Чуя Накахара — ты мой маяк

      Дазай нёс Чую на руках, и это было странно — ощущать вес другого человека, его тепло, его безоговорочное доверие. К нему почти никогда не прикасались просто так. Только с болью — когда отец «тренировал» его, доводя до изнеможения. Только с расчётом — когда Акико перевязывала раны, думая о своём. Только с целью — когда кто-то хотел что-то получить.       А Чуя... Чуя просто висел на нём, даже в беспамятстве вцепившись в рубашку, будто боялся, что его бросят. Его пальцы побелели от напряжения — мёртвая хватка человека, который привык цепляться за жизнь. Интересно, он вообще осознаёт, что делает? Или тело помнит то, что разум предпочёл бы забыть — как когда-то давно, в другой жизни, он цеплялся за что-то, чтобы выжить?       Чуя был неожиданно лёгким для своей силы — кости, мышцы, никакого лишнего веса. Дазай чувствовал каждый позвонок под тканью футболки, каждое ребро, каждый выступ. Слишком лёгкий. Слишком хрупкий для того, кто нёс в себе огонь, способный испепелить целый квартал. Во сне он выглядел почти беззащитным — разметавшиеся по плечу Дазая рыжие волосы, ровное глубокое дыхание, разгладившиеся брови. Впервые за весь этот безумный вечер Чуя не выглядел напряжённым. Впервые за всё время, что Дазай его знал, на его лице застыло выражение детского покоя.       Интересно, — подумал Дазай, — когда он в последний раз спал вот так? Без кошмаров, без страха, без готовности вскочить в любую секунду?       Дазай шёл медленно, стараясь не делать резких движений. Каждый шаг отдавался болью. Узоры под бинтами пульсировали — после боя они всегда становились ярче, горячее, словно напоминали о цене, которую приходится платить за каждое использование магии крови. Сегодня они горели особенно сильно — каждый вздох отдавался жжением, каждый шаг — новой вспышкой боли, которая начиналась где-то в плече и расходилась по всему телу горячими волнами. Дазай знал: утром будет плохо. Очень плохо. Когда адреналин отпустит, боль навалится всей тяжестью, и даже дышать будет трудно.       Но сейчас это не имело значения. Чуя был жив. Чуя был с ним. Чуя дышал, и его сердце билось где-то рядом, и это было важнее любой боли.       Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло сыростью и увядшими листьями. Где-то вдалеке лаяли собаки — наверное, почуяли чужого. В одном из окон горел свет — кто-то не спал, смотрел телевизор, и синеватое мерцание падало на занавески, рисуя на них причудливые тени. Фонари горели тускло, некоторые мигали, создавая на тротуаре игру света и тьмы, в которой Дазай то появлялся, то исчезал, будто сам становился тенью. Чуя что-то пробормотал во сне, сильнее прижимаясь к Дазаю. Его пальцы вцепились в ткань рубашки на груди Дазая — хватка была цепкой даже в бессознательном состоянии, будто он боялся, что его бросят. Будто где-то глубоко внутри, в той части сознания, что не спит никогда, жил страх: «Если отпущу — исчезну. Если отпущу — меня снова заберут». — Тш-ш, — тихо сказал Дазай, чувствуя, как от этого прикосновения по телу разливается тепло. — Я здесь. Всё хорошо.       Слова прозвучали глупо. Какое там «хорошо»? Итальянцы знают, где они живут. Луиджи ранен, но жив. Завтра — послезавтра — через неделю они вернутся. С подкреплением. С планом. С желанием отомстить.       Но Чуя, будто услышав, затих. Дыхание выровнялось, пальцы чуть расслабились, но не отпустили.       Дазай дошёл до знакомого дома — старого трёхэтажного здания в конце улицы, где Чуя снимал небольшую квартирку. Облупившаяся краска, покосившееся крыльцо, запах кошек и старого дерева. Обычное место. Неприметное. Абсолютно не подходящее для того, кто был собственностью мафии. И именно поэтому — идеальное. Хозяйка, пожилая женщина по имени Сато-сан, относилась к нему почти как к внуку — иногда заходила проведать, приносила еду, ворчала, что он слишком худой. Она не знала его прошлого. Не знала, кто он на самом деле. И это было самым большим подарком, который Чуя получил за последние годы.       Подниматься по лестнице было тяжело. Ступени скрипели под весом двоих, и Дазай замирал после каждого шага, боясь разбудить соседей. Перила шатались под рукой — старый дом, старая лестница, старая жизнь, в которую Чуя пытался вписать себя заново. Остановившись перед дверью, он понял, что руки заняты. Чуя по-прежнему висел на нём мёртвым грузом, и достать ключи было нечем. Дазай осторожно прислонил Чую к стене, придерживая плечом. Чуя что-то недовольно пробормотал — даже в беспамятстве ему не нравилось, когда его отодвигали. Дазай запустил свободную руку в карман его джинсов. Тёплая ткань. Близость тела. Он старался не думать об этом, сосредоточившись на задаче. Нащупал связку. Звяк. Прокручивание. Ещё один звяк. Замок открыт.       Дазай толкнул дверь плечом, снова подхватил Чую и вошёл в маленькую прихожую. Квартирка Чуи была крошечной — всего две комнаты, совмещённый санузел и кухонный уголок, где едва помещались плита и холодильник. Но для Чуи, привыкшего к приютам и общакам, это был настоящий рай. Место, где он мог быть собой. Где никто не входил без стука. Где дверь запиралась изнутри.       