Тавро

      Вот и началась моя первая неделя в аду.       После ухода Зева или формально Зевса — а неформально чересчур болтливого типа с подозрительно бодрым отношением к моим возможным похоронам, — Кронт лениво замер у двери.       — Завтра я передам список рабочих задач. Сегодня же отдыхай. Комната — твоё временное пристанище на следующие пять лет, — сообщил он монотонно, будто речь шла о паре ночей в гостинице, а не о фактическом рабстве. Затем взгляд его метнулся к пульту, небрежно брошенному на кровать. — Если что-нибудь понадобится, используй его и озвучь нужду.       Пульт… Ну конечно. Логично. Осталось только выяснить, он вызывает горничную или службу поддержки загробного мира. Если мне нужна будет, скажем, бутылка виски, он её материализует? А если священник с кадилом?       — Напоминаю, — его голос вдруг стал на полтона ниже, но с привычной стальной ноткой, — лучше не пытайся сбежать и, главное, не шуми.       Закончил свою тираду с таким выражением лица, что я почти услышал: «А то будет тебе в аду ад».       И ушёл. Просто развернулся и ушёл. Без драматического хлопка дверью, без зловещего шёпота: «Я за тобой слежу, не совсем Павел», даже без ехидного «Доброй ночи» в духе истинного сатанинского работодателя. Будто моя дальнейшая судьба уже не представляла для него интереса.       Я остался один.       Конечно, я не собирался бросаться на колени, биться головой об пол и разражаться проклятиями, а-ля «За что мне всё это?!» — в конце концов, это был бы какой-то слишком клишированный сюжетный ход. Да и при всей нелепости происходящего, Кронт в одном был прав: сегодняшним утром я действительно должен был умереть. Автобус. Взрыв. Пуля. Бинго. Если бы события пошли по стандартному сценарию, меня бы сейчас оплакивали…       Но это, мать его, не делает то, что провернул Кронт, менее мерзким.       Нет, он не спаситель, он не благодетель, он — адвокат и дьявол в одном лице, который вписал меня в контракт, даже не дав его прочитать. И, похоже, уловки для него были чем-то вроде дыхания: естественным, непринуждённым и крайне раздражающим для окружающих.       Я медленно сел на кровать и уставился в стену, пытаясь осмыслить уровень собственной… нет, даже не глупости — наивности.       Ты вроде бы подписываешь контракт как модель нижнего белья, а через пару часов лежишь в постели с порноактрисой, которая орёт так, будто её щекочут электрическим током, а рядом режиссёр уже в истерике, хлопает себя по лбу и задыхается:       — Павел, медленнее! Лида, натуральнее! Господи, ну где ваши чувства?! Вы тра… то есть, работаете или декларацию заполняете?! Митя, крупный план через плечо! Осветители, где драматическая тень?! Всё, дубль 48, ПОЕХАЛИ, МАТЬ ВАШУ!       Ну, в общем… сюрприз.       Я наклонился вперёд, сцепив руки, и хрипло рассмеялся.       Какого хрена?       Вот правда, какого чёрта?!       Это же наебалово вселенского масштаба. «Поздравляем, Павел, вы выиграли поездку на тот свет!» Где мой договор? Где пункты условий? Где пресловутое «Прочитайте перед подписанием»? Ах да, его не было. Я даже не поставил подпись. Мне сказали: «Ты мне должен», а дальше — хоп! — и вот я тут, в номере для особо важных пленников тире работников.       Кронт же мог бы обрисовать мне ситуацию. Разве это было так сложно? В двух словах объяснить: «Слушай, Павел, ты тут слегка умер, но у меня есть неплохая вакансия. Правда, пятилетний контракт без возможности расторжения. Как тебе?» Да, возможно, я бы послал его к чёрту. Возможно, счёл бы ненормальным. Возможно, походил бы кругами, покричал, может, даже попытался свалить в закат, а потом бы, скрипя зубами, пришёл к осознанному решению.       Но вместо этого он поставил меня перед фактом. И вот теперь я чувствовал себя не просто обманутым — я чувствовал себя идиотом. И ещё — ужасно неудовлетворённым.       Тело всё ещё ломило от непонятного напряжения, пальцы зудели от мысли о чьей-то чужой коже, а в голове крутилась мешанина из слишком чётких, слишком ярких, слишком, блядь, детализированных воспоминаний последних минут с Кронтом.       Чёртово возбуждение никуда не делось, только его причина взяла и свинтила по своим делам, оставив меня наедине с этим… чем, вообще?       Господи, что за абсурд.       Я вообще-то был в шоке: я похищен… Я в аду. Или ещё неизвестно где. Я только что узнал, что моя жизнь, по сути, закончилась, а всё, что меня ждёт впереди, — пятилетний каторжный труд на бог знает кого. Это не стресс — это ебучий кризис существования, вот прямо сейчас. Где паника? Где отчаяние? Где, чёрт побери, элементарное чувство самосохранения, которое должно было бы выбить мне пощёчину и сказать: «Эй, эй! Паш, в каком, мать его, месте этот псих с чёрными глазами тебя вообще должен привлекать?!»       