Тавро

      Непонятное жужжание, ровное дыхание, щебетание птиц. Где-то вдалеке мирно шумела вода, а в лицо безжалостно били солнечные лучи. Я сморщился, попытался отмахнуться, закопаться обратно в подушку и…       Боль.       По всему телу: от макушки до пяток. Будто меня пропустили через мясорубку, собрали обратно в одну кучку и забыли на солнцепёке.       Веки распахнулись сами от резкого вброса адреналина в кровь, и первое, что я увидел, — недовольное лицо Аида. Второе — заляпанную кровью подушку. Третье…       Я моргнул, а мир, кажется, задержался на одном кадре. Боль в голове, резь в глазах, ломота в теле — на секунду я всерьёз решил, что это грипп. Ну или похмелье. Но грипп не должен приводить к кровавым пятнам, а я, если мне не изменяет память, вчера даже не напивался… Хотя стоп.       — Ты умер, — хрипловато сообщил Аид.       Я бы хотел сказать, что эта информация поразила меня в самое сердце, но… какой в этом смысл? Сердце, судя по всему, уже не билось. Во второй раз… Или билось?       — Снова? — еле слышно простонал я.       Это что, теперь мой новый стиль жизни? Вернее… смерти?       Слабо чертыхнувшись под тяжёлым одеялом, я инстинктивно дёрнулся — и тут же заметил ещё одну малюсенькую деталь: на мне не было одежды. Вообще.       Я на автомате натянул одеяло до подбородка, глядя на Кронта как на маньяка, который уже три года подбирал момент, чтобы сожрать меня с кетчупом.       — Ты некрофил? — вырвалось само.       Это не было возмущением, даже не было вопросом, а констатацией факта, сдобренной нервным осознанием происходящего.       Аид глубоко вдохнул, будто ему было физически больно выносить мой уровень гениальности, и с тяжёлым выдохом прикрыл глаза.       — И это твой первый вопрос после произошедшего?       — А что, надо было спросить, не собираешься ли ты меня расчленить и продать по частям на загробном рынке? — огрызнулся я, упрямо не сводя с него подозрительный взгляд.       — Не переживай, — хмыкнул он, — части тела смертных здесь ценности не имеют.       — Ну слава богу, — фальшиво улыбнулся я, натягивая одеяло ещё выше, пока от меня не остались одни глаза. — Значит, просто раздел по доброте душевной?       Кронт выдержал драматичную паузу, видимо, решая, стоит ли вообще что-то мне объяснять.       — Ты умер, Павел, — напомнил он с таким терпением, будто разговаривал с ребёнком, который в десятый раз спрашивает, откуда берутся дети.       — Да, спасибо, это мы уже выяснили, — я натянуто улыбнулся. — Только одно уточнение: а одежда умерла вместе со мной? Она что, исчезает при летальном исходе? Или у вас тут так принято: снимать шмотки с покойников?       Аид молча смотрел на меня, и я мог поклясться, что на его лице проскользнуло что-то вроде раздражения. Всего на миг, но этого хватило, чтобы во мне проснулся инстинкт самосохранения. Он резко поднялся, и я, не успев осознать, что вообще происходит, гусеничкой пополз к краю кровати.       Пиздец.       Но вместо того чтобы наброситься на меня (спасибо, хоть кто-то тут адекватный), он спокойно подошёл к креслу в углу и взял сложенную стопкой одежду.       — Не исчезла, — скупо ответил он, кидая вещи прямо на меня. — Она была вся в крови.       — Я… я просто… — я прокашлялся, стараясь не задохнуться от той лавины мыслей, что на меня обрушилась. — Это точно было необходимо?       — Нет, конечно, — с лёгким сарказмом протянул он. — Стоило оставить тебя валяться в луже крови и разлагаться.       Я втянул воздух сквозь зубы.       — Я про одежду! Мог бы хотя бы… предупредить.       — Как? Ты был мёртв.       О, ну да, логично.       Я зарычал, уткнулся в одежду и, не поднимая взгляда, процедил:       — В следующий раз просто дай мне умереть спокойно.       — Уверен?       Я тут же подскочил.       — Нет!       Я даже упустил, что он стоит совсем нагой передо мной. Впрочем, продлилось это недолго: моргнул, а на нём уже сидел как влитой серый костюм. Мне бы такие плюшки.       — Надеюсь, ты не накинешь несколько лет службы за очередное воскрешение? — буркнул я. И тут меня осенило: — А разве ты с душами не болтаешь? Вот и спросил бы: хочу ли я, чтобы меня раздели.       — Вставай, Павел, — проигнорировал он мою тираду.       — Так добавишь или нет? Оказал мне медвежью услугу, — продолжал я бурчать. — Я же не просил возвращать меня к жизни…       Но договорить не успел. Потому что через секунду моя голая задница приземлилась в ванной, а в лицо мне прилетела ледяная струя воды.       Ох, твою ж…       Я захлебнулся. Глаза полезли на лоб; рот открывался-закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.       — Я сам мог! — прохрипел я, отплёвываясь и отдирая с лица мокрые волосы.       — Шевелись, Павел. За каждое твоё опоздание срок увеличится на месяц.       Месяц?!       Но дверь уже захлопнулась. Я остался один, в холодной воде, в полном охренении.       Да что за отношение такое?!       — Нашёл себе игрушку! Хочу — воскрешаю, хочу — раздеваю, хочу — в воду швыряю…       Не переставая ворчать, я начал намыливаться, хватаясь за разные баночки без разбора. Будто от количества мыла можно было избавиться не только от грязи, но и от унижения.       Ну и первый день на работе, ничего не скажешь.       На затылке волосы слиплись от запёкшейся крови, на виске образовалась корка — видимо, туда и пришёлся удар. Прекрасно. Меня должно было колбасить от осознания, что за сутки я умер два раза. Но чувствовал только одно — раздражение.       — Если бы ты не пришёл спать, я бы не решил перебраться на диван… И не упал бы! — продолжалось моё бурчание. — Ты не можешь так со мной обращаться! — взорвался я, крикнув во всё горло.       Дверь тут же раскрылась.       Пришёл извиниться?       Но нет: вместо него на пороге стояла Гелла.       — Господин Аид уже покинул комнату, — поведала она мягко с дежурной улыбкой. — Но просил собрать вас как можно скорее.       Я замер и тут же осознал: я стою перед ней голый. С полуопавшим от злости и холода членом. Полуопавшим? То есть до этого…       ЧЁРТ.       — Кхм… Ты не могла бы… ну… подождать снаружи? — прохрипел я, резко развернувшись к стене.       Но Гелла, разумеется, даже бровью не повела.       — Хочу заметить, Павел, что мне нет дела до ваших физических нужд. Это вполне естественно, и если вы хотите, я могу вам помочь, — тем же услужливым тоном вещала она, а на меня накатывали волны смущения девственника при виде первых сисек.       — Нет! Подожди снаружи! — незнамо откуда появившийся повелительный тон подействовал, к удивлению.       Дверь за спиной мягко хлопнула, оставляя меня в одиночестве. Я провёл ладонью по лицу, глубоко вдохнул и с опозданием понял, что вообще-то до сих пор стою голый в душе, пытаясь осмыслить произошедшее.       — Помочь… мне?..       На мгновение в голове возник образ: я стою тут же, в ванне, а рядом пристроилась Гелла и, сохраняя всё то же невозмутимое выражение, просто… делает свою работу: надрачивает мне.       Перед глазами поплыли пятна, колени предательски дрогнули, и я чуть не поскользнулся.       Так, всё. Я не намерен умирать в третий раз. Но, сука, насколько бы разозлился Аид, если бы я опять сдох? По десятибалльной шкале, например. Десятка? Или уже взрыв планетарного масштаба?       Отлично, Павел, теперь мы задаёмся вопросами, в которых вообще не должны разбираться.                            