Дазай прошёл в спальню. Комната была маленькой, заваленной вещами. На полу валялись носки — один белый, второй полосатый — Чуя никогда не утруждал себя подбором пар. На стуле висела вчерашняя рубашка, всё ещё пахнущая дымом от его магии. Стопки книг на подоконнике грозили рухнуть от любого неосторожного движения — Чуя читал всё подряд, от детективов до поэзии, и никогда не возвращал книги на место. На стене висели постеры с рок-группами, и один из них уже отклеился в углу, свисая неровным треугольником.       Пахло им — дымом, потом и чем-то тёплым, домашним, чему Дазай не мог подобрать названия. Может быть, просто Чуей. Тем, кого не опишешь словами, кого можно только чувствовать.       Дазай аккуратно опустил его на кровать — старую, скрипучую, с продавленным матрасом и горой подушек, которые Чуя коллекционировал непонятно зачем. Чуя что-то пробормотал, перевернулся на бок, но не проснулся. Рука, вцепившаяся в рубашку Дазая, не отпускала — пришлось аккуратно разжимать пальцы по одному. Даже во сне Чуя сопротивлялся, хмурился, но в конце концов сдался.       Дазай стянул с него грязные кроссовки — шнурки пришлось развязывать долго, они запутались в тугой узел. Чуя, видимо, завязывал их на бегу, в спешке, не глядя. Пальцы Дазая, привыкшие к тонкой работе с магией, справились, хотя каждый узел отдавался болью в плече.       Потом укрыл одеялом — клетчатым, старым, которое Чуя притащил из Нью-Йорка. Одеяло пахло нафталином и ещё чем-то неуловимо американским — может быть, той жизнью, которую Чуя оставил за океаном. Дазай подоткнул края, стараясь, чтобы Чуе было тепло.       Положил связку на тумбочку рядом с кроватью — так, чтобы Чуя утром сразу нашёл. Рядом с ключами стояла пустая кружка с остатками чая на дне и стопка книг, верхняя — с загнутыми страницами. — Спи, — тихо сказал он, поправляя подушку. — Ты заслужил.       Чуя улыбнулся во сне и прижался щекой к подушке. В этом жесте было что-то детское, беззащитное, отчего у Дазая защемило сердце. Таким Чую никто не видел. Никто не должен был видеть. И только Дазаю, случайно, по праву друга, выпала эта честь — увидеть его настоящим, без масок, без огня, без вечной готовности к бою.       Он постоял над ним несколько секунд, глядя на это спокойное лицо. Смотрел, как вздымается и опускается грудь, как подрагивают ресницы, как чуть приоткрыты губы. Смотрел и не мог насмотреться.       Потом наклонился и поцеловал в лоб — легко, почти невесомо. Губы коснулись тёплой кожи, и Дазай почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, выбрасывая в кровь адреналин, хотя опасности не было. Он отстранился, смущённый собственной смелостью, но не жалеющий ни о чём. — Я вернусь, — прошептал он.       Он уже направился к выходу, когда взгляд упал на маленький столик в углу спальни. Там, среди книг и бумаг, стояла фотография в простой деревянной рамке. Чуя — совсем ещё ребёнок, лет семи-восьми — сидел на коленях у женщины с тёмными волосами и грустными глазами. Они улыбались. Настоящими, счастливыми улыбками. Женщина обнимала его, прижимая к себе, и в этом жесте было столько любви, столько защиты, столько тепла, что Дазай на мгновение забыл, как дышать.       Он никогда не видел Чую таким — беззаботным, не знающим ещё, что ждёт его впереди. Не знающим, что такое Луиджи, что такое быть «активом», что такое сжигать людей и считать трещины на потолке, чтобы отключиться от боли. Просто ребёнок. Просто мальчик, которого любили.       Дазай осторожно коснулся рамки пальцами, чувствуя тепло старого дерева. Кто она? Что с ней случилось? Почему Чуя оказался в приюте? Вопросов было много, и ответы на них, наверное, были страшнее, чем он мог представить. — Я позабочусь о нём, — тихо сказал он женщине на фото. — Обещаю.       Слова прозвучали в тишине комнаты торжественно, как клятва. Он не знал, слышит ли его кто-то, кроме него самого, но это было неважно. Важно было сказать. Зафиксировать. Сделать реальным.       Он ещё раз посмотрел на Чую — спящего, укрытого старым одеялом, с разметавшимися по подушке рыжими волосами — и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Щёлкнул замок, отсекая его от этого тёплого, уютного мира, где пахло Чуей и покоем.       В коридоре было темно и холодно. Где-то на лестнице скрипнула половица — может быть, соседка, может быть, просто старый дом вздохнул во сне.       Дазай прислонился спиной к двери, закрыл глаза и позволил себе одну минуту слабости. Всего одну. Боль навалилась сразу — узоры горели огнём, плечо ныло, каждый мускул требовал отдыха. Он позволил себе вдохнуть, выдохнуть, почувствовать, как стена поддерживает спину.       Потом открыл глаза и пошёл в темноту. Домой. К себе. В пустой особняк, где его никто не ждал.       Но на душе было тепло.       Чуя не слышал, как закрылась дверь. Не чувствовал, как подушка впитывает его слёзы — те самые, что не вышли наружу при Дазае. Он был уже далеко — там, где темнота сменялась обрывками воспоминаний, а тишина — голосами из прошлого. Тьма приняла его, закружила, понесла...