Я в заложниках у бога смерти… пардон правителя царства мёртвых! Он угрожал мне! Он шантажировал меня! Он фактически отобрал мою жизнь!       А я… я, сука, стою тут и думаю не о том, как сбежать, а о том, что его губы неплохо бы попробовать поцеловать.       Идиот.       НЕТ, не просто идиот. Дважды идиот.       Я взъерошил волосы, даже потёр ладонью лицо, будто мог вот так — на раз-два — стереть с кожи все ненужные ощущения. Тело почему-то не слушалось: оно словно застряло в моменте. Как будто я всё ещё стоял прижатый к двери, всё ещё ощущал его дыхание где-то у шеи, и этот, мать его, электрический разряд в воздухе…       Это ненормально: не то что он свалил, а что я вообще себя так чувствовал. И нет, я не собирался заниматься онанизмом: это было бы уже совсем за гранью. Много чести — дрочить на собственного похитителя.       Так что я посидел, поразмышлял о смысле жизни, пожалел себя — немного и чисто символически, — послал проклятия в пустоту и наконец приступил к изучению своих скромных владений.       Первая дверь оказалась ванной.       Тот же стиль, что и в комнате: зелёные стены, дерево, но тут ещё добавились латунные элементы, придающие всему какой-то… барский вид. Душевая кабинка и отдельно стоящая ванна на лапах, стилизованных под львиные. Иронично.       Я нагнулся, щёлкнул позолоченного царя зверей по носу — и вдруг раздался тихий перезвон.       Что, блядь?       Где-то на границе восприятия мелькнуло ощущение, что глаза животного сдвинулись — будто теперь оно смотрело прямо на меня.       Я осторожно выпрямился, на всякий случай больше не трогая странную ванну.       В шкафчике обнаружилось немыслимое количество зелёных полотенец всех размеров и уровней пушистости. Банные халаты разных фасонов, а около раковины — весь возможный набор для гигиены: от бритвенных принадлежностей до шампуней для всех типов волос.       Какие излишества.       Кто вообще укомплектовывал это место? У них что, специальный дизайнер по комфортному заключению?       Набор для невольника — всё как надо.       В навесном шкафчике нашёлся мини-аптечный пункт: лекарства от головы, желудка, бессонницы, аллергии… даже витамины. Я сразу принял парочку — не то чтобы надеялся на чудо, но хуже не будет.       Затем вернулся в основную комнату и остановился перед второй дверью.       Вот тут у меня появились сомнения: если ванная уже была, то что, чёрт возьми, может находиться за этой дверью? Каморка Синей Бороды с замурованными трупами бывших «помощников»? Или — о, ужас — красная комната? Но не та, о которой можно подумать, а настоящая: с пыточными устройствами, железной девой и котлом для грешников…       Я сглотнул.       Лучше бы там был склад шоколада и виски, но, зная Кронта, это вряд ли…       Прикрыв глаза, я толкнул дверцу и замер — одновременно в предвкушении и в страхе.       Ну что, Паша, настал момент истины.       Глубоко вдохнуть, открыть глаза, и…       Комната оказалась почти копией спальни. Только без кровати. Мой вздох облегчения эхом отлетел от стен, из которых не торчали ни кандалы, ни цепи, а посреди зала не происходила демоническая оргия (что, если подумать, может быть даже и к лучшему). В общем-то, вполне обжитое помещение. Смесь гостиной и гардеробной, хотя кому в аду понадобилась отдельная комната для переодеваний — вопрос философский.       В центре валялся неровный ковёр угольно-чёрного цвета, настолько густого, что он напоминал дыру в полу — такую, что стоит оступиться, и тебя мгновенно засосёт в бездну. Наверное, дизайнеры постарались создать уют. Или подготовить психологически.       Поверх этого бездонного ковра стояли кресла и кушетка, а напротив стену занимали длинные зеркала.       Вот тут-то я и застыл.       Зеркала были высокие, от угла до угла, с витиеватыми, раздробленными в некоторых местах рамами. Они выглядели… нет, не просто странно. Они выглядели так, будто я посмотрю в одно из них — и увижу там что-то, что видеть не должен. Ловушку, искажение, что-то чужое, что-то… неправильное.       По коже пробежал липкий холодок.       Не то чтобы у меня были радужные ожидания, но зеркала, в которых что-то не так, — это уже уровень «добро пожаловать в фильм ужасов, ты — главный идиот, который вселился в номер, где произошло убийство».       Я сглотнул, быстро отвёл взгляд.       