***

                    Гелла, разумеется, ждала за дверью, всё такая же непоколебимая. Она последовала за мной в гардеробную молча, словно даже не предлагала мне минуту назад обсудить интимные услуги.       Кинув беглый взгляд на постель, я заметил, что бельё сменилось, а следов крови не осталось.       Ага, сервис у них тут, конечно, на высоте.       Я в нерешительности косо взглянул на неё, потом на шкаф, потом обратно. Вопрос был глупым, неуместным и не должен был вырываться наружу, но…       — А ты всем… хм… — БЛЯДЬ!       Я уже открыл рот, но снова запнулся.       Гелла чуть склонила голову, всем своим видом показывая, что внимательно меня слушает.       — …Предлагаешь такие услуги?       — Вас это смущает? — неуверенно спросила она, а затем окинула меня задумчивым взглядом.       Меня?! Смущает?!       Окей. Давай разберёмся.       — Да… наверное? — я нервно потер шею. — Как бы… Мы… плохо знаем друг друга?       Что не помешало мне залипать на Кронта, но болезнь есть болезнь.       Гелла окинула меня задумчивым взглядом, а затем выдала:       — Павел, я нахожу такую реакцию несколько необычной. Ведь на дворе двадцать первый век. Ваш век — не мой.       Я аж закашлялся.       — Какая здесь связь?       Она сделала паузу, словно реально размышляя, как доходчивее объяснить мне элементарные вещи.       — Вы столь романтичны, Павел, — почти ласково шепнула она, а у меня волосы на затылке встали дыбом.       Ага, романтик я, конечно, тот ещё. Но вопрос, черт возьми, был принципиальный.       — Так это нормально? Аид что, тоже так поступает?       Вот тут она усмехнулась, а я немного пожалел, что спросил.       — Господин ежегодно устраивает оргии.       Чего?!       Вешалка выпала из рук, я чуть не завалился в шкаф, а потом в неверии обернулся.       Гелла, между прочим, продолжала с таким восторгом, словно рекламировала самый горячий загробный курорт:       — Великолепие этого таинства выходит за пределы вашего смертного понимания! Десятки сотен гостей, головокружительные танцы, пьянящая сладость вина, наполняющая тело восторгом, музыка — ублажение души… А телесные удовольствия… ах! Здесь даже тени находят чем себя занять!       Простите, что?!       Я ослышался? Или мой новый босс — бог подземного царства, которого я полчаса назад обвинял в некрофилии — устраивает загробные вечеринки уровня «Венецианский карнавал для тех, кому можно ВСЁ»? Может, он и на остановку приземлился с такой пати, поэтому и выглядел так, будто слегка не в себе. Мол, привет, я Аид, и добро пожаловать на мою ежегодную оргию! Надеюсь, вы пришли с +1, потому что даже тени не уйдут отсюда неудовлетворёнными!       Мой мозг дал сбой и срочно потребовал перезагрузку системы до версии, где этой информации ещё не было.       — Ты издеваешься?       Гелла будто и не слышала.       — Скоро сможете в этом удостовериться, ведь торжество назначено на эту пятницу.       — Чего?..       — Вам повезло. Иначе пришлось бы ждать целый год, — радостно сообщила она, не замечая моего состояния клинического шока.       Господи, отмени пятницу.       — Оргия… это оргия? — язык не слушался.       Была надежда, что я надумал себе.       Она вскинула брови, затем озабоченно уточнила:       — Вам нехорошо?       — Объясни мне, пожалуйста, что это за праздник такой? — вспылил я и, уже окончательно сорвавшись, прошипел: — Где все трахаются друг с другом?!       — Если в общих чертах, то да, — невозмутимо кивнула она. — Но это намного больше…       — И Аид тоже?.. — голос предательски сорвался.       НЕТ, ПОДОЖДИ! НЕ ОТВЕЧАЙ!       Логическая цепочка в голове постоянно ломалась, вызывая короткое замыкание.       — Он же женат? — эхом пробормотал я. — Разве это типа не измена?       Павел, ты тупой? Ты ТОЛЬКО ЧТО спал с ним в одной кровати. Просто как факт. Ну, то есть, не то чтобы… но технически…       Ладно. Я идиот.       Имея на своеобразном пьедестале собственных родителей, до сих пор влюблённых друг в друга, я почему-то считал верность чем-то само собой разумеющимся.       — Ты, Паш, из вымирающего вида мужчин, — вздыхала сестра после очередного разбитого сердца. — Не понимаю, куда все смотрят!       Ну да, отношения у меня не складывались. То я слишком странный, то слишком простой, то слишком продвинутый, то слишком старомодный, а потом вообще начинался какой-то конкурс на самую нелепую отговорку: «Мало меня любишь!», «Твоей любви слишком много — она меня душит!», «Ты не ревнуешь!», «Как ты мог посмотреть на экран, ревнивый козёл?!»… Или я в жизни ничего не понимаю, или в девушках. Самые долгие отношения продлились год. И то потому, что девушка чаще моталась по командировкам, чем появлялась дома, а я торчал на съёмках фильма, бегая по стране, как курьер без выходных.       Теперь у меня буквально на глазах рушилась ещё одна картина мира. Аид устраивает оргии… Тип, которого братья не зовут на вечеринки, если верить канону, устраивает ОРГИИ.       Павел, ты ведь не хочешь это увидеть?       Нет.       Ты ведь не хочешь знать, как в этом участвует Кронт?       НЕТ.       Ты ведь не будешь об этом думать?..       БЛЯДЬ!       Гелла внезапно смутилась, сложила ладони вместе, словно извиняясь за что-то, и чуть склонила голову.       — Прошу прощения, Павел, но вам стоит принять во внимание, что ваши представления о морали… несколько отличаются.       Гелла выдержала паузу, явно решая, стоит ли вдаваться в объяснения, или это бессмысленно. Но видимо, решила, что я не настолько туп, чтобы не понять и продолжила:       — Вы живёте слишком мало, чтобы постичь природу истинных чувств. Любовь — это бесконечность. Разве возможно привязать вечность к чему-то столь хрупкому, как верность в смертном понимании? Я надеялась, что ценности вашего времени помогут вам осознать суть, но не учла, насколько узки границы вашего мировоззрения. — Она чуть склонила голову, словно с лёгкой грустью, будто смотрела на глупого ребёнка, который не понимает, что игрушки — это не навсегда. — Господин и его жена связаны не клятвами, а самой сутью их бытия. У них свободные отношения, как бы сказали смертные. Их союз — это не узы, а вечный танец. Тот, кто любит по-настоящему, не ставит границ. Раскрепощённость — естественное проявление любви.       В каком смысле раскрепощённость — естественное проявление любви?..       — То есть он проявляет любовь, трахая всех подряд?       Гелла даже не вздрогнула.       — А почему бы и нет? — искренне удивилась она. — Вы, смертные, говорите о вечной любви, а затем бросаетесь на поиски новой. Нам не нужно искать: мы вечны и мы изучаем друг друга, познаём себя и наслаждаемся этим.       Это не ответ. Это не должно быть ответом. Чёрт побери, где логика?!       В горле пересохло.       Не… какое право я имею осуждать? Никакого. Во-первых, чужая семейная жизнь — не моё дело. Во-вторых… я сам чуть в это не вписался в первый же день: едва не поцеловал его. ЕДВА.       Как? Почему? Кто я? Где я? Как всё так вышло?       Но ещё хуже было другое: я думал об этом не раз. Какое-то грёбаное наваждение… Это ведь не нормально, да? Но скажи кто-то «не смотри на него», я бы тут же уставился. И как бы даже понимаю, что смутился утром именно по этой причине, а иначе почему? Он мужик, я — тоже… Правда, с мужиками я ещё в одной постели не спал… Разве что в лагере, но не на одной же койке. В одной комнате — это да.       