***

      Он стоял в центре огромного кабинета, и сердце колотилось где-то в горле. Вокруг были люди — много людей, все в дорогих костюмах, с холодными, оценивающими глазами. Они смотрели на него, переговаривались вполголоса, и от их взглядов хотелось сжаться в комок, стать маленьким-маленьким, исчезнуть. Пол под ногами был мраморным, холодным, и босые ступни Чуи стыли, но он боялся пошевелиться, чтобы не привлечь лишнего внимания.       Чуя был худым. Слишком худым для своих восьми лет — приютская еда не способствовала росту мышц. Кожа да кости, как говорила воспитательница, когда думала, что он не слышит. Одежда, которую ему выдали перед встречей, была чужой, пахла нафталином и всё равно была велика. Рукава пришлось подворачивать, и они то и дело сползали обратно, закрывая ладони. Штанины пузырились на тощих ногах, и Чуя то и дело спотыкался, пытаясь удержать равновесие.       Рядом стоял человек в чёрном пальто — тот, что забрал его из приюта час назад. Он говорил что-то главному — старику с седыми волосами и тяжёлым взглядом, восседавшему в кожаном кресле, как на троне. Кресло было огромным, чёрным, с высокой спинкой, и старик в нём казался пауком, сидящим в центре паутины. Чуя не понимал слов — они говорили на английском, слишком быстро, слишком непонятно. Только отдельные звуки долетали до него: «...fire...», «...powerful...», «...investment...».       Но когда старик посмотрел на него, Чуя понял всё без слов.       Это был взгляд коллекционера. Тот самый, каким дядя Хиро из приюта смотрел на новую партию овощей на рынке. Оценивающий. Холодный. Решающий. «Годен», — говорил этот взгляд. — «Беру».       Старик поднялся — медленно, опираясь на трость с золотым набалдашником, на котором был выгравирован какой-то герб — и подошёл. Трость глухо стучала по мрамору, каждый удар отдавался в груди Чуи. Остановился в двух шагах. Смотрел долго, изучающе, будто видел насквозь — все страхи, все надежды, всё, что Чуя пытался спрятать глубоко внутри. Потом протянул руку, взял Чую за подбородок и заставил поднять голову.       Пальцы старика были холодными и жёсткими, с выступающими костяшками и идеальным маникюром. Чуя замер, боясь дышать. От старика пахло дорогим одеколоном, сигарами и ещё чем-то — старостью, властью, смертью. — Хороший экземпляр, — сказал старик на ломаном японском. Акцент был жутким, слова спотыкались и ломались, но разобрать можно было. — Глаза горят. Сколько тебе, мальчик? Восемь? Девять? — В-восемь, — выдавил Чуя. Голос прозвучал тонко, по-детски, и он возненавидел себя за этот писк. Кулаки сжались сами собой, но он заставил себя не сопротивляться. — Восемь, — повторил старик, и его тонкие губы растянулись в подобии улыбки. — Уже сжёг приют? Мне докладывали — спалил крыло. Хорошо. Есть характер.       Чуя хотел сказать, что это был несчастный случай, что он испугался, что огонь просто вырвался сам, когда старшие мальчишки загнали его в угол, заперли в чулане и подожгли тряпки под дверью. Хотел объяснить, что он не хотел никому зла, что просто защищался, что ему было страшно. Но слова застряли в горле, превратились в комок, который душил изнутри. — Мы научим тебя гореть правильно, — старик отпустил его подбородок и похлопал по щеке — почти ласково, почти по-отечески. Но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Ты теперь часть семьи, мальчик. Семья Моретти. Запомни это имя. Оно будет твоим спасением и твоей погибелью. Всё зависит от тебя.       Чуя смотрел на него, не понимая до конца, что происходит. В голове билась только одна мысль: «Семья. У меня будет семья. Меня не вернут обратно в приют».       Он ещё не знал, как ошибался.       Рядом со стариком стоял мальчик — постарше, лет двенадцати-тринадцати, с такими же холодными глазами, как у отца, и тонкой усмешкой на губах. Он смотрел на Чую с интересом — нехорошим, липким интересом, от которого по коже побежали мурашки. Но этот взгляд длился всего секунду — и тут же сменился на дружелюбный, открытый, почти искренний. — Это мой сын, Луиджи, — представил старик. — Он будет твоим старшим братом. Слушайся его.       