Тавро

      Это была шутка?..       Блядь.       Озорство в его смехе подействовало лучше любого отрезвителя.       Он просто… просто издевался надо мной.       Я заскрипел зубами, едва ли не высекая искру, а чужое дыхание опалило шею, оставляя после себя табун мурашек.       — Некоторые из нас поглощают энергию, — терпеливо пояснил Аид, сжимая мой член и начиная методично ускорять движение руки.       Чёртов ублюдок.       Ему весело.       Он смеётся надо мной, играет, как с куском теста в руках.       И, чёрт возьми, мой организм ведёт себя так, будто ему это нравится. Горячая волна расползалась внутри, разлившись по венам, и дыхание сбилось. Перекладина сдавила низ живота, лишая возможности двигаться навстречу этим чёртовым ласкам — не то чтобы я собирался. Где-то в глубине меня раздался отчаянный вопль гордости, требующей прекратить этот цирк, а телу было наплевать. Я судорожно вздохнул, почти беззвучно всхлипнув, когда не смог пошевелить бёдрами. Просто застрял между тем, чего не хочу, и тем, чего, кажется, хочу слишком сильно.       — Как… инкубы? — попытался отвлечься я.       — Приблизительно, хотя демоны… — интонация как-то странно изменилась, став более меланхоличной, — высасывают смертных досуха.       Высасывают. Досуха.       Я на секунду потерял нить разговора, услышав:       — Умереть от экстаза: райское блаженство и зверская жестокость в одном флаконе. Тебе нравится, как это звучит?       — Я…       Чёрт.       Я не знал, что именно хочу сказать. Я даже не был уверен, хочу ли я что-то сказать. Потому что именно в этот момент Аид отступил и ласка остановилась. Мир вокруг словно сжался, а потом резко сдулся, оставив меня в полном вакууме: без этого жара, без нарастающего безумия. Без… без его рук.       Я почувствовал, как по телу разлился леденящий холод.       Вот же ж...       Я замер, балансируя на грани между разочарованием и яростью. Моё тело требовало продолжения, а мозг вопил: «Сейчас самое время сказать «хватит», пока не стало поздно!»       — Я не могу понять… — голос странно дрожал. — Зачем ты меня спас? — Вопрос повис в воздухе, а я продолжил: — Зачем помог в отделении полиции, если ненавидишь? Почему не выбрал кого-то другого? — И наконец смог сфокусироваться на нём, чтобы задать мучивший меня вопрос: — Что я сделал такого, что ты меня так невзлюбил?       И если он не ответит… если сейчас снова начнёт эту грёбаную игру, я не знаю, что сделаю; но точно что-то сделаю: например, захлебнусь слюной и умру.       — Смертным кажется, что всё — каждая эмоция, каждое слово, каждый жест — имеет одну цель, — глубокий голос убаюкивал и одновременно будоражил.       Чёртов контраст.       Я не понимал, к чему он клонит, но уже заранее напрягся.       — «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют», — внезапно произнёс он. — Звучит ли тебе?       О боже, только не философия в моём положении.       Серьёзно? Сейчас? Это что, какая-то новая пытка? Древнегреческий БДСМ с элементами лекции?       Вопрос явно был риторическим, и я лишь шумно выдохнул, потому что формулировать мысли с перекрытым кислородом, да ещё и в самой уязвимой позе в своей жизни — это уже слишком. Может, сейчас он ещё предложит решить логический парадокс? Или шахматы разложит?       — Разумеется, это преувеличение, — продолжил Аид, даже не дождавшись моего недоумевающего кивка. — Но, пропустив моё поведение сквозь призму собственного мировоззрения, ты выбрал самый примитивный вывод: я тебя невзлюбил. Ты решил, что занимаешь в моей иерархии эмоций достаточно весомое место, чтобы я тратил на тебя хоть что-то — скажем, ненависть.       Я напрягся ещё сильнее.       — Ты вообразил себя особенным, — продолжил флегматично Аид. — И, признаю, в этом есть доля истины, Павел. Твои профессиональные навыки весьма тебе пригодились на новом месте, не так ли?       Я даже не сразу понял, что он сменил тему.       — В каком смысле? — вырвалось у меня, но я так и не получил ответа.       