Огромные стыдливые мурашки пробежали галопом по коже, и я поёжился.       — Разве вам не доводилось изучать историю? — неожиданно раздалось за спиной. — В любви нет места комплексам или табу, а занятие ею приравнивается к искусству. Высшее из наслаждений, когда к нему прикасаются с должным почтением. Оно не принадлежит ни одному из миров и одновременно является универсальным языком. Живёт вне времени и, подобно музыке, не нуждается в оправданиях. Оно существует просто потому, что такова его природа. Если хотите, я могу подобрать вам литературу, чтобы облегчить понимание.       Я медленно выдохнул.       А я-то всю жизнь думал, что секс — это когда люди трутся друг о друга, потеют, пару раз стонут, а в конце лежат пластом, утыкаются в телефон и решают, что на ужин.       Оказывается, я занимался не тем сексом. Я занимался каким-то жалким подобием, а вот они… Они, блядь, не трахаются — они пишут картины маслом на тему, как они это делают; кладут мазки с особым изяществом, используют древние техники росписи, выверяют каждое движение кисти… Тут надо не литературу подбирать, а выдавать учёные степени по ебле.       Я уже представил, как где-то в академических залах бессмертных висит огромная золотая табличка:       «Лучший факультет чувственного взаимодействия. Ускоренный курс для молодых божеств. В программе: симфоническое слияние, изысканное совокупление, храмовое погружение, сакральный массаж. Скидка для новоприбывших!»       — Какую ещё литературу? Камасутру, что ли? — просипел я, пытаясь найти что-нибудь адекватное из одежды.       Руки двигались на автомате — хватали что-то, потом бросали обратно. С каждой секундой мне всё меньше хотелось оставаться здесь. Нет, конечно, я не был закомплексованным ханжой… Я любил секс. Но моё увлечение этим «искусством» было… ну, обычным. Без всяких там изысков и уж точно не в формате оргий по пятницам. А их концепция любви… она меня, мягко говоря, смущала. Потому что секс — это не любовь. Это… удовлетворение естественных потребностей, как сон или еда.       И тут ко мне пришло ещё одно великое озарение: возможно, этой ночью своевременная смерть и спасла меня от чужих притязаний.       Гелла покачала головой, улыбаясь с лёгкой укоризной:       — Историю, Павел.       Историю… Какую? Историю чего? Историю разврата через века? А может, историю человечества, которая говорит, что Павел Аверин — последний в мире наивный идиот, верящий в моногамию?       Я вздохнул, окончательно загнанный в угол чьими-то загробными либеральными взглядами.       — Ваша одежда там, — указала она на дальнюю секцию, полную костюмов, которые я счёл чужими.       — Но это не моё…       — Господин Аид лично подобрал вам гардероб, ведь теперь вы — одно из лиц нашего бюро.       Я вздохнул, потеребил рубашку и смирился с неизбежным. Костюмы все были чёрными, серыми, графитовыми, угольными, отдалённо напоминающими цвет дождливого утра — никаких ярких красок, никаких цветных рубашек, даже простого тёмно-синего не завезли. Не то чтобы я рассчитывал обнаружить что-то экстравагантное, но после новостей о сексуальных… пристрастиях моего работодателя хотелось хотя бы минимального разнообразия. А ещё лучше — возможность уволиться на хрен.       — Могу я получить ноутбук с доступом к сети? — спросил я между делом, застёгивая манжет на рубашке.       Что здесь есть интернет, я понял ещё вчера.       — Конечно. — Гелла улыбнулась, но тут же добавила с лёгкой ноткой предупреждения: — Однако, если вы попытаетесь связаться с кем-то из вашей обычной жизни, ничего не выйдет: они не получат от вас ни сообщений, ни звонков, ни каких-либо других вестей.       