Тавро

      Когда он обошёл коротышку и остановился у стола, я не мог отвести взгляда. Все трое смотрели на него, но только я не мог прийти в себя. Я не видел тогда лица, даже не обратил внимания на цвет волос или причёску, но сейчас никак не мог опомниться, бредя, что это тот самый тип с остановки.       Словно предчувствие.       — Гражданин Аверин не отказывался от дачи показаний, — следователь ехидно усмехнулся, явно довольный собой.       Я наконец смог оторваться от созерцания чужого профиля.       — Более того, он активно сотрудничал. Некоторые детали вызывают много вопросов и приводят к определённым умозаключениям. — Затем, не скрывая язвительной усмешки, он добавил: — Конечно, я знаю, как вы, адвокаты, умеете всё выворачивать наизнанку. Найти удобную точку зрения, обесценить чужие жизни, заставить симпатизировать самым настоящим мразотам…       Но к концу тирады его задор угас. Будто он вовремя осознал, что сыпать угрозами при свидетелях — метод не самый разумный. И вот тут адвокат заговорил:       — Гражданин Аверин имел право на телефонный звонок… — его голос был спокойным и вкрадчивым, но в этой мягкости чувствовалась сталь.       Я встретился с его взглядом — и меня пробрала дрожь. Он смотрел прямо на меня. Не на следователя, не на бумаги. На меня.       — …не позднее трех часов с момента задержания, — он даже не повысил тон. Затем неспешно отдёрнул рукав, бросил взгляд на часы: — А прошло уже… пять часов, сорок три минуты и двадцать секунд.       Следователь крякнул, поднимаясь.       — Ну что ж, раз вы взялись за это гиблое дело, — расплылся он в неприятной улыбке, так и быть, исполню свой долг, оставляя вас, девочек, наедине. — Затем подмигнул мне и ухмыльнулся ещё шире: — Шушукайтесь вволю!       Этот человек и правда был бесстрашным. В юриспруденции я не разбирался, но знал, что за оскорбления вполне можно схлопотать штраф. Однако Роман Владимирович, похоже, не парился из-за таких мелочей. Он сыпал ими налево и направо, задевая не только меня, но и адвоката, словно у него был карт-бланш на хамство. Но самое странное — мой защитник не реагировал. Вообще. Казалось, он даже не воспринимал следователя как одушевлённый предмет.       — Протокол задержания?       — Вадик, протокол! — зычно окликнул следователь.       Белобрысый вздрогнул, подпрыгнул на месте и едва не выронил зажатую в руке папку. Затем, уже дрожащими пальцами, развернул её, пролистал пару страниц, вытащил нужный листок и, не глядя, резко протянул.       Мой адвокат небрежно перехватил документ, молча обогнул разозлённого таким пренебрежением следака и занял его место напротив меня. Я всё ещё сомневался, правильно ли мой мозг обработал информацию, ведь в нём с пугающим упорством стучалась мысль: это тот самый тип с остановки. Но чем больше я прислушивался к голосу, тем сильнее меня это тормозило. В воспоминаниях он звучал иначе — глухо, будто не имел никакой тональности, но сейчас в его тембре появились оттенки, чёткая ритмика, мелодия. И я не был уверен, играет ли со мной разум, выдавая желаемое за реальность, или это действительно он.       Но что-то внутри меняло картину: неопределённое чувство, как будто передо мной пазл, детали которого не стыкуются. Я чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, с какого вопроса начать. А вопросов было много. Очень. Много. Из разряда: «Эльфы, орки и драконы. Миф или правда?» Хоть бы кто инструкции написал, что ли. Желательно что-то вроде: «А если ваш адвокат — гробовщик: что делать?» Или: «Пиджак — волшебный или инопланетные технологии?» И главный хит программы: «Я тут немножко умер, а потом воскрес… Вы, случайно, ничего об этом не знаете?»       