Чуя Накахара — ты мой маяк

      Особняк встретил Дазая тишиной. Мёртвой, давящей тишиной, которая всегда царила в этом доме. Ни звука, ни движения, ни намёка на жизнь. Только холодный свет луны, пробивающийся сквозь высокие окна, и собственные шаги, эхом разносившиеся по пустым коридорам.       Дазай шёл медленно, чувствуя, как напряжение возвращается. Здесь, в этом доме, он никогда не мог расслабиться. Каждая комната хранила воспоминания о тренировках, о боли, о тех ночах, когда он лежал без сна, глядя в потолок и считая трещины. Сорок семь. Шестьдесят три с разветвлениями. Он помнил это число до сих пор.       В гостиной горел свет.       Дазай замер на пороге. В кресле, спиной к двери, сидел Огай Мори. В руке он держал бокал с вином — тёмно-рубиновым, почти чёрным в тусклом свете лампы. На столике рядом лежали какие-то бумаги — Дазай узнал их даже издалека. Досье. На Чую. На итальянцев. На него самого.       Мори не обернулся, но Дазай знал — отец чувствует его присутствие. Всегда чувствовал. — Заходи, сынок, — голос Мори звучал мягко, почти ласково. Таким тоном он говорил с пациентами, с деловыми партнёрами, с теми, кого собирался использовать. — Мы давно не разговаривали.       Дазай вошёл. Остановился в центре комнаты, глядя в спину отца. Лунный свет падал на полированный паркет, создавая причудливые узоры. — Я устал, — сказал он. — Если можно, завтра. — Нельзя, — Мори наконец повернулся. На его лице играла та самая улыбка — тёплая, отеческая, леденящая. В свете лампы она казалась почти доброй. Почти. — Сегодня был интересный день. Я хочу обсудить его с тобой. — Что именно? — Всё. — Мори отставил бокал и поднялся. Его движения были плавными, текучими — как у хищника, готовящегося к прыжку. — Твою маленькую битву с итальянцами. Твою магию крови, которую ты использовал, не считаясь с последствиями. — Он сделал паузу, и его улыбка стала шире. — Твоего рыжего друга, который... как это говорят? Сжёг добрую половину тела наследника мафиозной семьи?       Дазай молчал. Он знал этот тон. Сейчас начнётся. — Ты понимаешь, что натворил? — Мори подошёл ближе, и теперь его голос звучал не ласково — требовательно. — Итальянцы не простят такого. Они вернутся. С оружием. С магами посильнее. С целой армией, если понадобится. И ты подставил под удар не только себя, но и своего драгоценного друга. — Я защищал его. — Ты привлёк внимание. — Мори остановился в шаге от него. — Ко мне. К нашей семье. К тому, что я так долго строил. Ты думаешь, они не узнают, чей ты сын? Думаешь, не свяжут моё имя с этим инцидентом?       Дазай смотрел ему в глаза. Прямо. Без страха. Впервые в жизни. — Мне всё равно.       Тишина повисла в комнате, густая, как смола. Мори замер. Его улыбка стала чуть шире, чуть холоднее. В глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление. Может быть, интерес. — Прости, я не расслышал. — Я сказал — мне всё равно, — повторил Дазай, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — На твои планы. На твою семью. На твои игры. Чуя — мой друг. И я буду защищать его, что бы ты ни говорил. Что бы ты ни делал.       Мори смотрел на него долго. Очень долго. Потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе не было веселья. Был холод. Расчёт. Угроза. — Как мило, — сказал он. — Мой маленький мальчик вырос. Тот, кого я привёл в этот дом, кого я научил всему, что он знает... у него появились свои секреты. Свои друзья. Свои чувства. — Он сделал шаг вперёд, и Дазай не отступил. — Но ты забываешь одну вещь, сынок. — Какую? — Ты — моя собственность. Не по крови — по праву создания. Я сделал тебя тем, кто ты есть.       Он развернулся и направился к двери в дальнем конце гостиной — той, что вела в подвал. — Идём, сынок. Давно мы не тренировались вместе.       Дазай знал эту дверь. Знал каждую трещину в косяке, каждый скрип петель, каждый запах, который выползал из-под неё — сырость, металл, старое дерево и что-то ещё, неуловимое, въевшееся в стены за годы. Запах боли.       Он мог отказаться. Мог развернуться и уйти. Но тогда отец найдёт другой способ — начнёт угрожать, манипулировать, давить. Будет говорить о Чуе, о его прошлом, о том, что итальянцы скоро вернутся. А здесь, в бою, у Дазая был шанс доказать — себе, не отцу, — что он больше не жертва.       Он пошёл за отцом.