Луиджи шагнул вперёд и протянул руку. Чуя несмело вложил в неё свою ладонь. Пожатие было тёплым, дружеским, без той липкой силы, которую Чуя почувствовал во взгляде. Луиджи улыбнулся — широко, открыто, и в этой улыбке было что-то такое, отчего Чуя чуть расслабился. — Добро пожаловать в семью, братик, — сказал Луиджи на чистом японском, почти без акцента. — Не бойся. Я о тебе позабочусь.       И Чуя, сам не зная почему, поверил.       Он стоял посреди разрушенного склада, и руки его ещё дымились.       Вокруг — везде, куда ни глянь — лежали тела. Люди в форме враждующей семьи. Кто-то ещё дышал — Чуя слышал хрипы, слабые стоны, которые разрывали тишину. Кто-то уже нет. Воздух был густым от запаха гари, пороха и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, что Чуя потом научится узнавать всегда, с первого вдоха, даже за километр. Запах палёного мяса.       Он смотрел на свои руки и не верил, что это он. Что эти руки, ещё детские, с обкусанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках, только что создали огненный шторм, уничтоживший два десятка человек. Они дрожали — мелкой, противной дрожью, которую он не мог остановить.       В горле стоял ком. Хотелось плакать, но слёз не было. Внутри была только пустота — холодная, вымороженная, бесконечная. Там, где раньше жила надежда, теперь зияла чёрная дыра. — Молодец, братик! — Луиджи хлопнул его по плечу сзади, и Чуя вздрогнул всем телом, едва не подпрыгнув на месте. — Ты прирождённый убийца!       Луиджи сиял. В его глазах горел восторг — не притворный, настоящий. Он гордился им. Гордился тем, что Чуя сделал. Гордился каждым сожжённым телом, каждым заживо сгоревшим человеком. — Папа будет доволен, — продолжил Луиджи, обходя Чую и заглядывая в лицо. — Очень доволен. Ты даже не представляешь, как долго мы охотились за этими ублюдками. Они убили дядю Карло, помнишь? Я рассказывал. А ты пришёл и за пять минут всё решил! Ты — гений, Чуя! Настоящий гений!       Чуя смотрел на него и видел, как за спиной Луиджи один из раненых протягивает руку — слабо, беспомощно, будто прося о помощи. Его пальцы шевелились, хватали воздух.       Глаза смотрели прямо на Чую — в них не было ненависти, только страх и мольба. — Он... он ещё жив, — прошептал Чуя. — А, — Луиджи махнул рукой, даже не обернувшись. — Дохнут. Это вопрос времени. Не бери в голову. — Мы не можем ему помочь?       Луиджи замер. Медленно, очень медленно повернулся к Чуе. Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то другим — холодным, оценивающим, чужим. — Помочь? — переспросил он тихо. Голос потерял всю теплоту, стал плоским, как лезвие ножа. — Ты хочешь помочь врагу? — Он... он уже не опасен. Он умирает. Ему больно. — Тем более, — отрезал Луиджи. — Какая разница, умрёт он сейчас или через час? Через день? Через неделю? Дело сделано. Пошли. Надо отметить твой успех.       Он схватил Чую за руку и потащил прочь, но Чуя успел обернуться. Успел увидеть, как рука раненого опустилась. Как глаза остекленели, уставившись в никуда. Как тело обмякло, потеряв последнюю искру жизни.       В кармане куртки лежала маленькая игрушка — зайчик с оторванным ухом, которого он нашёл на улице неделю назад, когда они ехали на задание. Чуя носил его с собой, тайком от всех, как талисман. Как напоминание о том, что где-то есть другой мир — не этот, не кровавый, не страшный. Мир, где дети играют в игрушки, а не сжигают людей. Пальцы нащупали мягкий мех, сжали. Зайчик был тёплым от тела, мягким, почти живым. — Не бери в голову, — повторил Луиджи, но теперь в его голосе звучало что-то другое. Предупреждение. — Ты сделал то, что должен. Это твоя работа. Привыкай.       Чуя привыкал.