Остальные три стены занимали шкафы и стеллажи, заполненные одеждой. Вот тут меня наконец пробило на нервное хмыканье. Блин, и правда персонализированный сервис. Если я, конечно, не должен буду платить за это душой. Хотя, кажется, этот платёж уже списали автоматически, как подписку, которую забыл отменить.       Я окинул себя взглядом — видок был соответствующий ситуации: как будто меня не похитили, а выплюнули обратно с того света, но предварительно хорошенько пожевали.       Пора переодеться.       Я полез рыться в шкафах и… застыл: на полке лежала моя одежда. Не что-то похожее, а точная копия того, что я носил: будто кто-то отсканировал гардероб, а потом нажал «напечатать». Всё идеально новое, без следов носки, даже моя любимая домашняя майка без характерной дырки на боку — осталась после неудачного столкновения с гвоздём. Также там висело новёхонькое пальто, а где его точная испоганенная копия, я не помнил…       Может, Кронт унёс?       Думается мне, что вопросы «где мои вещи» надо было задавать до того, как я потерял право на их использование.       Тем не менее дальняя стенка шкафа вмещала в себя целый гардероб, который мне был незнаком. И, судя по тому, что я здесь, вероятно, первый жилец, вопрос «чьё это?» становился вдвойне тревожным.       Трогать я их не стал.       Во-первых, мало ли, вдруг они проклятые. Во-вторых, после зеркал мне вообще не хотелось вдаваться в местные интерьерные тонкости.       На этом и закончился обход новых владений.       Сначала душ, затем сменная одежда, а потом долгий и страстный поцелуй с подушкой. Я подкинул пульт, который оставил Кронт, и с тоской подумал, что здесь явно не хватает мини-бара. Если уж это заведение местного адского гостиничного сервиса, то бар — жизненная необходимость. Как сказал бы классик: «Пить надо меньше, да. Но сегодня — не та ситуация». А тут ещё этот пульт, который, судя по всему, был своего рода волшебной палочкой. Ну и кто я такой, чтобы отказывать себе в малом?       — Обедоужин и алкоголь, — сказал я, чувствуя себя идиотом.       Если сейчас ничего не появится, официально объявлю себя самым жалким магом в истории. Но спустя несколько минут в дверь постучали… и я напрягся.       Любопытно, а если бы я сказал что-то типа: «хочу пиццу» или, не знаю, «нужен адвокат получше», в дверь бы постучался демон с кружкой пива и дипломом из Гарварда?       Но вместо всего этого в проёме появилась женщина.       Я ожидал многого. Уже наученный горьким опытом, морально приготовился к встрече с кем угодно: от ведьмы в стиле злобной версии Мэри Поппинс до демонического бармена, который предложит мне напитки в обмен на душу (дубль два). Но женщина была… странная. Она была высокой, с идеальной осанкой, одетая в длинное атласное платье в стиле Мортиши Аддамс. Впрочем, меня удивило не это, а как она при всём этом умудрялась так проворно передвигаться, да ещё и толкать перед собой стол-тележку.       Она улыбалась вежливо, даже с оттенком учтивости, но что-то в ней сразу заставило меня напрячься. Не потому что выглядела жутко (хотя и это тоже), а потому что её голос был… слишком неестественным. Закрой я глаза — и, клянусь, подумал бы, что передо мной мужчина. И дело даже не в тембре.       Длинные волосы, тонкая, но тоже длинная шея, длинные руки, длинные костлявые пальцы — всё в ней было чересчур вытянутым, как будто кто-то в графическом редакторе аккуратно растянул её, но забыл подогнать остальные пропорции. И даже говорила так, словно тянула слова.       — Я Гелла, — представилась она.       Ну конечно.       — Вы не сказали, что предпочитаете, — продолжила Гелла и аккуратно обвела рукой объёмную корзинку, откуда торчало множество горлышек бутылок.       О, ещё и сомелье в придачу.       — Поэтому я взяла смелость выбрать стандартный набор алкогольных напитков… — Мгновение паузы, чтобы я оценил её старания, а затем: — И ленч: крокеты из бычьего хвоста, утиная грудка в травах и горчице, ягодно-фруктовый десерт.       Я посмотрел на стол и чуть слюнями не захлебнулся.       — Пожалуйста, сообщите мне, если у вас есть аллергия на какие-либо продукты, — любезно добавила она.       — У меня нет ни на что аллергии, — пробормотал я, скорее машинально, а потом, раз уж пошла такая пьянка, задал вполне логичный вопрос:       — А я вообще могу выходить из комнаты?       Она посмотрела на меня так выразительно, что даже отвечать не пришлось. Но всё же сделала это:       — Я не вправе запрещать.       