***

      Подвал встретил их привычной прохладой. Помещение было огромным — метров сто, не меньше, с высокими сводчатыми потолками, усиленными стенами и специальным покрытием пола, которое впитывало влагу и восстанавливалось после ударов. Вдоль стен тянулись трубы — система водоснабжения, подключённая к городской магистрали. Вода здесь была всегда. В любом количестве. В любом состоянии.       Мори остановился в центре зала, скинул пиджак, оставшись в белоснежной рубашке с закатанными рукавами. На его предплечьях виднелись узоры — такие же, как у Дазая, но старше, глубже, опытнее. Они пульсировали в такт его сердцу, готовые в любой момент выплеснуть магию наружу. — Развлекался сегодня, — сказал Мори, кивая на бинты Дазая. — Узоры горят. Ты использовал магию крови на пределе. Глупо. Опасно. — Я защищал друга. — Ты рисковал своей жизнью. — Мори повернулся к нему. — И жизнью нашего рода. Если бы ты погиб, все мои труды пошли бы прахом. — Твои труды, — повторил Дазай. — Не мои.       Мори усмехнулся. — Обида? Обида — это слабость, сынок. Слабость, которую противник использует против тебя. — Он поднял руку, и вода в трубах загудела, отзываясь на его призыв. — Покажи мне, чему ты научился. Покажи мне, что ты можешь без своего рыжего щита. — Он не щит, — Дазай тоже поднял руку, чувствуя, как вода откликается на его зов. — Он мой друг. — Друг, — Мори произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. — Какая трогательная привязанность. Посмотрим, как долго она протянет под давлением.       Вода взметнулась из труб — сотни литров, послушных воле Мори. Она закружилась вокруг него, формируя защитный кокон, а затем выстрелила в Дазая острыми, как бритва, ледяными иглами.       Дазай не стал уклоняться. Он просто вскинул руку — и вода, летевшая в него, замерла в воздухе, а потом стекла вниз бессильными каплями. Он чувствовал её — каждую молекулу, каждую каплю, каждую частицу. Она принадлежала ему не меньше, чем отцу. — Неплохо, — Мори кивнул, оценивая. — Рефлексы хорошие. Но этого мало.       Второй удар был мощнее. Вода ударила со всех сторон — из труб, из резервуаров под полом, даже из воздуха, который Мори сгустил до состояния тумана. Дазай оказался в центре водяного смерча, который сжимался, пытаясь раздавить его.       Он ушёл в сторону, проскользнул по краю, но острый край водоворота задел плечо. Дазай поморщился — боль была знакомой, почти родной. Он ответил серией ледяных копий, но Мори отбил их играючи, даже не сдвинувшись с места. — Ты стал быстрее, — признал он. — Но предсказуем. Прямые атаки — это не твой стиль, сынок. Ты же стратег. Где твои хитрости? Где твои ловушки?       Дазай не ответил. Он уже создавал новую атаку — тонкую сеть из водяных нитей, которая должна была опутать отца. Но Мори почувствовал её, шагнул в сторону, и сеть захлестнула пустоту. — Слишком медленно, — прокомментировал он. — Слишком очевидно. Ты теряешь концентрацию, когда злишься. А ты злишься, да? Из-за того, что я сказал про твоего друга?       Дазай сжал зубы. Мори был прав — он злился. И это мешало. — Расскажи мне о нём, — продолжил Мори, атакуя снова. Вода хлестала со всех сторон, заставляя Дазая уворачиваться, парировать, отступать. — О твоём рыжем друге. Он ведь особенный, да? Я изучил его досье. Сирота. Приют. Потом мафия в Бруклине. И этот парень... Луиджи, кажется? Интересно, что он с ним делал? — Заткнись, — выдохнул Дазай, отбивая очередную атаку. — О, я задел за живое? — Мори улыбнулся — той самой ледяной улыбкой. — Ты знаешь, что Луиджи жив? Сильно обожжён, но жив. И очень зол. Он придёт за вами. За тобой и твоим драгоценным другом. И что ты будешь делать? Снова защищать его? Снова рисковать жизнью? — Я сделаю всё, что нужно. — Всё? — Мори рассмеялся. — Даже убьёшь? Ты, мой нежный мальчик, который даже муху боится раздавить? Ты не сможешь убить, Дазай. Это не в тебе.       