От мысли к мысли я мрачнел всё сильнее, и даже попытки подшутить над собой не помогали — это была не просто яма отчаяния, а глубокая шахта, пробитая прямо в ад, с бесплатным Wi-Fi и вечной подпиской на мои страдания.       Глухо хлопнула дверь. Я вздрогнул и только тогда осознал, что всё это время мы молчали. Я пялился на него, как будто пытался передать все мучавшие меня вопросы через ментальную связь.       — Этот протокол не имеет юридической силы, — наконец произнёс он. — В дальнейшем воздержитесь от каких-либо заявлений, если не уверены в их точности. Соблюдайте спокойствие и дожидайтесь адвоката. Ни при каких обстоятельствах не пытайтесь сопротивляться или допускать высказывания, которые могут быть расценены как оскорбление представителя власти.       Он выдержал паузу, давая мне впитать информацию, а затем, чуть склоняя голову, добавил:       — Ваш единственный корректный ответ на любой вопрос: «Я имею право на телефонный звонок, на отказ от дачи показаний и на защитника». Вам это понятно?       Я сглотнул и молча кивнул в ответ.       — Молодец, не совсем Павел, — его губы дрогнули, чуть приподнявшись в едва заметной улыбке.       И в этот момент на меня обрушилось облегчение — такое мучительное, что на секунду захотелось разрыдаться прямо здесь. Но я не какой-то там нюня. Я вообще-то суровый мужик, который может выдержать всё, кроме разве что автобусов, взрывов и психованных ментов, плюющихся слюной. Это всего лишь стресс, а не проявление сентиментальности. Организм решил, что может побыть драматичным, пока я тут пытаюсь сохранять лицо.       Но всё же я ошибся, не сошёл с ума…       Это был он.       — А теперь самое важное: вам нужна помощь? — задал он вопрос.       Я не мог отвести взгляда. Что-то в его выражении цепляло, тревожило, вызывало ощущение неясной, но глубокой потери. Непривычно мягкие и одновременно чёткие линии, будто высеченные на камне, но не грубо, а с аккуратной, почти заботливой точностью. Это не была ухмылка, и в ней не было злорадства — только печальная улыбка, и я неосознанно скользил взглядом по её контурам. Рука дёрнулась, как будто хотела коснуться, почувствовать и понять, что именно в изгибе губ так притягивает…       Попробовать на вкус.       Во-первых, потому что мысли были слишком откровенными и красочно сообщали, что мой организм, оказывается, способен испытывать физическое влечение к первому встречному. Во-вторых, потому что этот порыв спровоцировал именно он.       Гениально. Теперь мне не только грозит пожизненное, но и внезапный экзистенциальный кризис в придачу.       — Аид? — выдавил я, ущипнув себя ещё раз, на случай, если это всё-таки сон. — Это псевдоним?       Он откинулся на спинку стула с таким видом, будто вёл не адвокатскую практику, а управлял межгалактической империей, где единственный закон — его слово. Рука легла на стол поверх протокола, а мне открылся вид на часы: шесть часов вечера с небольшим.       Значит, сидеть мне тут ещё долго.       — А Павел — псевдоним? — склонил он голову.       Да, Павел, мать его, самое банальное имя на свете! Ну не прямо Саша-Петя-Ваня, но точно из разряда «классика жанра». Не то что Аид. Это уже, извините, либо антураж древнегреческого мифа, либо имя для финального босса в игре. Но если честно, чему я вообще удивляюсь? В этом мире уже давно можно законно называться Хинкалинычем, жениться на себе, торговать воздухом с Эвереста и при этом не считаться психом. Ещё в универе один мой знакомый, страстный фанат Толкина, пошёл в ЗАГС и заявил: «Слушайте, я не Вася, я — Келеборн». Теперь он официально Алексеев Келеборн Юрьевич. И что самое смешное — его батя, Юрий Алексеевич, это нормально воспринял. Так что на фоне всего этого цирка «Аид» уже даже приемлемо.       — У вас какие-то проблемы с моим именем? — еле слышно заметил я, пытаясь звучать как можно спокойнее, но предательское раздражение всё же прорвалось наружу.       — Как и у вас с моим, — улыбнулся он.       А я вновь залип.       Господи, да что за херня вообще происходит?!       — Вы же не адвокат, — рассеяно возразил я, пытаясь отвести взгляд от его губ.       Губ, которые изогнулись в чувственной, почти ленивой улыбке. Хорошо, что на остановке он был в маске, а когда её поднял — тень скрыла половину лица. Потому что если бы я тогда увидел это во всей красе, то, скорее всего, сам бы приплатил, лишь бы он почаще нёс какую-нибудь херню и шевелил этим произведением искусства.       Какие забавные мысли, однако…       Чур меня!       Я прочистил горло и быстро добавил:       — Вы не можете быть адвокатом. Я видел визитку.       Ну в самом деле, не может же он днём быть адвокатом, а ночами подрабатывать гробовщиком? Хотя… сочетание интересное. Без клиентов точно не останется — с этим не поспоришь. «Если сможем — оправдаем, не сможем — закопаем», — отличный девиз для адвокатской конторы.       — Протяните руку, не совсем Павел, — мягко попросил он.       И я, не особо задумываясь, раскрыл ладонь.       Он достал из внутреннего кармана уже знакомую чёрную бумажку и вложил её мне в руку… едва касаясь кожи. И меня тут же пробрал такой озноб, словно я внезапно вспомнил, что забыл выключить утюг… три дня назад. Я резко отдёрнул руку, но визитку сжал крепко — последняя соломинка в этом абсурде.       «Аид. Адвокат».       Гладкая чёрная карточка. Те же буквы. Та же форма. Тот же цвет. Даже номер телефона не изменился.       — Аферист, — устало заключил я.       — А вы намерены провернуть аферу?       Подавшись вперёд, я провёл руками по лицу, словно мог таким образом смахнуть всю накопившуюся за день усталость.       Самый ужасный, самый безумный и самый насыщенный день в моей жизни. Прощай, скука. В тюрьме мне точно будет не до тебя.       — Какие у меня шансы? — спросил я без особой надежды.       — Так вы принимаете мою помощь?       Боже, да сколько можно играть в эту игру?! Вопрос на вопрос. Загадка за загадкой.       Я глубоко вдохнул, подавляя раздражение, и попытался подойти к делу логически.       — Кто вас вызвал?       Хотя бы этот вопрос можно прояснить?       — Никто.       — Что?       — Я знал, что буду вам нужен, и пришёл. Однако у нас мало времени.       Ну, конечно. Телепатия, видимо.       Я покачал головой, сцепил пальцы в замок и уставился на них.       — Я вас не знаю, — сказал на удивление тихо, пусть внутри всё клокотало, — не понимаю чего хотите от меня и… — я задержал дыхание, обдумывая каждое слово, — ваш подарок спас мне жизнь. Но и пиздец как её усложнил…       — Гражданин Аверин, — в голосе появились стальные нотки, — спрошу в последний раз: вам нужна моя помощь?       Я поднял взгляд — и задохнулся. Голова опустела, сердце, словно в приступе тахикардии, забилось где-то в глотке, ладони вспотели, язык онемел.       Если я откажусь… впереди — только пустота.       — Да, — вырвалось на выдохе.       — Тогда чем вы можете оплатить услугу? — почти ласково уточнил он.       — Сколько берёте в час?       Пусть и пристало шутить про «дотянуть до конца месяца», но это так… формальность. Я зарабатывал хорошо, тратил мало. Ни коллекций, ни дорогих увлечений, жены и детей нет, квартира съёмная, единственная крупная покупка — машина, и той уже пять лет. Так что любые расценки были приемлемыми, хоть услуги юриста, как мне рассказывали, всегда влетали в копеечку, а хорошего — тем более.       