Я, конечно, не до конца понимал, как работает эта фигня со временем, потому что, пока ковырялся в рабочей технике, видел, что секунды продолжают тикать…       — Я и не думал… — буркнул я, застёгивая брюки.       Врал, естественно.       Первые же мысли, когда Гелла согласилась, были не «ура, интернет!», а «я должен позвонить родителям».       Жаль. Очень жаль.       — Тогда я предоставлю вам доступ, — кивнула она.       — Мои карточки действуют? — уточнил я, поправляя рукава. — Если мне, скажем, придётся что-то купить…       …книгу о древнегреческих извращенцах, например. Вслух этого я не сказал, само собой.       — В ноутбук будет занесена цифровая система оплаты, можете не волноваться, — формально отчиталась Гелла.       То есть мне, получается, завели корпоративную карточку загробного мира? Или… Аид — мой папик?       Зашибись.       Дайте угадаю: лимит бесконечный, но любое нецелевое расходование чревато пятью дополнительными годами службы?       «Павел, отчитайтесь, пожалуйста, за странные траты в этом месяце. Почему из бюджета бюро оплачены семь бутылок рома, три килограмма мандаринов и подписка на «Теории Заговора»?»       Ой, ну извините, что я не потратился на бронзовый фаллический идол, как это делали греки!       — А на ор… пиршестве я же не обязан присутствовать? — столько отчаяния в своём голосе я не слышал никогда.       — Присутствовать обязаны, но участвовать — нет.       Хоть какая-то хорошая новость… Наверное? Потому что что значит участвовать?       — Каждый бог прибудет со своей свитой. Обычно это от десяти до тридцати… — Гелла на ходу подбирала слова, — наёмных служащих.       Ну конечно. Под «наёмными служащими» явно маскировалось другое слово. Я даже знал какое.       — Вопреки обычаям, у господина Аида сейчас контракт только с вами. — Гелла слегка прищурилась, оценивающе оглядывая меня. — Поэтому ваше присутствие необходимо.       А может, не надо?..       Она удовлетворённо кивнула, а затем, с лукавой улыбкой, мгновенно очутилась рядом. Я не успел среагировать, как её пальцы взъерошили мои всё ещё влажные кудри, словно она пыталась их усмирить.       — Хочу предупредить, — понизила внезапно голос Гелла. — Вы можете спать с господином Аидом, если он предложит.       Так, стоп-э!       — Но не влюбляйтесь, Павел, — добавила она.       По коже пробежали мурашки.       — Он этого не потерпит, — тембр Геллы сделался глухим, а глаза опасно сузились. — Господин ненавидит непрофессионализм и небрежное отношение к делам бюро. Уясните это и никогда не ставьте его выше своей работы.       Я чуть не поперхнулся воздухом.       — Все служащие, что были до вас, продержались от месяца до года, но не больше. — Она чуть склонила голову, словно размышляя, уместно ли говорить дальше. — Мой совет они пропустили мимо ушей. Сочли, что внимание господина — знак их особого положения. Поэтому больше волновались о том, как привлечь его, чем о своих прямых обязанностях. — Она выждала паузу, изучая моё лицо, и шепнула: — Не повторяйте их ошибку.       Смешно, конечно, слышать это после объяснений, что господин устраивает ежегодные оргии уровня «сиеста у Вакха», но ладно. Как вообще в этом месте работает профессионализм? У них там есть Кодекс корпоративной этики? Служащему бюро запрещено воровать, разглашать информацию и влюбляться в начальство?       Не то чтобы я собирался… Влюбляться в Аида. Это ведь не какая-то загробная болезнь или же профессиональный риск. Типа «Сколько помощников Кронта за последние триста лет умудрились не влюбиться?»       — Ноль, сэр.       — Прекрасно, тогда добавьте в договор пункт о недопустимости романтических чувств к руководству.       Или как это у них происходит? Пятиэтапная влюблённость?       Сначала шок, потом у что, какого чёрта вообще происходит? Потом отрицание: нет, ну вы серьёзно? Я? Я сюда не за этим пришёл! Торги: ну… если совсем чуть-чуть. Просто ради науки… Он же БОГ! Гнев: какого хрена он так улыбается?! Почему у него руки такие красивые?! И, наконец, принятие: да блин…       Вот, допустим, я вступил на этот путь. Что дальше? Начинаю бессмысленно зависать в дверях его кабинета, посылать в рабочий чат сердечко вместо отчёта, невпопад ронять ручки, чтобы их подобрали? А потом что? Пишу заявление на отпуск по причине душевных страданий?       К тому же… влюбиться в Аида — это же прямо-таки клише. Он же как специально создан для этого: высокий, красивый, властный и вроде не тупой, с голосом, от которого в груди вибрирует что-то ненормальное… Да любой нормальный человек влюбится хотя бы немножечко!       Смешно, конечно.       Но если я однажды обнаружу себя за углом, тупо пялящимся в потолок его кабинета, мечтая о вечере на двоих, я за себя не ручаюсь. Плюс, конечно, в том, что вместо того чтобы обосраться от страха, я увидел луч надежды в кромешной тьме своего будущего.       — Он разорвал контракт и освободил их? — очень безразлично поинтересовался я, словно это вообще не моё дело и я ни капельки не жажду свободы.       — О нет, — мрачно хмыкнула Гелла. — Выставил контракт на аукцион. Вамматар приобрела их всех: у неё, скажем так, несколько извращённый вкус.       Будто у них тут у всех вкус не извращённый…       Я посмотрел на неё долгим, выжидающим взглядом, и Гелла тут же пояснила:       — Её служащие долго не выдерживают, и, естественно, ни о каких временных обязанностях речи не идёт. Число контрактов в год нельзя превышать, однако выкупленные раб… служащие не считаются новыми контрактами.       Луч надежды заискрился и потух.       — Он имеет право на такое? — еле слышно спросил я, нервно отдёрнув ворот рубашки — он внезапно начал сжиматься и душить меня.       Стать грушей для битья какой-то Вамматар я категорически отказывался.       — Да. Обмен служащими — обычная практика. Будь то перевод… например, если вы будете очень хорошо исполнять свои обязанности, как любого профессионала, вас захотят переманить более выгодными условиями — господин не имеет права вам запретить принять предложение.       Значит, если начну работать, как бешеный офисный планктон, то меня, возможно, перекупят.       Супер, есть план.       — Или же типичный обмен работниками из разных бюро. И самая жёсткая мера, схожая с увольнением рабочего, — это аукцион.       Я нервно сглотнул и спросил:       — Аид кого-нибудь отпустил после выполнения контракта?       Вот он — главный вопрос, который, возможно, и не стоило задавать. В груди что-то тревожно сжалось, и даже желудок свернулся комком.       Гелла пожала плечами.       — Было как-то раз, но очень давно.       Потрясающе.       — Что-то разговорились мы… Пойдёмте, Павел, — добавила она.       Пойдёмте, Павел! Прекрасный день, Павел! Вас, возможно, когда-нибудь продадут на загробном аукционе садистке, но не волнуйтесь, Павел!       Я угрюмо поплёлся за ней, всё ещё ощущая себя потенциальным лотом №13 с подписью «стабильная истерика и хуёвый юмор в комплекте».       Волосы всё ещё были влажные, но меня это волновало куда меньше, чем предстоящий рабочий день. А ещё меньше, чем предстоящая пятница. Простое присутствие на таком мероприятии вряд ли оградит меня от впечатлений — в голове уже разворачивалась картина из переплетённых тел, а в ушах звенели стоны.       Прекрасное начало рабочего дня.