***

      Комната была маленькой. Метров десять, не больше. Койка у стены, стол, стул. Ни окон — только вентиляционная решётка под потолком, через которую проникал затхлый воздух и редкие звуки из внешнего мира. Дверь — тяжёлая, металлическая, с кодовым замком снаружи. Чуя знал код — 0715, день рождения босса, — но открыть дверь изнутри было невозможно. Только снаружи.       Чуя сидел на койке, поджав ноги, и смотрел на стену. Он уже не считал дни — здесь, в подвале, время текло иначе, вязко, как патока. Просто ждал. Ждал, когда его позовут на очередное задание. Ждал, когда принесут еду. Ждал... Шаги в коридоре. Тихие, крадущиеся, не такие, как у охраны. Чуя насторожился, но не подал виду.       Дверь открылась — бесшумно, без обычного металлического лязга. Луиджи проскользнул внутрь и тут же прикрыл створку за собой. — Тихо, — прошептал он, приложив палец к губам. — Никто не должен знать, что я здесь. Чуя смотрел на него с недоумением. Луиджи был бледен, взгляд бегал, в руках он мял полотенце. — Что случилось? — спросил Чуя, опуская ноги с койки. — Тебя кто-то ищет? — Нет-нет, всё в порядке, — Луиджи подошёл ближе, сел рядом — слишком близко, их колени почти соприкасались. — Просто... я подумал, что мы недостаточно времени проводим вместе. Ты же мой братик.       Он положил руку Чуе на колено — тяжело, собственнически. Пальцы впились в кожу даже через джинсы. Чуя дёрнулся, но Луиджи сжал сильнее, не давая отстраниться. — Ты такой напряжённый, — голос Луиджи стал тише, вкрадчивее. — Расслабься. Мы же семья. — Луиджи, что ты делаешь? — Чуя попытался отодвинуться, но упёрся спиной в стену. Дальше было некуда. — Хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю, — Луиджи наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Чуи — тёплое, с запахом мяты и ещё чего-то, горьковатого, тошнотворного. — По-настоящему люблю. Не так, как папа. Не так, как все эти люди. Только я. Только я тебя понимаю.       Рука на колене поползла выше, к внутренней стороне бедра. Чуя похолодел. Внутри что-то оборвалось, упало в бездну. Кожа горела там, где прошли пальцы. — Перестань, — выдохнул он. — Мне не нравится. Пожалуйста, перестань. — Тебе понравится, — прошептал Луиджи. — Ты просто ещё не пробовал. А я научу. Я обо всём позабочусь. Ты же мне веришь, братик?       Чуя хотел закричать, открыл рот — но Луиджи зажал ему рот ладонью. Ладонь пахла мылом и той самой мятой, и от этого запаха к горлу подступила тошнота. — Тихо-тихо, — его голос звучал почти ласково, почти нежно. — Никто не должен знать. Это будет наш секрет. Понимаешь? Если кто-то узнает — папа рассердится. А если папа рассердится... ты же знаешь, что бывает с теми, на кого папа сердится.       Чуя знал. Видел однажды. Того парня, что пытался сбежать, потом долго лечили. Он уже никогда не будет прежним — ни телом, ни душой. — Просто лежи смирно, — Луиджи убрал ладонь и погладил Чую по щеке. — Всё будет хорошо. Я же твой брат. Я люблю тебя. Я самый близкий тебе человек.       Чуя закрыл глаза. Он смотрел в потолок и считал трещины. Их было сорок семь, если считать от пола до потолка по прямой, и шестьдесят три — если считать с разветвлениями. Он знал это число наизусть, выучил за те долгие часы, когда лежал здесь один.       Сорок семь. Шестьдесят три. Сорок семь. Шестьдесят три.       Мир сузился до этих цифр. Всё остальное перестало существовать. Он чувствовал, как руки Луиджи расстёгивают его штаны, как холодный воздух касается кожи, как пальцы — грубые, нетерпеливые — сжимают его там, куда никогда и никому не должно быть доступа. Чуя сжался, пытаясь уйти в себя, стать маленьким, исчезнуть.       Боль пришла не сразу. Сначала было вторжение — чужое, грубое, разрывающее. Чуя закусил губу до крови, чтобы не закричать. Кровь была солёной, тёплой, своей. Это помогало — сосредоточиться на ней, на этом вкусе, на этой маленькой боли, которую он мог контролировать.       Луиджи дышал тяжело, с хрипом, что-то шептал — слова любви, слова нежности, которые превращались в яд. Каждый толчок отдавался во всём теле — спазмами, дрожью, позором.       Чуя считал. Сорок семь. Шестьдесят три. Сорок семь. Потом сбился и начал заново. Один, два, три...       Он не знал, сколько это длилось. Минуты? Часы? Вечность? Когда всё кончилось, Луиджи замер, выдохнул — и отстранился. Чуя почувствовал, как что-то тёплое и липкое вытекает из него, пачкает ноги, простыню. Он сжался сильнее, подтянул колени к груди, стараясь стать как можно меньше.       Луиджи встал, поправил одежду. На губах его играла улыбка — та самая тёплая, открытая улыбка, которой он улыбался при первой встрече. — Ты молодец, — сказал он. — Я знал, что ты поймёшь. Это будет нашей тайной, ладно? Никому ни слова.       Чуя кивнул. Он всё ещё смотрел в потолок, на сорок седьмую трещину, которая разветвлялась на три тонкие линии. Глаза были сухими. Внутри — пустота.       Луиджи вышел так же бесшумно, как и вошёл. А Чуя остался лежать, чувствуя, как липкая жидкость стекает по внутренней стороне бедра, как саднит там, внутри, как дрожит каждая клетка тела. Он не двигался. Просто лежал и смотрел на трещины.       Потом, через минуту или через час, он заставил себя встать. Ноги не слушались, дрожали. Он дошёл до маленькой раковины в углу, включил воду. Холодная. Он мылся долго, растирая кожу до красноты, но запах — этот сладковатый, тошнотворный запах Луиджи — казалось, въелся в него навсегда.       Вернулся на койку, лёг, поджал ноги. Смотрел в потолок. Считал трещины. Что-то важное внутри него умирало. Что-то, чему он даже не знал названия. Может быть, душа. Может быть, надежда. Может быть, просто детство.       