И сделала паузу, такую же длинную, как и всё в ней. Я даже успел вздохнуть с облегчением, но тут же последовало:       — Но желательно, чтобы вы сперва получили разрешение господина.       Разрешение господина…       Супер.       Феодализм с элементами рабовладельческого строя.       Она покинула комнату, а я… набросился на еду. Я заглатывал мясо, запивал смесью пива с текилой (рабочий микс), а кусок торта протолкнул в желудок таким же ядрёно-жёлтым лимонным ликёром.       Никакого самоуважения, никакого достоинства — только первобытное наслаждение процессом питания.       А когда внутри разлилось тёплое, тягучее чувство сытости и лёгкого опьянения, я растёкся по кровати, лениво глядя в потолок и думая, что… ну, если меня так будут кормить все пять лет, может, не всё так уж и плохо?       Ну да, похитили.       Ну да, теперь я невольник бюрократии подземного мира.       Ну да, возможно, я продал душу и не заметил этого.       Но ведь кормят же?       А если кормят хорошо, значит, можно хотя бы маленько порадоваться…       Только вот в следующий момент до меня дошло.       Пять лет… Пять лет без семьи и друзей. Пять лет без привычного, нормального, скучного мира, где можно заглянуть в «Пятёрочку» за кофе, посмотреть дурацкий сериал, позвонить сестре и выслушать её гневную тираду на тему «Пашка, ну когда ты уже найдёшь нормальную девушку, чтоб мы с ней стали лучшими подружками?». А теперь… Если бы время продолжало идти, что я бы сказал сестре по возвращении? Мама, наверное, обзвонит всех, кто меня хоть раз видел за последний месяц. Отец, молча стискивая зубы, отправится писать заявление в полицию. А друзья? Сколько пройдёт времени, прежде чем кто-то из них осознает, что Павел Аверин выпал из их жизни? День? Неделя? Месяц? Как они будут обо мне говорить? «Исчез. Пропал без вести». А потом, спустя годы, когда их память начнёт стираться, кто-то случайно скажет: «Да, был у нас такой Пашка… смешной парень». А дальше они начнут вспоминать, как мы бухали в общежитии на третьем курсе. Как угорали над старым фильмом, который я назвал «образцом хреновой работы». Как мы ночами зависали в баре, а потом шли пешком через полгорода, обсуждая смысл жизни и делая вид, что у нас есть план на будущее. Потом они махнут рукой. Вздохнут. Сменят тему: я не первый и не последний человек, который исчез. В конце концов, кто-то всегда исчезает, и это страшнее всего.       Я судорожно сглотнул, вжал голову в подушку и заставил себя не думать: о том, что моя жизнь теперь принадлежит Кронту, а для всех остальных я всё ещё существую, но замер в одном моменте.       Как фотография, оставленная на пыльной полке, которая когда-то вызывала улыбку, а теперь — лишь смутное сожаление…       Но для меня-то момент не остановился; для меня эти пять лет будут самыми настоящими. Я проживу их до последнего дня, до последней секунды… И кем я вернусь? Я буду таким же? Тем же самым Павлом Авериным, который сутками сидел на работе иногда, ругался на идиотские сюжетные ходы, выслушивал нагоняй от шефа и засыпал под плохие детективы?       А вдруг я вернусь другим?       Чужим.       Кем-то, кого не узнают ни друзья, ни сестра.       Может, для них я останусь в том самом моменте — весёлым, шумным, вечно скучающим, временами хандрящим без причины, но каким они меня знали. А я… приду другим: тихим, отстранённым, с отмеренными паузами в разговоре. С вещами, которые я буду знать, но никогда не смогу объяснить. Я снова стану частью их жизни — но уже не той, что прежде. И в какой-то момент это станет заметно. На первой встрече, возможно, нет. Но потом…       Мама начнёт смотреть настороженнее. Отец замолчит и прищурится, будто пытаясь рассмотреть то, что спрятано за словами. Друзья усмехнутся в ответ на мои попытки шутить как раньше, но с лёгкой неловкостью. И сестра, единственная из всех, кто никогда не умел держать язык за зубами, в какой-то момент скажет: «Паш, а что с тобой случилось?» И я не смогу ответить. Не смогу сказать, что пять лет работал в похоронном бюро бога смерти. Не смогу объяснить, что жил среди мёртвых. Не смогу поделиться этим, потому что это их не касается. Потому что для них не прошло и дня…       И вот тогда я действительно останусь один: кем бы я ни вернулся — прежним я уже не буду.       Я сжал зубы и перевернулся набок, ощущая, как в груди что-то ноет.       Ну и хрен с ним.       Ещё не факт, что я доживу до этих пяти лет. А если и доживу, это будет уже не моя проблема.       Я взял бутылку с тёмным стеклом и плеснул в стакан.       Мешать — плохая идея, но мне, похоже, уже было всё равно.