Вода ударила с новой силой. Дазай поскользнулся, упал на колено, и ледяной шип пронзил плечо — неглубоко, но больно. Он зашипел, вскочил, отбиваясь. — А знаешь, что самое смешное? — Мори приближался, не переставая атаковать. — Ты даже не понимаешь, что с тобой происходит. Ты думаешь, это дружба? Любовь? Нет, сынок. Это зависимость. Ты прилепился к нему, потому что он первый, кто проявил к тебе доброту. Но доброта — это оружие. И однажды он использует его против тебя. — Неправда. — Правда. Все используют. Я — использовал. Тот, кого ты называешь другом... ты думаешь, он не использует тебя? Ты для него — защита. Сила, которой у него никогда не было. Кто-то, кто прикроет спину. Кто-то, кто не даст итальянцам его забрать. А когда опасность минует — что тогда? Что ему делать с тобой, Дазай? С вечным напоминанием о том, через что он прошёл? С человеком, который видел его слабость?       Что-то внутри Дазая оборвалось.       Ярость — не та, холодная и расчётливая, которую он знал годами, а дикая, первобытная, вырвавшаяся из самой глубины — захлестнула его. Он перестал думать. Перестал контролировать. Просто отпустил всё, что сдерживал годами.       Магия крови выплеснулась наружу.       Он даже не поднимал руку — просто сжал кулак, и Мори захрипел, схватившись за грудь. Вода вокруг них замерла, повисла в воздухе тяжёлыми каплями. Дазай чувствовал каждую жилку в теле отца, каждый сосуд, каждое биение сердца. Чувствовал, как кровь пульсирует под его контролем. — Ты... — Мори пытался говорить, но голос срывался. — Ты не посмеешь...       Дазай шагнул к нему. В глазах его не было ничего — только красная пелена ярости. Узоры под бинтами горели так, что ткань начала дымиться. — Ты говорил, что я вещь, — голос Дазая был чужим, низким, не его. — Ты говорил, что меня все используют. А знаешь, что я понял сегодня?       Он сжал кулак сильнее. Мори захрипел, опускаясь на колени. Его лицо было серым, глаза вылезли из орбит. — Я понял, что я — не вещь. — Дазай наклонился к нему. — Я — тот, кто может тебя убить. Одним движением. Просто остановить твоё сердце.       Мори смотрел на него с ужасом. Настоящим, неподдельным ужасом. Впервые в жизни он боялся собственного сына. — И знаешь, что самое страшное? — прошептал Дазай. — Я хочу это сделать. Хочу сжать кулак до конца и смотреть, как ты умираешь. За всё. За каждый удар. За каждую ночь, когда я лежал без сна. За каждую каплю крови, которую ты из меня выжал. И за Чую. За то, что ты посмел говорить о нём.       Слёзы текли по его лицу — злые, горькие, выжигающие дорожки на щеках. Он дрожал всем телом, но кулак не разжимал. — Я могу, — повторил он. — Я действительно могу.       Мори не мог говорить — только хрипел, хватая ртом воздух. В его глазах плескалась смерть.       И вдруг перед внутренним взором Дазая встало лицо Чуи. Не то, которое он видел в бою — злое, горящее, безумное. А другое. То, которым Чуя улыбался ему сегодня утром. Сонное, тёплое, родное.       «Ты не один», — сказал его голос.       Кулак разжался.       Мори рухнул на пол, хватая воздух ртом, кашляя, задыхаясь. Дазай стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как ярость уходит, оставляя после себя только пустоту и дрожь. — Я не хочу быть тобой, — сказал он тихо. Голос срывался, но слова падали в тишину чётко, как удары. — Я не хочу становиться убийцей. Даже ради тебя. Даже ради мести.       Мори поднял голову. В его глазах всё ещё плескался страх, но сквозь него пробивалось что-то другое — изумление, уважение, недоверие. — Ты... ты правда остановился, — прохрипел он. — Ты мог меня убить. И остановился. — Потому что я не ты, — ответил Дазай. Он вытер лицо рукавом, размазывая слёзы и кровь. — Потому что есть люди, ради которых я хочу остаться человеком.       Он развернулся и пошёл к лестнице. Каждый шаг отдавался болью — узоры горели огнём, плечо саднило, сил почти не осталось. Но он шёл. — Дазай, — окликнул его Мори.       Голос отца звучал странно — не угрожающе, не насмешливо. Почти... устало.       Дазай остановился, не оборачиваясь. — Ты стал сильнее, чем я думал, — сказал Мори. — Не магией — духом. — Пауза. Вода плескалась, стекала по стенам, где-то гудели лопнувшие трубы. — Этот рыжий мальчик... он действительно стоит того?       Дазай помолчал секунду. Потом повернул голову — чуть-чуть, чтобы отец видел профиль. — Он стоит всего, — ответил он.       И шагнул в темноту коридора. — Но помни, сынок, — донеслось из подвала, когда он уже поднимался по лестнице. — Кровь не делает человека твоим. А я тебя выбрал. И это страшнее. Потому что выбранное можно и разлюбить. И заменить. То, что ты сегодня сделал — это не победа. Это отсрочка. Я не проигрываю. Я просто... жду.