Аид наклонился вперёд, и мне показалось, что в его глазах наслоились оттенки синевы. Но это было иллюзией: они оставались чёрными. Нечитаемыми. Гипнотизирующими. Заставляли желать дотронуться и ощупать его в поиске чего-то необычного… Может, это не лицо, а очередная маска?       — Цена будет определена вами. Если вы цените деньги больше всего — так тому и быть, — чарующий тембр баритона окутал разум, вынуждая двинуться навстречу.       Где-то я уже чувствовал себя так. В кабинете психотерапевта, наверное: «А теперь закройте глаза, Павел. Представьте, что вы здесь одни, вокруг абсолютная тишина… Вас ничто не сдерживает…» — убаюкивал он и погружал в состояние, о котором позже я тысячу раз пожалел. Точно так же я ощущал себя и сейчас.       — Вы дьявол, — произнёс я одними губами. Почти беззвучно.       — Тогда вы мой приспешник, — в тон ответил он и постучал пальцем по протоколу. — Так, по крайней мере, здесь написано.       — Сможете доказать, что я здесь вообще ни при чём?       В горле пересохло. И только тогда я осознал, что не ел весь день. Даже не пил. Желудок, точно прогретый мотор, заурчал, напоминая о себе в самый неподходящий момент. Он уловил это. Спрятал улыбку, сменив милость на гнев, если судить по ледяному блеску в глазах.       Не лицо — маска. Я никак не мог избавиться от этого ощущения. Высокие скулы, нос с лёгкой горбинкой, тонкие, чётко очерченные губы, угловатый подбородок — всё в нём было угловатое, острое, покрытое бледной, но такой идеальной на вид кожей, что она казалась искусственной. А единственное яркое пятно — радужка глаз. Бездонные, они выглядели неживыми — неподвижными, как увиденное мной море… на той стороне.       — Ваше освобождение не представит сложности. Гм… вас не кормили.       — И не поили, — недовольно протянул я, вздохнув. — Тогда я согласен. Сколько бы вы ни брали, просто вытащите меня отсюда.       Он бесшумно поднялся и за долю секунды оказался возле меня. Рука скользнула под пиджак, а затем вновь показалась перед глазами. Что-то серебристое блеснуло между его пальцами. Монета. Он подбросил её вверх, и она закружилась, словно в замедленной съёмке. А затем плавно упала мне на ладонь.       Я моргнул.       — Что это? — и в недоумении уставился на неровную и очень старую монету.       На одной стороне — мужской профиль, на другой — знакомая надпись: «Ἅιδης».       Опять эти буквы.       — Обол должника, — произнес Аид спокойно, будто это объясняло всё.       — Может, всё-таки назовете цену? — я сдавленно усмехнулся, всё ещё не понимая, шутка ли это или какая-то мода у юристов. — У вас должны быть с собой бланки контрактов, ведь адвокаты всегда носят с собой черный кейс с кучей бумажек и… — голос осип.       Глотка пересохла так, что стало больно говорить. Чёрт, я бы сейчас убил за глоток воды. Или чего покрепче. Хорошо, следак мысли читать не умеет.       — Вы принимаете долг? — полностью проигнорировал он меня.       Я нахмурился.       — Да, чёрт возьми! Но объясните…       И тут ладонь обожгло. Я вздрогнул и рефлекторно разжал пальцы. Монета выпала, со звонким гулом покатилась по столу, нарезала круг и замерла на протоколе.       Я медленно опустил взгляд. На ладони красным шрамом отпечатались те самые буквы: «Ἅιδης». И я пялился на это: на алую, пульсирующую «татуировку». И ничего не понимал.       Может, я умер и попал в другой мир? Но личность подтвердили, документы в порядке. Всё вокруг — по-прежнему. Драконы над городом не летали, орки не работали в полиции, а дети не получали письма из школы волшебства. Все странности крутились вокруг этого человека: недо-гробовщика и недо-адвоката. По моему скромному мнению — афериста, фокусника и виртуоза манипуляций.       Я закрыл глаза, сделав глубокий вдох.       И что меня, блядь, дёрнуло согласиться?..