вал точно в нужный момент. Чуя выдохнул огонь, создавая защитный круг. Дазай наполнил воздух влагой, чтобы огонь не вышел из-под контроля. — Получилось! — закричал Ацуши, подпрыгивая на месте. — У нас получилось! — Тише, — одёрнул его Акутагава, но в его голосе не было строгости. Только тепло.       Они стояли в центре своего творения — земляного вала, оплетённого огнём и водой, с световым куполом сверху — и улыбались. Все четверо. Даже Акутагава чуть заметно улыбался — той редкой улыбкой, которую видели только самые близкие. — Мы сможем, — сказал Чуя. — Мы точно сможем. — До турнира ещё шесть дней, — заметил Дазай. — Но прогресс есть. — Ты всегда такой оптимист? — фыркнул Чуя, толкая его плечом. — Я реалист. — Реалист, который только что улыбался.       Дазай посмотрел на него. В его разноцветных глазах было столько тепла, что Чуя на мгновение забыл, где находится. — С тобой это случается, — тихо сказал Дазай. — Часто.       Чуя покраснел и отвернулся, пряча улыбку. Но руку Дазая не отпустил.

***

      После тренировки они снова пошли к дяде Хидэо. Теперь уже вчетвером.       Хидэо, увидев такую компанию, только крякнул и молча поставил на стол четыре огромные миски с раменом. Пар поднимался столбами, запах стоял такой, что у Ацуши потекли слюнки. — Ешьте, — сказал он. — Молодые, расти надо. — Спасибо, дядя Хидэо! — Чуя уже вовсю работал палочками, умудряясь одновременно хлебать бульон и не обжечься. Лапша свисала с его палочек, бульон капал на стол, но ему было всё равно.       Ацуши смотрел на свою миску с благоговением. — Как вкусно пахнет… — Ешь давай, — Чуя подтолкнул его локтем. — Не стесняйся. Дядя Хидэо обижается, когда едят медленно. — Правда? — Ацуши испуганно посмотрел на повара. — Вру, — усмехнулся Хидэо из-за стойки. — Но есть быстро полезно. Суп остывает.       Ацуши попробовал и замер. Глаза его расширились, на лице появилось выражение чистого, детского счастья. — Это… это невероятно! — А то! — Чуя гордо улыбнулся, будто сам сварил этот суп. — Дядя Хидэо лучший повар в Йокогаме! — Лучший в Японии, — поправил Хидэо из-за стойки. — Но скромность не позволяет мне об этом говорить вслух.       Все рассмеялись. Даже Акутагава чуть заметно улыбнулся — той редкой улыбкой, которую видели только самые близкие. И эта улыбка, увиденная Ацуши, заставила его сердце биться чаще. — Знаете, — сказал Ацуши, отложив палочки и глядя на них с какой-то новой, тёплой улыбкой. — Я никогда не думал, что у меня будут друзья. — Почему? — спросил Чуя, переставая жевать. — В приюте меня боялись. Из-за дара. Говорили, что я странный. Что от меня одни проблемы. — Ацуши говорил тихо, но в его голосе не было горечи. Только удивление. — Я привык, что люди сторонятся меня. — А здесь? — А здесь… — Ацуши обвёл взглядом их троих. Дазай — спокойный, загадочный, с разноцветными глазами, в которых таилась бездна, но сейчас они смотрели на него с теплом. Чуя — яркий, живой, огненный, с улыбкой, которая освещала всё вокруг, даже в этой тёмной лапшичной. Акутагава — тёмный, молчаливый, но такой надёжный, что рядом с ним хотелось закрыть глаза и просто дышать. — Здесь я чувствую, что нужен.       Чуя посмотрел на Дазая. Дазай посмотрел на Акутагаву. Акутагава посмотрел на Ацуши. — Ты нужен, — просто сказал Акутагава. — Не сомневайся.       Ацуши просиял так, будто ему подарили весь мир. — Спасибо, — тихо сказал он. — Всем спасибо.       Они ели молча, но это было хорошее молчание. Тёплое. Домашнее. Такое, какое бывает только между самыми близкими людьми.       Под столом рука Чуи нашла руку Дазая. Пальцы переплелись, и никто из них не сказал ни слова. Просто сидели, ели рамен и держались за руки.       И этого было достаточно.