Вместо этого раздались странные щелчки. А потом стол резко накренился вперёд, и я едва не подскочил от неожиданности, потому что теперь оказался практически в горизонтальном положении.       Прекрасно, блядь.       И нет, мозги он мне не запудрит.       — Я уверен, — выплюнул я, сжав кулаки, — что ты питаешь ко мне антипатию.       — Гм.       — И философскими выкрутасами ты не переведёшь все стрелки на меня, Аид! — взбесившись, я дёрнулся, но, конечно, безуспешно. — Я кожей чувствую твою неприязнь. И не только её!       Бесило. До зубовного скрежета. Он всерьёз пытался сделать из меня самовлюблённого придурка, который уверен, что мир вертится вокруг него. Да кому я на хрен сдался? Это было не просто неправдой — это была полнейшая, беспредельная, космическая чушь!       — Что я натворил? — Я на мгновение стиснул зубы, задыхаясь от собственной злости, прежде чем продолжить: — Облапошил тебя в прошлой жизни? Не оплатил услуги бюро? Обозвал? Пошёл к конкурентам?       Сквозь тревогу прорывалась откровенная ярость, и мне позарез нужно было продолжать болтать, лишь бы заглушить угнетающую тишину за спиной.       В поле зрения появилась рука, и она подобрала склянку рядом с моей головой. Едва хлюпающий звук донёсся до слуха, мышцы одеревенели. Это был гигантский толчок к очередному приступу болтливости — мой мозг решил, что если я не могу контролировать ситуацию, то хотя бы попробую заболтать его до смерти.       — Ответь же мне! — выпалил я, яростно дёргая ногами. — И вообще, это насилие! Ты сам говорил, что в приоритете наслаждение, а я отказываюсь наслаждаться этим!       Я зарычал, дёргаясь ещё сильнее, отчего запястья неприятно засаднило, а перекладина больно врезалась в живот.       — Мне неудобно, а эта палка скоро кишки мне выпустит! — зашипел я, задыхаясь от смеси гнева и тревоги.       — Насилие? — Аид протянул это слово с таким неподдельным удивлением, будто приковывал людей ежедневно вместо завтрака. — А как же горячие испанские флюиды, которые разбудили твою страсть, сладкий?       — Ты…! — подавился я возмущением, готовясь разразиться тирадой, но слова застряли в горле, потому что в этот момент что-то холодное коснулось внутренней стороны бедра.       Я вздрогнул, и от неожиданности перехватило дыхание.       Оно скользило медленно, оставляя влажный след, отчего кожу холодило, а затем это… нечто мазнуло меж ягодиц.       Я боялся что-то сказать, даже перестал двигаться — только сжал кулаки, тяжело дыша. Чёртова перекладина давила на внутренности, а осознание того, что сейчас произойдёт, сковало мышцы ещё сильнее.       Аид взял все мои претензии, возмущения и жалобы, скатал их в плотный шарик… и засадил мне прямиком туда же, куда сейчас медленно, но уверенно продвигалась игрушка.       Феерия? Да какое там. Никакого эпика, никаких бурь эмоций, ни боли, ни экстаза — только неприятное растяжение и напряжение, от которого хотелось сжаться. Я, конечно, заранее покопался в интернете (просвещённый человек — подготовленный человек), так что примерно понимал, чего ждать. И если это максимум, что мне светит, то оставалось всего-то: расслабиться и перетерпеть.       Принцип знакомый: как на приёме у стоматолога. Закрыл глаза, отключил мозг, пересидел — и вот уже свободен. В крайнем случае можно просто лечь бревном, подождать, пока инициатива сама себя исчерпает, и остаться с ярлыком посредственного любовника.       Можно сказать, я уже ликовал.       Движения продолжались — размеренно, методично, как заводной механизм, но меня это волновало чуть меньше, чем курс доллара в загробном мире. Я даже не сопротивлялся. Напротив — полностью расслабился, и в знак абсолютного равнодушия мой член уныло упал.       Уж лучше бы он снова впечатал меня в кровать, как в первый раз — там хоть был элемент неожиданности, драматизма… да и, чёрт возьми, хоть какая-то динамика! А тут… сплошное неудобство.       