***

      Наверху, в своей комнате, Дазай рухнул на кровать. Тело трясло, узоры пульсировали, плечо ныло. Но он смотрел в потолок и улыбался.       «Я не стал им», — думал он. — «Я не стал убийцей».       Он вспомнил лицо Чуи — тёплое, сонное, улыбающееся. И понял, что ради этого стоило терпеть всё. Ради этого стоило жить.       За окном мерцали огни Иокогамы. Где-то там, в маленькой квартирке на окраине, спал его рыжий ураган. И это знание согревало лучше любого огня. — Я вернусь, — прошептал Дазай в темноту. — Обещаю.       И закрыл глаза.

***

      Чуя проснулся от собственного крика.       Он сел на кровати, хватая ртом воздух, сердце колотилось где-то в горле. Футболка прилипла к телу — хоть выжимай. В горле пересохло, во рту — металлический привкус страха.       Сон уходил медленно, оставляя после себя липкое послевкусие ужаса. Чуя зажмурился, пытаясь стряхнуть наваждение, и заставил себя осмотреться.       Потолок был знакомый — с пятном от протечки в углу и трещиной, идущей от лампы к стене. Его спальня. Его квартира. Он дома. Один.       Или не один?       Чуя замер, прислушиваясь. В квартире было тихо, но что-то... что-то было не так. Кроссовки аккуратно стояли у двери — шнурки были развязаны и свисали вниз. Он никогда не ставил их так ровно, всегда бросал где попало. Одеяло было накрыто — он не помнил, чтобы укрывался. На тумбочке рядом с кроватью лежала ключ-карта — та самая, что всегда была в его кармане. Он точно не доставал её сам.       Кто-то был здесь ночью.       Первая мысль — Луиджи. Нашёл. Пришёл. Ворвался. Чуя похолодел, но тут же отбросил эту мысль — если бы это был Луиджи, он был бы уже мёртв. Или хуже. Нет, Луиджи бы не стал укрывать его одеялом и ставить кроссовки аккуратно.       Тогда кто?       Чуя сжал голову руками, пытаясь вспомнить. Бой на мосту. Луиджи с пистолетом. Огненная стена, которую он создал за долю секунды — она встала между пулей и Дазаем. Запах палёного мяса, когда пламя коснулось руки Луиджи. И Дазай — Дазай, который стоял перед ним после боя и смотрел с такой нежностью, что у Чуя перехватывало дыхание. А потом... потом темнота. — Дазай, — выдохнул он, и в груди разлилось тепло. — Это был Дазай.       Чуя откинулся на подушку, глядя в потолок. Дазай был здесь. Дазай принёс его домой. Дазай укрыл его одеялом. Дазай снял с него кроссовки — даже шнурки развязал, чтобы утром не мучился. — Идиот, — прошептал он, но на губах сама собой появилась улыбка.       Улыбка тут же погасла.       Воспоминания о сне накатили новой волной. Чуя сжался, обхватив себя руками. Тело помнило. Чёрт возьми, оно всегда помнило. Каждое прикосновение, каждую боль, каждый унизительный момент. Иногда ему казалось, что эти воспоминания въелись в кожу, в мышцы, в кости, и ничем их не вытравить.       Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. — Прекрати, — приказал он себе. — Ты не там. Ты здесь. Ты в безопасности.       Руки не слушались.       Чуя стиснул их в кулаки, с силой впиваясь ногтями в ладони. Боль помогла — немного, но помогла. Дрожь утихла, сменившись глухой пульсацией в висках.       Он долго лежал, глядя в потолок, пытаясь успокоить дыхание. Считал трещины. Сорок семь. Шестьдесят три с разветвлениями. Потом начал заново. И снова. И снова. Пока сердце не перестало выпрыгивать из груди, пока мысли не улеглись, пока он снова не почувствовал себя... собой.       Когда дыхание выровнялось, он разрешил себе думать о Дазае. О том, как тот нёс его на руках. О том, как укрывал одеялом. О том, что, наверное, ему стоит сказать что-то важное. То, что крутилось в голове всю ночь, пробиваясь сквозь кошмары.       Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот первый день, когда они подрались. Может быть, на физкультуре, когда Дазай улыбнулся ему — впервые настоящей улыбкой. Может быть, в лапшичной, когда он смотрел, как Дазай ест, и чувствовал, что готов смотреть на это вечно. Может быть, вчера, когда Дазай встал между ним и пулей.       Чуя не знал, когда именно влюбился. Он просто знал, что это случилось.       И что теперь без этого человека он не мог дышать.       Он заснул снова — не заметил как. Просто провалился в темноту, уставший от борьбы с самим собой. Снов не было. Только пустота и тишина.