***

      Когда они вышли из лапшичной, уже совсем стемнело. Фонари горели тускло, отбрасывая на тротуар длинные тени, но звёзды на небе сияли ярко — так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. — Проводите нас? — спросил Чуя у Акутагавы и Ацуши. — Конечно, — кивнул Акутагава.       Они разделились у перекрёстка. Акутагава с Ацуши пошли в одну сторону, Дазай с Чуей — в другую.       Как только они остались одни, Чуя взял Дазая за руку. Просто так. Потому что мог. Потому что хотел. Потому что рука Дазая в его руке была самым правильным чувством на свете. — Знаешь, — сказал Чуя, глядя себе под ноги. — Я рад, что встретил тебя.       Дазай остановился. Посмотрел на Чую. В темноте его разноцветные глаза светились странно, почти неестественно — один отражал свет фонаря, другой тонул в тени, создавая завораживающий эффект. — Я тоже, — сказал он тихо. — Очень рад.       Они стояли под фонарём, держась за руки, и между ними было то самое чувство — тёплое, большое, важное. Чуя шагнул ближе и обнял Дазая.       Не как друг. Как того, кого любишь.       Дазай обнял в ответ, уткнувшись носом в рыжие волосы. Они пахли шампунем, дымом от тренировки, раменом от дяди Хидэо и чем-то ещё — тем неуловимым «просто Чуей», что делало этот запах самым родным на свете. — Всё будет хорошо, — прошептал Чуя. — Обещаю. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Чуя отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде была такая уверенность, такая сила, что Дазай на мгновение забыл обо всех своих страхах. — Потому что мы вместе. Потому что я люблю тебя, Осаму. Потому что ты — моё сердце, моё дыхание, моя жизнь. И пока ты рядом, всё будет хорошо. Я сделаю так, чтобы было хорошо. Слышишь?       Дазай смотрел на него, и в его глазах было столько нежности, сколько не вместил бы весь мир. — Слышу, — ответил он. — Я люблю тебя, Чуя. И это — единственное, что мне нужно знать. — Тогда знай. — Чуя улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, от которой у Дазая каждый раз перехватывало дыхание. — Всегда знай.       Они пошли дальше, держась за руки, и ночь вокруг уже не казалась такой тёмной. Фонари светили ярче, звёзды сияли ближе, и даже ветер, казалось, стих, уважая их тихое счастье.

