Тавро

      — С трудом верится, что вы, Павел Дмитриевич, ничего не помните, ничего не знаете, ничего не видели. Как удобно! — проговорил Роман Владимирович, склонившись надо мной и сверля водянистым прищуром. — Потеряли сознание, очнулись — опа, а всё уже закончилось! Сказка, а не жизнь.       Я устало завёл свою шарманку в который раз, стараясь не закатить глаза:       — Я уже всё рассказал. Был чудак, который молился Сатане. Сектант, одним словом. Достал пистолет, начал махать им, довёл старушку до инфаркта, водителя — до истерики. Потом взрыв, нас начало швырять по салону, я успел только вытащить женщину, а потом — темнота. Всё!       Никаких чудес, просто ебаный хаос.       Я нервно покосился на следователя.       Он вёл себя странно. Слишком… То давил, как классический плохой коп, то вдруг начинал говорить чуть мягче, будто заботливый отец. Так мастерски переключался, что у меня уже закрались подозрения: а не братья-близнецы ли они? Но тут он снова перешёл в режим «давить» и усмехнулся:       — Случаем, сектант пистолет вам не дарил на радостях, когда «стало бросать из стороны в сторону»?       Я моргнул.       — Чего?       — Вдруг так обрадовался, что не придётся самому перестреливать ягнят во славу Сатаны, что засунул оружие в первое попавшееся пальто?       — Вы это серьёзно сейчас?       — Аверин, у вас разрешение на ношение и хранение огнестрела есть?       — Говорю же: это не моё! Пальто осталось в автобусе! — я повысил голос, но тут же вздрогнул, когда он резко стукнул кулаком по столу.       — Голос-то не повышайте, Аверин, — отрезал он. — Моё терпение, знаете, не резиновое.       Затем сдвинул на себя папку, раскрыл её и пробежался взглядом по тексту.       — Проблемка у нас тут нарисовывается… размером с «Титаник».       Я сдавленно выдохнул.       — Что за херня…       — Что за херня? — охотно повторил он, поднимая на меня тяжёлый взгляд. — А то, что на оружии отпечатки.       Он щёлкнул ручкой, откинулся на спинку стула и почти ласково добавил:       — И отпечатки не какого-то там сатаниста, а ваши. Чёткие такие, жирненькие.       В висках застучало.       — Не может быть…       — А вот тут, — он хлопнул ладонью по папке, — бумажки с экспертизы не согласятся.       Мне стало реально хреново. В груди заполыхала острая, липкая тошнота, как будто кто-то сунул мне в живот раскалённый кусок металла и не спешил его вытаскивать. Я сжал край стола так, что костяшки побелели, сцепил зубы и начал глубоко дышать через нос, пытаясь не сорваться.       Ощущение было, будто меня выбросило в открытый космос без скафандра.       Какие, к чёрту, отпечатки?!       — Мне нужен адвокат, — выдавил я, сглатывая ком в горле.       — Адвокат? — он хмыкнул и снова посмотрел в документы. — А вы ж вроде невиновны? Или что-то вдруг вспомнили?       Я прищурился.       — Обещаю, чистосердечное признание облегчит вашу дальнейшую судьбу, — продолжил он с таким же ленивым нажимом.       — Признание?! — взорвался я, едва не подскочив. — Вы издеваетесь?! Даже если допустить, что у меня каким-то хреном оказалось оружие, как это связано с тем, что произошло в автобусе?!       — Покричите мне тут! — рявкнул он, резко выпрямляясь.       У меня вырвался нервный смешок, и это, видимо, ещё сильнее его разозлило. Он медленно подался вперёд, глядя на меня пристально, липко, с едва скрытой жаждой — не то сломать, не то убедиться, что я уже сломался.       — Улыбаетесь, гражданин Аверин? Зря, скажу я вам. Зря!       Я стиснул челюсть.       — Поведаю вам историю, намного правдоподобней той сказочки, что вы мне тут пытаетесь продать, — он лениво заглянул в документы, но мне было очевидно, что говорит он по памяти. — Павел Дмитриевич Аверин, гражданин Российской Федерации, двадцати семи лет от роду… совершил террористический акт семнадцатого числа, в восемь часов утра и двадцать две минуты.       