***

      Дазай не спал в ту ночь.       После разговора с отцом — после того, как он впервые в жизни сказал ему «нет» и оттолкнул его магию — он не мог уснуть. Слишком много адреналина. Слишком много мыслей. Слишком много всего.       Он сидел на диване в гостиной пустого особняка и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Рассвет был красивым — розовым, золотым, обещающим новый день. Птицы уже начинали петь — сначала робко, потом всё увереннее. Где-то вдалеке загудел первый поезд. Город просыпался.       Дазай смотрел на это и думал о Чуе. О том, как он сейчас спит в своей маленькой квартире. О том, как он улыбается во сне. О том, что, наверное, ему стоит сказать что-то важное. То, что крутилось в голове всю ночь.       Как только первые лучи солнца коснулись горизонта, он поднялся. Умылся холодной водой — она обожгла кожу, смывая остатки сна. Переоделся в свежую рубашку, закатал рукава, проверил бинты. Алые линии под ними пульсировали ровно — словно тоже отдыхали после вчерашнего. Но когда он коснулся их пальцами, кожа отозвалась болью. Ночью они выросли — новые узоры, новые ветвления. Он не смотрел, сколько, но чувствовал, что их стало больше.       Он вышел из дома, даже не оглянувшись.       Утро было прохладным, но свежим. Солнце только поднималось, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Воздух пах сыростью и увядшими листьями — осень уже вступала в свои права. Где-то гремели первые поезда, где-то лаяли собаки, радуясь новому дню. Лавки на углу уже открывались — хозяин выносил ящики с овощами, зевая и почёсывая затылок.       Дазай шёл по знакомому маршруту, и с каждым шагом напряжение отпускало. Он думал о Чуе. О том, как он сейчас спит. О том, что, наверное, стоит купить ему завтрак. Он любит онигири с лососем. И пончики. Кофе они выпьют в школе — как обычно.       У дома Чуя он остановился. Посмотрел на окно второго этажа — занавески были задёрнуты. Чуя наверняка ещё спал. Хорошо. Ему нужен отдых.       Дазай зашёл в лавку на углу, купил два онигири и маленький пакетик с пончиками — Чуя их обожал, хотя никогда не признавался. Потом поднялся по знакомой лестнице. Постоял перед дверью, собираясь с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле, и это было глупо — они виделись всего несколько часов назад. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас он собирался сказать то, что никогда никому не говорил.