***

      Чуя лежал на кровати, Дазай — рядом. Они просто лежали, глядя в потолок, и молчали. Хорошее молчание. Тёплое.       Кровать была маленькой, но это даже лучше — можно прижаться друг к другу, чувствовать тепло, слушать дыхание. — Не спится? — спросил Дазай. — Неа. — Чуя вздохнул и перевернулся на бок, чтобы видеть его. В темноте лицо Дазая было едва различимо, но Чуя знал каждую его черту наизусть. — Думаю. — О чём? — Обо всём. Об итальянцах. О турнире. О нас.       Дазай повернул голову, встретился с ним взглядом. — О нас? — Ну да. — Чуя улыбнулся. — Ты странный. — Знаю. — И замкнутый. — И это знаю. — И ты мой.       Дазай замер. Потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, которую Чуя видел только для себя. — Да, — сказал он. — Твой. — И я твой, — добавил Чуя, будто закрепляя договорённость. — Навсегда. — Навсегда, — эхом повторил Дазай.       Чуя придвинулся ближе, положил голову ему на грудь. Сердце Дазая билось ровно, успокаивающе. Чуя слушал этот ритм и чувствовал, как уходит всё напряжение дня. — Знаешь, — прошептал он. — Я никогда не думал, что буду вот так… с кем-то. Что смогу доверять. Что смогу любить. — Я тоже, — тихо ответил Дазай, гладя его по волосам. Пальцы путались в рыжих прядях, распутывали узелки, гладили. — Я думал, что моя судьба — быть одному. Что любовь не для меня. — А теперь? — А теперь… — Дазай помолчал, подбирая слова. — Теперь я знаю, что ошибался. Что всё это время я просто ждал тебя.       Чуя поднял голову, посмотрел на него. В темноте глаза Дазая светились — мягко, тепло, почти волшебно. — Осаму, — прошептал он. — Ты… ты самое лучшее, что было в моей жизни. — Чуя… — Нет, дай скажу. — Чуя приложил палец к его губам. — Я через многое прошёл. Через боль, через страх, через тьму. Я думал, что во мне ничего не осталось. Ничего хорошего. А потом появился ты. И оказалось, что осталось. Всё осталось. Просто ждало тебя.       Дазай смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы — не от грусти, от переполнявшей нежности. — Я люблю тебя, Чуя, — сказал он. — Так сильно, что иногда страшно. — Не бойся. — Чуя поцеловал его — легко, в уголок губ. — Я рядом. Всегда.       А потом узоры под бинтами Дазая вспыхнули болью.       Он даже не успел понять, что случилось — просто в один момент всё было хорошо, а в следующий его тело пронзила такая острая, невыносимая боль, что он не смог сдержать стона. Всё внутри горело, рвалось, пульсировало.       Дазай дёрнулся, и Чуя понял: что-то не так. Не потому что Дазай закричал — он вообще не издал ни звука. Просто его лицо стало белым, как мел, а глаза расширились от боли, зрачки сузились в точки.       Чуя не стал паниковать. Паника убивает — он усвоил это давно, в другой жизни. Он сел, прижал пальцы к его шее — пульс есть, но слабый, нитевидный. Проверил дыхание — есть, но поверхностное, прерывистое. Оглядел бинты — под ними пульсировало, горело, ткань начала темнеть от проступающей крови. — Магия крови? — спросил он спокойно, хотя внутри всё сжималось от ужаса.       Дазай кивнул — едва заметно, одними ресницами. — Что делать? — Ничего… — выдохнул Дазай. — Само… пройдёт. — Врёшь, — спокойно сказал Чуя. — Когда ты врёшь, у тебя глаз дёргается. Левый.       Дазай попытался усмехнуться — не вышло. Только болезненная гримаса.       Чуя секунду подумал. В аптечку не полезет — это не лечится таблетками. Воду не даст — не поможет, это внутри, в крови, в самих узорах. Остаётся только одно. То, что сработало в прошлый раз. То, что он сделал тогда, не думая, просто повинуясь инстинкту.       Он лёг рядом, прижался всем телом, обхватил Дазая руками и ногами, как одеялом. Кожа к коже, сердце к сердцу. — Что ты… — прошептал Дазай, пытаясь отстраниться — сил не было. — Тихо. — Чуя прижался щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. Слишком быстро, слишком неровно. — Я здесь. Ты чувствуешь меня? Весь я. Моё тепло. Моё дыхание. Моё сердце.       Дазай молчал, но Чуя чувствовал, как его тело начинает расслабляться — чуть-чуть, едва заметно. Боль не уходила, она всё ещё пульсировала, жгла, разрывала изнутри. Но сквозь неё, как сквозь толщу воды, пробивалось что-то другое. Тёплое. Живое. Чуя. — Сосредоточься на мне, — продолжал Чуя, гладя его по спине — медленно, ритмично, успокаивающе. — Не на боли. На мне. Чувствуешь, как я дышу? Дыши со мной. Вместе. Вдох. Выдох.       Он дышал ровно, глубоко, задавая ритм. И Дазай, сам того не замечая, начал подстраиваться. Вдох — вместе с Чуей. Выдох — вместе с Чуей. Сердце билось всё ровнее, дыхание выравнивалось, боль переставала быть всепоглощающей. — Молодец, — шептал Чуя. — Хороший мой. Ещё немного. Я здесь. Я никуда не уйду.       Неизвестно, сколько они так лежали — минуты, часы, вечность. Но когда боль наконец начала отступать, Дазай почувствовал, как Чуя поднимает голову. Как смотрит на него — в упор, не отрываясь. В его глазах не было слёз — только сосредоточенность и что-то ещё. Что-то огромное, горячее, живое.       А потом Чуя поцеловал его.       Медленно. Осторожно. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою любовь. Всю свою благодарность. Всё.       Дазай замер. А потом ответил.       Слабо, почти невесомо — сил почти не осталось. Но ответил. Потому что не мог иначе. Потому что губы Чуи на его губах были самым правильным чувством на свете.       Когда они отстранились, Чуя выдохнул — долго, с облегчением. Посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. Той самой солнечной улыбкой, ради которой хотелось жить. — Сработало, — сказал он тихо. — Опять. — Что сработало? — Не знаю. — Чуя провёл пальцем по его щеке, стирая выступившую испарину. — Может, магия. Может, просто любовь. Какая разница?       Дазай смотрел на него — на этого рыжего, невыносимого, невозможного человека, который только что вытащил его из бездны. Не магией — просто присутствием. Просто любовью. — Чуя, — прошептал он. — Что? — Ты… ты не представляешь, как ты мне нужен. — Представляю. — Чуя усмехнулся, но в глазах его была такая нежность, что у Дазая перехватило дыхание. — Потому что ты мне нужен так же. А теперь — спи. Я рядом. — Останешься? — Я уже здесь, Осаму.       Дазай замер.       Осаму.       Не Дазай. Не «бинтованный». Не «Кровавый принц». Просто Осаму. Его имя. То, которое почти никто не произносил. То, которое стало чужим за годы жизни в особняке отца. То, которое Чуя только что вернул ему — просто так, легко, естественно. — Что? — Чуя заметил его замешательство. — Не нравится? — Нравится, — Осаму улыбнулся — устало, но тепло. — Очень нравится. Просто… никто не называет меня так. — А я буду. — Чуя прижался к нему, укладывая голову ему на грудь. — Если ты не против. — Я не против. — Хорошо. — Чуя вздохнул, расслабляясь. — Тогда спи, Осаму. Я посторожу.       Осаму обнял его свободной рукой — той, что болела меньше. Прижал к себе, чувствуя, как тепло разливается по телу. Узоры всё ещё пульсировали, но теперь это была просто боль. Фоновая. Терпимая. Неважная. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За всё, — Осаму поцеловал его в макушку. — За то, что ты есть.       Чуя улыбнулся в темноте. — Всегда пожалуйста, Осаму.       Они заснули так — обнявшись, переплетясь, став одним целым. И впервые за долгое время никому из них не снились кошмары.       Только тепло. Только свет. Только любовь.