***

      Ночь. Тихие шаги в коридоре. Чуя замирает под одеялом, притворяясь спящим. Сердце колотится так громко, что кажется — его слышно во всём доме. Дыхание старается сделать ровным, глубоким, как у спящего.       Бесполезно. Луиджи всё равно подходит, садится на край койки, и пружины жалобно скрипят под его весом. — Не притворяйся, братик. Я же знаю, что ты не спишь. Ты всегда дышишь по-другому, когда спишь.       Рука на плече. Пальцы сжимают, перекатывают мышцы под кожей. Другая рука — ниже, тянет одеяло, забирается под футболку. Кожа покрывается мурашками — не от холода. Чуя открывает глаза и смотрит в потолок. Сорок семь. Шестьдесят три. Он знает это число наизусть, знает каждую трещину, каждое ответвление. — Ты такой красивый, когда молчишь. Такой спокойный. Мой маленький огонёк. Голос Луиджи тихий, ласковый, почти нежный. Иногда он приносит подарки — сладости в ярких обёртках, игрушки, которые Чуя тут же выбрасывает при первой возможности, закапывает во дворе, топи́т в унитазе. Но Луиджи не замечает. Он думает, что Чуя рад. Что Чуя благодарен. Что Чуя тоже его любит. — Ты же любишь меня, правда? — спрашивает Луиджи, и в его голосе звучит такая искренняя надежда, такая уязвимость, что Чуя почти верит. Почти. — Да, — отвечает он. Потому что знает: если скажет «нет», будет хуже. Дольше. Больнее. Жестче.       Луиджи довольно улыбается и продолжает. Стягивает с Чуи штаны, раздвигает ноги. Чуя смотрит в потолок и считает. Сорок семь. Шестьдесят три. Сорок семь.       Боль стала привычной. Почти родной. Чуя научился отделять себя от тела — уходить куда-то далеко-далеко, где нет этой комнаты, нет Луиджи, нет боли. Только темнота и тишина. Иногда, когда Луиджи был особенно груб, Чуя срывался обратно — и тогда чувствовал всё: как рвётся там, внутри, как кровь смешивается со смазкой, как пальцы Луиджи сжимают его бёдра, оставляя синяки.       Но чаще он просто уходил. В темноту. В тишину. В никуда.       Иногда после таких ночей Чуя лежал и смотрел на дверь. Думал: открыть? Позвать кого-то? Рассказать?       Но кому? Охрана на стороне Луиджи. Отец считает сына идеальным. А если даже кто-то узнает... что тогда? Луиджи — наследник. Чуя — никто. Всего лишь актив. Собственность. Вещь.       Он молчит. Месяцы. Годы. Луиджи приходит снова и снова, и Чуя уже не считает трещины — он научился уходить сразу, как только слышит шаги в коридоре. Научился не чувствовать, не помнить, не быть.       Только темнота и тишина.       В этот раз Луиджи был особенно возбуждён. Глаза блестели, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, движения были резкими, дёргаными, нескоординированными. Он ворвался в комнату, даже не пытаясь скрываться, и Чуя понял: что-то пошло не так. Что-то сломалось. — Скучал, братик? — выдохнул Луиджи, приближаясь. От него разило алкоголем — сильно, приторно, тошнотворно, перебивающим даже запах его пота и ещё чего-то сладкого, химического.       Чуя вжался в стену. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но на этот раз что-то было по-другому. Что-то внутри — там, где жил огонь, там, где он прятал самое сокровенное, последнее, что у него осталось, — вдруг встрепенулось, зарычало, потребовало выхода.       Луиджи навалился сверху, тяжёлый, потный, пахнущий алкоголем, чужими духами — женскими, сладкими, липкими — и ещё чем-то кислым, тошнотворным. Его руки шарили по телу, сжимали, мяли, драли одежду. Пуговицы отлетели, ударились об пол, покатились. Чуя терпел. Он всегда терпел. Смотрел в потолок, считал трещины, уходил в темноту. Но потом Луиджи схватил его за горло. Сдавил. Пальцы впились в кадык, перекрывая дыхание. Воздух перестал поступать в лёгкие. Чуя захрипел, задёргался, пытаясь освободиться, — но Луиджи был сильнее, тяжелее, наглее.       Перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело. В лёгких жгло. Темнота наваливалась, затягивала. — Люблю, когда ты сопротивляешься, — прохрипел Луиджи, наклоняясь ближе, обдавая перегаром. — Это заводит. Ты даже не представляешь, как меня заводит твоя беспомощность. Как ты дёргаешься, как хрипишь, как сдаёшься.       Чуя задыхался. Лёгкие горели огнём. Мир сузился до одной точки — до боли в горле, до темноты на периферии зрения, до чёрных кругов перед глазами.       И вдруг — что-то щёлкнуло. Тот самый барьер, который он выстроил годами терпения, годами молчания, годами «я справлюсь», — рухнул. Огонь, спавший глубоко внутри, проснулся. Не тот огонь, которым он сжигал врагов на заданиях. Другой. Первобытный. Дикий.       Он не думал. Не планировал. Просто укусил.       Изо всей силы, вцепившись зубами в руку Луиджи, ту, что сжимала горло. Вкус крови — солёный, металлический, горячий — заполнил рот, потёк по подбородку. Челюсть свело судорогой, но он не разжимал зубов, впивался глубже, рвал плоть.       Луиджи взвыл — дико, нечеловечески — и отшатнулся, зажимая рану. На миг его хватка ослабла — и этого мига хватило.       Чуя вскочил. Вокруг его кулаков вспыхнуло пламя — не слабое, не контролируемое, а дикое, первобытное, вырвавшееся из самой глубины естества. Оно гудело, выло, требовало крови, требовало справедливости, требовало конца. Кожа на руках горела, но он не чувствовал боли. — Ты... — Луиджи пятился, глядя на него с ужасом. Впервые с ужасом. Впервые за все эти годы. — Ты не посмеешь... Я расскажу отцу! Я скажу, что ты напал на меня! Он прикажет тебя убить! Заживо сожжёт! — Рассказывай, — голос Чуя был чужим, низким, не детским. В нём не осталось ничего от того испуганного мальчика, что пришёл сюда семь лет назад. — Расскажи, чем ты занимался со мной все эти годы. Расскажи, что приходил по ночам. Расскажи про свои «секреты». Расскажи, какой ты на самом деле. Расскажи про кровь, про боль, про то, как я кричал, а ты затыкал мне рот.       Луиджи побелел. Его лицо стало серым, как пепел в камине. Губы дрожали. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в коридоре послышались шаги. Настоящие, тяжёлые шаги охраны — двое, может быть, трое.       Луиджи рванул к выходу, на ходу зажимая кровоточащую руку, оставляя на полу капли крови. Обернулся на пороге, прошипел: — Если кому-то скажешь — убью. Сам. Медленно. Буду резать по кусочкам, пока не сдохнешь. И никто не узнает, никто не поможе. Выбросят в реку, и костей не найдут.       И исчез.       Чуя стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Огонь вокруг кулаков медленно угасал, оставляя после себя только дрожь, пустоту и сладковатый привкус чужой крови во рту. Он сплюнул — на пол упал красный сгусток.       Опустился на койку, обхватил голову руками. Тело трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы стучали. В горле стоял ком, который душил.