***

      Он лежал, глядя в потолок, и пытался понять, где находится. Потолок был знакомый — с пятном от протечки в углу и трещиной, идущей от лампы к стене. Его спальня. Его квартира. Но что-то было не так.       Он приподнялся на локте и осмотрелся. Кроссовки аккуратно стояли у двери. Одеяло было накрыто. На тумбочке рядом с кроватью лежала ключ-карта.       Чуя нахмурился, пытаясь вспомнить хоть что-то. Голова гудела, мысли путались, но одно он понимал чётко: кто-то был здесь ночью. Кто-то принёс его домой, разул, укрыл одеялом. — Дазай, — выдохнул он.       Это не было нежностью. Это было утверждение. Только Дазай мог... только ему Чуя позволил бы...       Он резко сел, поморщившись от боли в боку. Осмотрел себя — футболка, джинсы, носки. Всё на месте. Даже ремень застёгнут. — Идиот, — буркнул он в пустоту. — Нёс меня на руках, как принцессу. Хорошо, что никто не видел.       Но в груди предательски теплело.       Он спустил ноги с кровати, потянулся. Вспомнил обрывки прошлой ночи — бой на мосту, Луиджи с пистолетом, огонь, Дазай с безумными глазами. И потом — провал. Темнота. И руки. Чьи-то руки, которые несли его, бережно, как что-то очень ценное.       Чуя потёр лицо ладонями. — Чёрт, — сказал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Потому что он вспомнил не только это. Он вспомнил, как во сне — или наяву? — чьи-то губы коснулись его лба. Легко, почти невесомо. И голос: «Я вернусь». — Не может быть, — прошептал Чуя. — Этого не было. Мне приснилось.       Но сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что это была правда.       Он встал, прошлёпал на кухню, налил себе воды. Пил жадно, стоя у окна, глядя на просыпающийся город. Мысли путались, прыгали с одного на другое. Луиджи. Дазай. Тот укус. Кровь во рту. И руки Дазая, которые несли его. — Он меня спас, — сказал Чуя вслух. — Снова.       Звук собственного голоса отрезвил. Он допил воду, поставил стакан в раковину. Посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной — взлохмаченный, с тёмными кругами под глазами, но живой. — Ладно, — сказал он своему отражению. — Сначала душ. Потом разберёмся.       Душ помог. Горячая вода смыла остатки ночного кошмара, разогнала туман в голове. Чуя стоял под струями, закрыв глаза, и пытался собрать мысли в кучу. Что теперь? Итальянцы не отступятся. Луиджи будет жаждать мести. А Дазай... Дазай влез в это по уши. Из-за него. Из-за Чуи. — Дурак, — прошептал он. — Ненормальный дурак. Зачем ты это делаешь?       Но ответ он знал. Потому что Чуя сделал бы то же самое.       Он вылез из душа, наскоро вытерся, натянул свежую футболку и джинсы. Волосы торчали во все стороны, но расчёсывать их не было ни времени, ни желания. Он и так опаздывал.       В прихожей он наткнулся взглядом на кроссовки, аккуратно стоящие у двери. Шнурки были развязаны. Дазай разул его. Дазай развязал эти дурацкие узлы, которые Чуя сам затянул намертво. — Идиот, — снова сказал он, но теперь в голосе звучало что-то другое.       Он сунул ноги в кроссовки, на ходу завязывая шнурки — на этот раз аккуратно. Схватил рюкзак, выскочил за дверь.       И замер.       На лестничной клетке, прислонившись к стене, стоял Дазай. С пакетом в руке. И с тем самым выражением лица, от которого у Чуи каждый раз перехватывало дыхание — спокойным, тёплым, почти нежным. — Ты... — Чуя открыл рот и закрыл. — Ты чего здесь? — Жду тебя, — ответил Дазай.       Чуя моргнул, глядя на пакет. — Это что? — Завтрак. — Дазай протянул пакет. — Онигири с лососем. И пончики. Твои любимые.       Чуя взял пакет машинально. Заглянул внутрь — действительно, онигири, ещё тёплые, и маленький кулёк с пончиками, посыпанными сахарной пудрой. Он поднял глаза на Дазая. — Ты... ты запомнил? — Ты говорил. В лапшичной. Сказал, что онигири с лососем — лучшие, а пончики — святое.       Чуя смотрел на него. На этого человека, который посреди ночи тащил его на себе, который укрыл одеялом, который запомнил какие-то дурацкие слова про еду. Который сейчас стоял здесь, на лестнице, с завтраком, и смотрел на него так, будто Чуя был самым важным человеком на земле. — Спасибо, — выпалил он. Слова вышли резкими, почти грубыми. — За вчера. За это. За всё. — Не за что. — И кофе? — Там, в школе, — Дазай кивнул в сторону выхода. — У автомата. Как обычно.       Чуя усмехнулся. — Ты всё продумал. — Стараюсь. — Идиот. — Знаю.       Чуя посмотрел на него ещё раз, потом быстро чмокнул в щёку и рванул вниз по лестнице, сбегая через две ступеньки. — Пошли, а то опоздаем! — крикнул он, не оборачиваясь.       Дазай улыбнулся и пошёл следом.

***

      Они вошли в школу за полчаса до звонка. Коридоры были ещё пусты, только уборщица мыла пол в дальнем конце, напевая что-то себе под нос. Ведро с мыльной водой громыхало, когда она переставляла его с места на место, и этот звук эхом разносился по пустым коридорам. Пахло хлоркой и свежевымытым линолеумом. — Кофе? — спросил Чуя, кивая на автомат в углу. — Чай. — Ну да, ты же у нас зануда. — А ты у нас огненный псих. — Один-один.       Чуя подошёл к автомату, нажал кнопки. Машина заурчала, выдавая стаканчик с кофе и стаканчик с чаем. Он протянул чай Дазаю, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Чуя снова покраснел, хотя, казалось, уже должен был привыкнуть.              Они взяли напитки и поднялись на второй этаж. Дверь класса была открыта. Внутри горел свет. — Кто-то раньше нас? — удивился Чуя.       Дазай заглянул внутрь и улыбнулся — той тихой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только в моменты настоящей нежности.       За партой, у окна, сидел Акутагава. Он читал книгу — какой-то трактат по геомантии. А рядом с ним, положив голову на сложенные руки, спал Ацуши. Белые волосы разметались по парте, дыхание ровное и спокойное. На плечи Ацуши был накинут пиджак Акутагавы.       Акутагава поднял глаза, увидел их и приложил палец к губам. *Не разбудите.*       Чуя и Дазай понимающе кивнули и тихо прошли к своим местам. Чуя сел за свою парту, Дазай — за свою, прямо перед ним. Металлические ножки стульев противно скрипнули, и они оба замерли, покосившись на спящего Ацуши. Тот не шелохнулся.       Тишина в классе была уютной, почти домашней. За окном пели птицы, где-то вдалеке проехала машина. А здесь, в этом маленьком пространстве, было спокойно. — Аку, — тихо позвал Дазай, не оборачиваясь.       Акутагава поднял глаза. — Как он? — Уснул на пятой минуте, — так же тихо ответил Акутагава. — Сказал, что тренировка вчера была тяжёлой. А потом просто положил голову на парту и отключился. — Она и была тяжёлой, — заметил Дазай. — Знаю. — Акутагава помолчал. — Но он старается. Очень старается.       Акутагава посмотрел на спящего Ацуши, и в его глазах мелькнуло что-то — тепло, нежность, забота. Дазай поймал себя на мысли, что рад это видеть. Рад, что у его друга появился кто-то, ради кого можно снять маску.       Чуя, сидевший сзади, наклонился вперёд и прошептал на ухо Дазаю: — Они такие милые. Прямо как мы.       Дазай фыркнул, пряча улыбку в стаканчике с чаем. — Мы не милые. Мы грозные. — Ага, грозные. — Чуя ткнул его пальцем в спину. — Особенно когда носишь меня на руках, а потом завтрак приносишь. — Завтрак — это серьёзно, — согласился Дазай. — Значит, ты серьёзно ко мне относишься? — Очень.       Чуя улыбнулся — той самой солнечной улыбкой, ради которой хотелось жить. — Я тоже, — сказал он тихо. — Очень.       Они сидели в тишине, греясь в лучах утреннего солнца, и слушали, как за окном просыпается город. А здесь, в этом маленьком классе, было спокойно. Так спокойно, что хотелось, чтобы этот миг длился вечно.