Что?..       — Террорист угрожал как водителю, так и остальным пассажирам с помощью огнестрельного оружия. Затем покинул автобус, взял в заложники гражданку Синицыну и подорвал автобус снаружи…       Кровь ударила в голову.       — …После чего, дабы обеспечить себе алиби, Аверин использовал потерявшую сознание заложницу, уложил её рядом с собой и симулировал обморок.       — Но это же бред собачий! — возмутился я, дёрнувшись вперёд и привставая. — Какой мне смысл оставаться рядом с автобусом, который я сам же и подорвал?! Я что, дебил?!       Роман Владимирович насмешливо приподнял бровь:       — Вопрос риторический?       И усмехнулся.       — Тем более что старушка всё видела! Видела ненормального мужика! Видела взрыв! — добавил я, игнорируя его злорадство.       — Увы, но возможный свидетель сейчас недееспособен после перенесенных травм. — Он чуть склонил голову набок, наблюдая за мной, как за загнанной крысой.       — Удобно, не так ли?       — В каком месте это удобно?! — голос сорвался, переходя в придушенный крик. — Она могла всё подтвердить!       — Но могла и опровергнуть, — парировал он, переходя на яростный шёпот, поднялся и навис надо мной. — Чистосердечное, Аверин. Поможет снизить срок.       Тело дрогнуло. Ноги не держали. Я обессиленно рухнул обратно на стул, чувствуя, как давление в груди сжимается тугим комом. Рвотные позывы сменились другим, не менее унизительным желанием — разрыдаться.       Губы пересохли. В глазах жгло от перенапряжения и яркого света, беспощадно бьющего в лицо.       Я никогда не был в таких ситуациях. Меня никогда не задерживали. Никогда. Даже гаишники не останавливали. Я соблюдал правила, ездил по знакам, никогда не превышал скорость, не садился за руль пьяным. Ни единого штрафа. Ни одного прокола. В моей законопослушности нельзя было усомниться ну никак. А то, что сейчас мне предъявляли, выглядело как какая-то нелепая бюрократическая ошибка. Вот-вот должен зайти человек, виновато улыбнуться и сказать:       — Простите, гражданин Аверин, была допущена ошибка. Вы свободны.       Но никто не заходил.       Мысли путались. Сердце бешено стучало, будто отсчитывало удары до моего заключения. Или до инфаркта на фоне стресса.       — Хотите повесить это дело на меня, — еле слышно выговорил я.       Хотел звучать уверенно, но язык заплетался, а пересохший рот делал даже самые простые слова проклятой пыткой.       — О как мы заговорили! — хмыкнул он, покачав головой. — Сериалов пересмотрели по НТВ? Так я вам ситуацию опишу: красочно и доходчиво. Во-первых, в вашем пальто найдено незарегистрированное огнестрельное оружие. На нём — ваши отпечатки. Во-вторых, вы утверждаете, Аверин, что были в эпицентре взрыва, но — внимание! — на вас нет ни царапины, ни синяка, ни ожога, вообще ничего.       Перед глазами уже начинало рябить.       — В-третьих, гражданку Синицыну парализовало. Правую сторону. Она не говорит, практически неподвижна. Однако… — он сделал театральную паузу, сверля меня взглядом, — вас она узнала сразу же.       Я замер.       — И с ней случился приступ. Так сильно перепугалась бедняжка! Ну-с, — он чуть наклонил голову, ухмыляясь, — скажите же мне, Павел Дмитриевич, о каком таком висяке вы говорите?       Перед глазами всё поплыло.       Я ткнулся лицом в ладони, безнадёжно пытаясь унять волну паники и сдержать рвущиеся наружу слёзы. Губа саднила — я прокусил её до крови. Заусенцы на пальцах болели — кажется, до мяса их содрал.       — Вам светит пожизненное, гражданин Аверин, — голос следователя вдруг стал убаюкивающе-ласковым, как у гипнотизёра перед финальным «спите». — Но! Чистосердечное признание может помочь вам выйти годам к шестидесяти пяти. — Он чуть склонился ближе, будто откровенничая по душам: — Когда ещё отдыхать, как не на пенсии, согласны?       Я уже не различал, что он говорит: слова сливались в какофонию звуков, прожигая разум насквозь. Руки онемели. Пальцы не сгибались, когда я попытался потереть щёки — точно хотел себя разбудить. Но кожа лица была горячей и обжигала пальцы. Я нервно дёрнулся, вдруг осознав, что на ладонях осталась влага. Наверное, за этим остервенелым трением не заметил, что всё-таки позволил себе пролить, надеюсь, что скупую, слезу.       — Ну что же вы, Аверин… — голос следователя был язвительно-гадливым. — Не пытайтесь меня разжалобить. — Он смотрел на меня, как на пойманного мышонка, который ещё не осознал, что клетка захлопнулась. — Я видел столько крокодиловых слёз за двадцать семь лет службы, что заработал пожизненный иммунитет.       — Вы не имеете права… Вы не доказали моей вины, я всего лишь подозреваемый! — голос дрожал, срывался на каждом слове, выдавая напряжение, которое я уже не мог скрыть. — Может быть, это кто-то из пассажиров… или даже эта самая Синицына! Подложила взрывное устройство!       Слова вырвались раньше, чем я осознал их.       Следователь чуть приподнял бровь.       — А я ничего и не говорил про взрывное устройство.       В комнате повисла секундная тишина.       — Оговорились, Аверин, ох, как некрасиво оговорились… — он сделал вид, что даже огорчён, но в уголках губ скользнула лёгкая усмешка. — А это, знаете ли, омрачает нашу картину ещё больше.       — Вы сами это сказали! — вскинулся я, чувствуя, как мир вокруг начинает напоминать сюрреалистичный кошмар ещё больше, чем во время самого инцидента. — Вы ясно сказали, что я подорвал автобус снаружи! Как ещё я мог его подорвать?! Силой мысли, что ли?!       — Когда я такое говорил? — он пожал плечами, сложил руки в замок и внимательно посмотрел на меня. — Совершенно не помню. А вот как об этом упомянули вы — отлично слышал.       Меня затрясло. Заколотило буквально.       — У меня есть право на свидание с защитником… — выдавил я, хватаясь за последнюю соломинку. — Здесь творится произвол, полное нарушение прав задержанного!       Голос зазвенел от напряжения, затем — сорвался на хрип. Я закашлялся, сдавленно, болезненно. Горло жгло, язык прилипал к нёбу, говорить становилось всё сложнее. Следователь чуть склонил голову, наблюдая, как меня буквально душит этот разговор.       — Сделаем перерыв, — холодно отозвался он.       Но в глазах мелькнул голодный огонёк. Он не отступал — ждал, когда я окончательно сломаюсь. Его губы растянулись в довольной ухмылке, будто он уже закрыл за мной камеру и отправил дело в архив.       — Советую вам всё же подумать о чистосердечном, — продолжил следователь, как будто давал добрый совет. — Столько людей погибло… а ведь могло быть больше. Намного больше.       Он выдержал паузу.       — Отличный послужной список для вашего-то возраста, Аверин. — И вот тогда усмехнулся: — В тюрьме вас примут с распростёртыми объятиями.       Меня передёрнуло.       — Такая «ангельская» внешность станет приятным разнообразием в однообразном существовании коллег по цеху… Но вот репутация безумца-сатаниста, — он наклонился над столом, глядя исподлобья, — сбережёт тылы.       И цокнул языком.       Тонкий намёк. Такой тонкий, что я чуть в обморок не упал от такого тактичного подхода. Меня кинуло в жар не от страха, нет, — от ярости. Но я не позволил себе раскрыть рот. Хотел только одного: чтобы он свалил из комнаты и оставил меня в покое. И он не стал медлить: словно решив не отказывать мне в удовольствии поиздеваться над самим собой, он отстранился и быстро вышел.       