«Если я останусь, я умру. Не телом — душой».

Всё. Хватит. Пора бежать.

***

      Он стал другим.       Никто не замечал. Луиджи обходил его стороной, но Чуя не давал ему повода для подозрений. На людях он улыбался, кивал, выполнял задания. Иногда даже смеялся шуткам, которые раньше казались глупыми. Но внутри шла другая война.       Чуя учился. Он запоминал расписание охраны — кто, когда, где стоит, когда меняется смена. Изучал систему безопасности — камеры слежения, кодовые замки, датчики движения. Собирал информацию о связях семьи Моретти, о их слабых местах, о людях, которые могли бы помочь — или хотя бы не помешать.       Он прятал деньги. По чуть-чуть, по несколько купюр, засовывал в тайник под половицей, который сам выдолбил за годы. Туда же клал карту города, старый паспорт на вымышленное имя, который удалось выменять у одного из охранников за услугу (не ту, о которой можно подумать — просто помог с починкой машины, старый «Кадиллак» вечно ломался).       Ночами он не спал. Лежал на койке, глядя в потолок, и считал не трещины — дни. Сколько осталось до побега. До свободы.       Луиджи больше не приходил. Но Чуя знал: это затишье перед бурей. Луиджи не простит ему укуса, не простит унижения, не простит того, что Чуя посмел сопротивляться. Он ждёт подходящего момента.       И Чуя должен успеть раньше.

365. 300. 250. 200. 150. 100...

      Когда оставалось сто, он начал улыбаться по-настоящему. Не для Луиджи — для себя. Внутри. Потому что знал: скоро. Скоро всё кончится.       Однажды он поймал себя на том, что в его взгляде, когда он смотрит на Луиджи, нет ни страха, ни ненависти. Только холодное, спокойное ожидание. Как у охотника, который затаился в засаде.       «Я не сломался, — подумал он. — Я просто ждал. И дождался».