***

      Вечер опустился на Иокогаму быстро, как всегда в это время года. Солнце село за горизонт, зажглись фонари. Город готовился к ночи.       Чуя сидел на подоконнике в своей маленькой квартире, поджав одну ногу. В руке он держал вторую чашку кофе за день — Дазай принёс ещё одну, когда зашёл после школы. Просто так. Потому что мог.       Дазай сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него. — Знаешь, — сказал вдруг Чуя, не оборачиваясь. — Моя мама учила меня говорить красиво.       Дазай поднял голову, но ничего не сказал. Просто слушал. — Она говорила, что слова — это самое важное, что у нас есть. Что через слова мы можем передать то, что внутри. Любовь. Страх. Надежду. — Чуя сделал глоток кофе. — Она читала мне стихи. Японские, итальянские. Говорила, что язык — это музыка, и если научиться ей владеть, можно сыграть любую мелодию.       Он замолчал на минуту, глядя на огни города. — А потом её не стало. И я попал в приют. И там... там слова были другими. Грубыми. Злыми. «Отойди», «не мешай», «ты никому не нужен». — Он усмехнулся горько. — А потом Луиджи. И его слова... они были самыми страшными. Потому что сначала они были красивыми. Ласковыми. «Братик», «я люблю тебя», «ты мой». А потом...       Он не договорил. Не нужно было. — Я думал, что разучился, — продолжил Чуя. — Говорить красиво. По-настоящему. Что та часть меня, которая умела... она умерла там. Вместе с мамой.       Он повернулся наконец. Посмотрел на Дазая. — А потом появился ты.       Дазай замер. — Ты — самый странный человек, которого я встречал. Ты носишь бинты, скрываешь узоры, притворяешься холодным. Но я видел, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не смотрит. Я видел, как ты заботишься об Акутагаве. Я видел, как ты смотрел на меня после боя — с таким ужасом, будто я был самым дорогим, что у тебя есть.       Он спрыгнул с подоконника, подошёл ближе. — И я понял, что с тобой... я снова могу. Могу говорить. Могу быть настоящим. Потому что ты не используешь слова против меня. Ты просто... слушаешь.       Дазай смотрел на него снизу вверх. — Дазай, — сказал Чуя. — Я люблю тебя.       Три слова. Простые. Короткие. Но в них было столько, что у Дазая перехватило дыхание. — Я не знаю, когда это началось. — Чуя говорил спокойно, без надрыва. — Может быть, в тот первый день, когда мы подрались. Может быть, позже. Я просто знаю, что без тебя... я не хочу. Не хочу просыпаться, не хочу есть, не хочу дышать.       Он замолчал. Потом улыбнулся — той самой солнечной улыбкой. — Я не жду, что ты ответишь, — сказал он вдруг. — Ты не обязан. Я просто хотел, чтобы ты знал. Что ты важен. Что ты ценен. Что ты нужен. Хотя бы мне.       Дазай смотрел на него. На этого человека, который только что открыл ему душу — и тут же попытался отступить, чтобы не давить, не требовать, не ждать ничего взамен. — Я знаю, что у тебя было дерьмово с чувствами, — продолжил Чуя, отводя взгляд. — С отцом, со всем этим. И если ты не готов, если тебе нужно время — я пойму. Правда. Ты не обязан отвечать. Я просто...       Он не договорил.       Потому что Дазай поднялся.       Медленно, плавно, как поднимается вода в прилив. Оказался рядом — лицом к лицу. — Знаешь, — сказал он, и голос его звучал хрипло. — Меня никто никогда не учил говорить красиво. Меня учили молчать. Терпеть. Подчиняться. Отец говорил, что чувства — это слабость. Что любовь — это роскошь, которую такие, как мы, не могут себе позволить.       Он протянул руку, коснулся щеки Чуи. — А потом ты сказал, что я настоящий. Что я не монстр, не инструмент, не собственность. Что я — человек. — Он говорил тихо, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — И я понял, что отец ошибался. Что любовь — это не слабость. Это... это единственное, что имеет значение.       Чуя смотрел на него, не дыша. В его глазах было недоверие. И надежда. И страх, что это сон. — Я люблю тебя, Чуя, — сказал Дазай. — Я не умею говорить красиво. Не умею подбирать слова. Но я знаю одно: когда я с тобой, я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Впервые за всю мою жизнь.       Чуя открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто смотрел на Дазая, и слёзы текли по его щекам — слёзы счастья, облегчения, неверия. — Ты... — выдохнул он наконец. — Ты серьёзно? Ты правда...? — Правда. — Но ты не должен... я не ждал... я просто хотел, чтобы ты знал... — Я знаю. — Дазай улыбнулся. — И теперь ты знаешь.       Он наклонился и поцеловал его. Медленно, осторожно, будто боялся, что Чуя исчезнет.       Чуя ответил. Крепко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою боль, всю свою надежду, всю свою любовь.       Когда они отстранились, Чуя выдохнул и вдруг рассмеялся — тихо, счастливо. — Мы такие идиоты. — Знаю. — Ненормальные идиоты. — И это знаю. — Но мы — вместе.       Дазай обнял его, прижимая к себе. Чуя уткнулся носом ему в плечо. — Вместе, — подтвердил он.       За окном мерцали огни Иокогамы. А в маленькой квартирке на окраине двое мальчишек держали друг друга в объятиях и чувствовали, что наконец-то нашли дом.       Не место. А друг друга.