Тишина стала громкой в этот момент.       Первые часы я твердил себе: это сон. Обязано быть сном. Ужасным, кошмарным, таким, после которого я просыпаюсь в холодном поту с криком на губах и противным привкусом ужаса во рту. Но я уже столько раз себя ущипнул, что на руках остались покраснения и синяки. И каждый раз, когда снова пытался этим бесполезным способом очнуться, они болезненно ныли.       Может, начать биться головой об стол?       Я уткнулся лицом в ладони и приглушённо застонал от безысходности. Где-то в глубине сознания тлела слабая надежда: может, родители уже знают? Может, их уведомили? Но этот тусклый огонёк надежды едва вспыхнул — и тут же погас. Потому что уведомление родственников — право задержанного. А меня, похоже, вообще лишили всех прав. Даже стакана воды не предложили.       Звери.       Здесь нужен хороший адвокат. Но если мне даже родственникам не дали позвонить, то о вызове того можно и не мечтать. Иронично, что в нём как раз были контакты нескольких знакомых юристов — не друзей, конечно, но достаточно надёжных людей. Вот только их номера я, конечно же, не помнил.       Я горько усмехнулся, жалея себя и злясь одновременно, потому что сидел и ныл, будто этим можно делу помочь. Меня выбило из колеи то, что на пистолете нашли мои отпечатки. Либо это ложь, либо кто-то вложил оружие мне в руку, пока я находился в отключке, а потом засунул его в карман пальто, которое каким-то чудом не сгорело. Может, потому что было насквозь мокрое.       Явно подстава, но кому это нужно?       Была ещё одна маленькая непонятная деталь… Кто стрелял мне в спину?       Выстрел я помнил точно, как и боль от него, как и последующую смерть и всё остальное дерьмо, которое теперь раз за разом прокручивалось в голове.       Это утро выглядело как бред умалишенного. И единственная зацепка — пиджак. Его у меня конфисковали в качестве улики, мол, вдруг на нём останки взрывоопасных веществ? И плевать, что я был мокрый с головы до пят, что в этой холодной комнатушке отопления нет, и зуб на зуб не попадает.       Но всё же…       Этот пиджак — странный презент. Подарок, который меня спас (наверное?) и в то же время вляпал по самые уши. Конечно, сказать: «Я не виноват! Меня заштопал пиджак!» — не вариант. Следак тут же припишет мне острую шизофрению, а заодно парочку дополнительных подвигов. А с моей «ангельской», как он выразился, внешностью я, похоже, уже и так стану легендой. Легендарной… подстилкой.       Губы дрогнули. Из горла вырвался сдавленный всхлип. Уж лучше бы сдох, чем сидеть в тюрьме до старости, да ещё и опасаться за свои «тылы».       Я снова уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как ногти царапают щёки.       Боль? Ничего не меняет. Не сон.       Я зажмурился, как будто мог силой мысли перемотать время назад.       Родителей было жалко. Это их разобьёт…Они, конечно, не поверят в мою виновность — и от этого только хуже. Потому что будут чувствовать себя беспомощными. Прямо как я.       «Просыпайся, Павлик. Будильник уже звонил три раза», — мамин голос. Я упираюсь лицом в подушку, бурчу, тяну время. «Пираты атакуют, Павлюша, без твоей помощи никак!» — кричит отец с кухни. Я бешусь, вскакиваю, кидаю подушку в стену и ору:       — Какой я вам Павлик-Павлюша?! Какие пираты, па?! Мне что, пять лет?!       Отец хохочет, заваривая кофе. Мама кладёт в тарелку ненавистный творог, обильно поливая не менее ненавистным брусничным вареньем.       Отдал бы всё, чтобы снова оказаться там, чтобы снова злиться по пустякам, чтобы утро снова было утром, а не началом конца...       