***

      Ночь была тёмной и холодной. Осенний ветер гнал по улицам пожухлые листья, завывал в щелях старых зданий. Дождь моросил мелкий, противный, заставляя зябко кутаться в воротник.       Чуя бежал.       Ботинки громко стучали по асфальту, и этот стук казался ему оглушительным, как выстрелы. Каждый звук — его дыхание, его шаги, его сердце — бил по ушам, заглушая всё остальное. За спиной — крики, выстрелы, лай собак. Сзади гнались.       Но он не оглядывался. Нельзя. Если оглянешься — замедлишься. Если замедлишься — умрёшь.       Он петлял по узким улочкам Бруклина, которые знал как свои пять пальцев. Здесь, в этом районе, он провёл последние семь лет. Здесь каждый закоулок был изучен, каждый проходной двор — знаком. Он не просто убегал — он водил их за нос, уводя в сторону от настоящего пути, путая следы, заметая за собой, как заяц.       В кармане куртки лежали документы, немного денег и билет на грузовое судно до Канады. Всё, что удалось собрать за год подготовки.       Споткнулся, упал, разодрал колено в кровь — боль обожгла, но он вскочил, побежал дальше, даже не взглянув на рану. Боль была где-то далеко, неважная, несущественная. Главное — бежать.       Контейнерный порт. Его цель. Огромные металлические ящики, громоздящиеся друг на друга, создавали лабиринт, в котором легко затеряться. Чуя нырнул в проход между двумя штабелями, пробежал дальше, нашёл нужный контейнер — тот самый, который присмотрел неделю назад, с оторванной пломбой и щелью в замке.       Забрался внутрь. Забился в самый угол, за грудой старых мешков. Обхватил колени руками, прижался спиной к холодному металлу.       И замер.       Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Дыхание было рваным, прерывистым, со свистом. Он прислушивался к звукам снаружи — топоту ног, крикам, лаю собак. Они приближались. Удалялись. Снова приближались.       «Только не найди, только не найди, только не найди», — билась в голове одна мысль, одна молитва, обращённая к тому, кто, может быть, там, наверху, всё-таки есть.       Кто-то пробежал мимо, заглянул в контейнер, посветил фонариком. Луч скользнул по мешкам, по стенам, чуть не задел его — он почувствовал тепло на щеке. Чуя зажмурился, перестал дышать, сжался в комок, стараясь стать меньше, незаметнее, частью этих мешков.       Фонарик погас. Шаги удалились.       Он не знал, сколько просидел так, в темноте, прижимаясь к холодному металлу, чувствуя, как вибрация от шагов передаётся через стены. Минуты? Часы? Вечность? Когда всё стихло, он позволил себе выдохнуть. — Я свободен, — прошептал он в темноту. Голос звучал хрипло, чужо, будто не его. — Я... свободен?       Он не верил. Казалось, что сейчас откроется дверь, его вытащат, вернут обратно. Что Луиджи будет стоять там, с той самой улыбкой, и говорить: «Глупый братик, ты думал, я тебя отпущу? Ты думал, от меня можно сбежать?»       Но никто не пришёл.       Только дождь барабанил по металлической крыше, и где-то вдалеке гудели корабли, и этот звук был самым прекрасным, что Чуя когда-либо слышал.       Чуя заплакал. Впервые за много лет. Впервые с того самого первого раза. Беззвучно, содрогаясь всем телом, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя. Плакал от страха, от облегчения, от всего сразу — от семи лет ада, от ночей с Луиджи, от первого убийства, от зайчика с оторванным ухом, который остался в той комнате.       А когда слёзы кончились, он уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров.

***

      Комната была маленькой. Крошечной даже по японским меркам. Чуя снимал её на окраине Иокогамы, в старом доме, где стены помнили ещё послевоенные годы. Здесь пахло сыростью и деревом, тараканы бегали по ночам, а вода в кране была ржавой по утрам. Зато было дёшево и, главное, безопасно.       Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. За стеклом — обычная японская улица. Старушка поливает цветы на подоконнике первого этажа. Дети бегут в школу, галдя и толкаясь. Продавец овощей раскладывает товар, перекрикиваясь с соседом. Кошка греется на солнышке.       Обычная жизнь. Простая, негероическая, скучная.       И от этого Чуе хотелось плакать — от счастья.       Три месяца прошло с тех пор, как он ступил на японскую землю. Три месяца он учился дышать заново. Учился не вздрагивать от громких звуков. Учился улыбаться, когда внутри пустота. Учился быть просто Чуей — не активом, не собственностью, не оружием. Просто человеком.       Ночью ему всё ещё снились кошмары. Руки Луиджи, его голос, его дыхание. Запах крови и гари. Чуя просыпался в холодном поту, вжимаясь в стену, и долго не мог понять, где он, пока не слышал за стеной храп соседа или шум проезжающей машины.       Но утром он подходил к окну, смотрел на эту обычную жизнь — на старушку, на детей, на продавца овощей — и постепенно, день за днём, страх отступал. — Я справлюсь, — сказал он однажды своему отражению в стекле. — Я выжил. Я справлюсь.       Отражение смотрело на него — подросток с рыжими волосами, слишком худой, с тенью в глазах, которую не скрыть. Но в этих глазах горел огонь. Тот самый, который никто не смог погасить — ни босс Моретти, ни Луиджи, ни все те, кто пытался его сломать.       Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, не для кого-то, для себя.       И пошёл пить чай.

***

      Чуя вздрогнул во сне. Картинки поплыли, смешались, рассыпались — и вдруг исчезли, оставив после себя только тьму. Тёплую, спокойную, безопасную.       Он почувствовал тепло. Кто-то был рядом — не враг, не Луиджи, не охранник. Кто-то, от кого пахло не табаком и кровью, не дорогим одеколоном и страхом, а озоном и прохладой. Водой. Чистотой.       Где-то очень далеко, на границе сна и яви, прозвучал голос: — Я здесь. Ты в безопасности.       Чуя выдохнул — долго, с облегчением, — и провалился в глубокий, спокойный сон. Без сновидений. Без кошмаров. Без Луиджи.       Просто сон.       Впервые за долгие годы.