***

      Они сидели на полу, прижавшись друг к другу. Чуя гладил Дазая по руке — медленно, успокаивающе. Дазай рассказывал о том, что было в подвале. О боли. О ярости. О том, как он едва не убил отца. — Но ты не убил, — сказал Чуя. — Почему?       Дазай повернулся к нему. Взял его лицо в ладони. — Потому что я вспомнил тебя. Твой голос. Твои слова. «Ты не один». — Он провёл большим пальцем по щеке Чуи. — Я понял, что если убью его — я стану им. И тогда я не смогу смотреть тебе в глаза. Не смогу быть тем, кого ты... — Кого я люблю, — закончил Чуя. — Да.       Чуя улыбнулся сквозь слёзы. — Знаешь, что я понял сегодня, когда увидел тебя с пончиками и онигири? — Что? — Что мама была права. Насчёт любви. Она говорила, что любовь — это когда ты готов отдать всё, лишь бы другой был счастлив. Даже если этот другой — не ты. — Чуя взял его руку, переплёл их пальцы. — И я понял, что готов. Ради тебя — готов на всё. — Не надо, — тихо сказал Дазай. — Просто будь рядом. Этого достаточно. — Легко. — Легко? — Быть рядом с тобой — легко. Впервые в жизни — легко.       Дазай улыбнулся. — Тогда договорились. — Договорились.

***

— Дазай, — позвал Чуя, не отрывая взгляда от окна. — Ммм? — Ты останешься сегодня?       Дазай посмотрел на него. В глазах Чуи не было страха — только надежда. И любовь. — Хочешь, чтобы я остался? — Хочу. — Чуя повернулся к нему. — Не хочу просыпаться один.       Дазай кивнул. — Хорошо. — Правда? — Правда. — Он усмехнулся. — Только у тебя кровать маленькая. — Поместимся, — уверенно сказал Чуя. — Я маленький. — Ты не маленький. Ты компактный. — Это одно и то же! — Спорное утверждение. — Заткнись и иди уже спать.       Дазай рассмеялся и встал, протягивая Чуе руку. Они пошли в спальню.       Чуя забрался под одеяло первым, отодвинулся к стене. Дазай лёг рядом, обнял его со спины, уткнувшись носом в рыжие волосы. — Спокойной ночи, — прошептал Чуя. — Спокойной ночи.       Чуя заснул быстро. Дазай лежал, слушая, как бьётся его сердце.       Впервые в жизни он засыпал не один. Впервые в жизни ему не снились кошмары.       Просто тёплая темнота и чувство, что всё будет хорошо.       Потому что они были вместе.