Дверь скрипнула, и я вздрогнул, поднимая взгляд.       Следователь вошёл вальяжной походкой, словно кот, который только что объелся сметаны и теперь ждал, когда его похвалят. Он сел напротив, разглядывая меня будто бы с неохотой, а потом лицо исказила злобная гримаса. Рука резко ткнула в пустой лист бумаги.       Ну всё, началось. Новый сеанс промывки мозгов.       Но сказать он ничего не успел: дверь снова распахнулась, и в комнату ворвался ещё один мент. Громко, сбивчиво, торопливо заговорил:       — Роман Владимирович, там это… — Он кивнул назад, махнул рукой, а потом глянул на меня: — Адвокат пришёл.       — Откуда?! — резко бросил следователь, скосив злой взгляд на коллегу.       Я настолько офигел от радости, что у меня вырвался тихий писк.       Ошибка.       — Я спрашиваю, откуда?! — повторил он рыком.       — Ну… — белобрысый мент виновато пожал плечами. — Мне-то откуда знать?       — Когда ты успел вызвать адвоката?! — следователь резко перевёл взгляд на меня.       Лицо побагровело, губы дрожали... Казалось, даже волосы встали дыбом от злости. Чистое, концентрированное бешенство, направленное прямо на меня. Как будто я только что признался, что украл его машину, сжёг его дачу и танцевал на её пепелище. Только вот прикол: адвоката я не вызывал. Ровно так же, как не взрывал автобус силой мысли. По сути, я здесь вообще был ни при чём. Но адвокат появился вовремя. Как манна небесная.       Я ещё не до конца понял, что именно так вывело следователя из себя, как он резко подался вперёд и зашипел мне прямо в лицо:       — Думаешь, адвокат тебе поможет? Да он даже смягчения приговора добиться не сможет, червяк!       Я офигел настолько, что даже забыл моргать.       Червяк?!       — Вижу, как глазёнки радостью сияют, паршивец! Решил, наверное, что защитничек тебя отмажет? Срок скостит? Не надейся! — он захлёбывался собственной яростью. Плевался словами. Буквально. — Я постараюсь, чтобы ты заплатил… — он резко выдохнул мне в лицо, и я по инерции отстранился.       Запах перегара ударил в нос: не сильный, но отчётливый. И когда он так яростно шипел прямо в упор, его уже нельзя было не заметить:       — …Сполна заплатил за содеянное!       Я закусил губу и бегло глянул на второго мента. Тот выглядел так же охуевше, как и я. Кажется, он тоже был слегка в шоке от того, что его начальник так открыто и беспричинно меня ненавидит. Я же удивлялся другому. Например, тому, как он, блядь, в таком состоянии вообще вышел на работу.       И, видимо заметив, как я принюхиваюсь, он отдалился, а затем вновь раскрыл рот:       — Сгниешь в тюряге, где тебе самое место…       — Подозреваемый имеет право на молчание, на защиту и соблюдение презумпции невиновности, а также на вежливое обращение со стороны сотрудников мест заключения, — бархатистый баритон разлетелся по комнате.       Следователь неловко отшатнулся или даже пошатнулся — в его-то состоянии. А потом грузно плюхнулся на стул, нахмурив и без того мрачное лицо.       Всё ещё стоявший на пороге сотрудник неловко дёрнулся. Под тяжёлым взглядом начальства он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю.       — А в-вот, собственно, и адвокат, Роман Владимирович, — пискнул бедолага.       Но вместо того, чтобы исчезнуть из комнаты, он замер на месте, виновато косясь то на следователя, то на новоприбывшего.       Адвокат.       Голос принадлежал человеку, который возвышался над ним как небоскрёб. Он был на голову выше всех в этой комнате. И это выглядело бы даже забавно, если бы не чёрные глаза. Они медленно скользнули по мне, просканировав с головы до дрожащих рук и мокрых кроссовок.       Я поймал этот взгляд — и внутри что-то сжалось.