Конечно, где-то в глубине пищала совесть, постанывала раненая гордость, покряхтывали остатки самоуважения, но, придавленные неизбежностью происходящего, они лишь время от времени дёргались, как глючный будильник. Иногда просыпались, чтобы напомнить: «Ты, кстати, в ярости!» — но даже это напоминание звучало уныло, как будто и им уже было лень вылезать на поверхность и заставлять меня орать и дёргаться.       Я уже почти зевнул — честное слово, вдохнул поглубже, приготовившись к финальной стадии своего равнодушия, — но зевок так и не случился. Вместо этого губы скривились, а из горла вылетел протяжный и совершенно неподконтрольный стон. Игрушка внутри замерла... и стала больше.       Нет, не просто больше — она давила, растягивала, заполняла, пока не задела нечто, отчего меня прошибло насквозь, как будто я лично перегрыз высоковольтный кабель. Ток разлился по телу медленно, но бесповоротно, выжигая всё, кроме тупого, сладостного, всепоглощающего наслаждения.       Я заскрёб пальцами по поверхности, пытаясь хоть как-то справиться с этим дерьмом, но тщетно. Всё внутри сжалось, разжалось, завязалось в узел, а я, чёрт побери, просто хотел кататься с боку на бок, лишь бы усмирить эту пытку.       И это не остановилось.       Поступательные движения возобновились, и к ним добавился отвратительно похабный хлюпающий звук, который, казалось, звучал громче, чем мои собственные стоны. Хотя... с этим можно было поспорить. Я всеми силами пытался их заглушить — стиснуть зубы, закусить губу, хоть о кляпе попросить на радость Аиду! — но тело предало меня с таким энтузиазмом, что стыд стал уже лишней роскошью.       Голос срывался между судорожными вдохами и свистящими выдохами, и я начинал люто ненавидеть себя за каждый жалкий, дрожащий, позорный всхлип. Потому что знал: Аид слышит. Более того — он этого ждёт. И он, сука, этим наслаждается. Едва ли эта мысль могла удержать мой рассудок на грани, потому что я уже остро чувствовал: ещё чуть-чуть, ещё пара движений — и мне станет абсолютно плевать на громкость стонов, на собственное унижение, на то, что за всем этим стоит один-единственный зритель, который не только смотрит, но и оценивает. Но тут...       Остановка.       Игрушка внутри снова раздулась, вызывая резкую судорогу во всём теле и вынуждая меня импульсивно дёрнуться, возобновляя жалкое, бесполезное, совершенно обречённое сопротивление.       Какого хрена?!       — Больно, — неузнаваемым голосом выдохнул я.       И прикусил щёку изнутри, будто это могло отвлечь от ощущений.       Тело содрогнулось, пронзённое резким, противоречивым импульсом — то ли протестом, то ли чем-то ещё, чему даже не хотелось давать имя.       — Ложь, — раздался хрипловатый голос над ухом. Аид упёрся рукой в поверхность рядом с моей головой и добавил: — Это пустяк, соизмеримый трём пальцам.       Судя по тону, он даже не считал нужным обсуждать этот вопрос. Просто сухой, безапелляционный факт, после озвучивания которого движение продолжилось.       Вязкое, неторопливое погружение в тело ощущалось мной до последней чертовой клеточки — и, судя по всему, он отлично постарался, чтобы я прочувствовал это именно так. Каждый миллиметр, каждый плавный, медлительный толчок, от которого по спине пробегали мурашки, а мышцы внизу живота болезненно сокращались.       — А с-сколько нужно… — зажевал я последнее слово, когда темп сменился.       Движения стали глубже — настойчивее. Нутро полыхало огнём, а ощущение стекающей по ногам смазки лишь подливало масла в этот адский костёр. Лицо горело.       — Грёбаный извращенец! — процедил я.       Вышло не так, как задумывалось: не твёрдо и уж тем более не зло — жалко. Где-то на грани между бормотанием и сдавленным стоном.       — Ты же не хочешь, чтобы тебя порвали?       В тоне Аида не было ни капли смущения, ни тени стыда, ни нотки раскаяния. Только этот чёртов бархат — бесстыдный, ленивый, с оттенком насмешки.       Его губы почти касались плеча, дыхание горячими всплесками разбивалось о влажную кожу. Стоило мне дёрнуться — и контакт бы произошёл, но мои движения с каждой секундой становились всё более скованными.       — Боишься, что испорчу твой праздник, померев в очередной раз? — прошипел я сквозь зубы, но тут же замычал, стоило ему сменить угол проникновения.       Проклятый Аид.       Он знал, что делает.       Он знал, как зацепить, как дразнить, как сжимать петлю крепче, пока я не осознаю, что именно он владеет ключом от этой чёртовой западни. Его движения будто намеренно балансировали на тонкой грани между наслаждением и пыткой, показывая, что только он решает, что я буду чувствовать.       И я чувствовал.       Злость, вспыхнувшая было в груди, прошла сквозь жаркое сито наслаждения и превратилась в чистую грёбаную похоть. И чем сильнее я бесился, тем больше меня лихорадило.       — Вряд ли это испортит мне праздник.       Его насмешливые слова превратились во внешний раздражитель, от которого меня передёрнуло, но… но почему-то отозвалось внизу — сволочь. Я пошевелился, приподнял таз, и...       Ёбаный…       Угол снова изменился, и новая волна наслаждения хлестнула меня, как ледяной поток, выжигающий нутро. Но стоило мне захмелеть от этого, как всё резко прекратилось. Резкий обрыв.       Я захрипел от злости.       Этот ублюдок будто дрессирует меня!       — Останови это, — выдавил я едва дыша, чувствуя, как внутри вновь что-то меняется.       Пробка — или чем бы это ни было — стала чертовски медленно и ощутимо увеличиваться, выталкивая часть смазки наружу, а часть — наоборот, глубже, пропитывая меня изнутри липким жаром.       — Нет… — сорвался с губ стон.       Тело свело судорогой от напряжения, а воздух вырвался из лёгких свистящим, сдавленным выдохом. Я резко опустился животом на перекладину, пытаясь хоть как-то стабилизировать себя, хоть как-то…       — Четыре, — раздался шёпот над ухом: густой, тягучий, переполненный откровенным наслаждением. — Тебе хорошо?       Слова проникли под кожу, растекаясь тяжёлым эхом.       — Хорошо?.. — переспросил я, осознавая, насколько мой собственный голос стал глухим и сдавленным. — Сейчас лопну, а он спрашивает, хорошо ли мне, — пробормотал я в никуда, уперевшись лбом в прохладную поверхность.       Но, чёрт возьми, моё тело имело собственное мнение на этот счёт.       Стояк, упирающийся чуть ли в перекладину, невозможно было проигнорировать. Твёрдый и настолько чувствительный, что любое прикосновение отзывалось во всём организме. Я даже не осознавал, насколько силён уровень возбуждения, пока не попытался пошевелиться — и тут же простонал, потому что даже этот жалкий рывок спровоцировал новую вспышку странного неправильного удовольствия. Не такого, как обычно.       Жар, истома; тупая, ноющая боль, а следом — всепоглощающее блаженство, которое тянуло, выматывало, доводило до грани.       Я не мог понять: это пытка или восторг?       Хорошо мне? Или, мать его, плохо?       Игрушка внезапно вильнула вбок, будто её объёма было недостаточно. Я тут же прикусил язык, чтобы снова не начать стонать, как, по мнению Аида, какая-нибудь шлюха. А стонать хотелось. До дрожи. До ломоты в пальцах, сжимающих перекладину.       Каждое лёгкое круговое движение задевало чувствительную точку с ювелирной точностью, и член пульсировал на грани исступления, требуя разрядки. Шумно выдохнув, я стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки.       — Неужели ты ещё способен смущаться? — лениво поинтересовался Аид, а движения, напротив, ускорились, обрывая мои внутренние протесты и выбивая из лёгких звук: хриплый, сорванный, дрожащий.       Это было не смущение — какой, к чёрту, смысл смущаться, когда стоишь раком? — это было что-то другое. Возможно, жалкая попытка доказать… Что-то. Кому-то. Хотя нет, не кому-то — себе. Как умирающий с голоду, что гордо отказывается от хлеба, пытаясь доказать, что способен справиться с этим. Только голод всегда побеждает. И похоть, от которой я отчаянно пытался отречься, была таким же безжалостным, неизбежным зверем.       Жар внутри расползался дальше, сметая все разумные границы. Чувства спутались, противоречия заполнили пустоту, и, кажется, я окончательно потерялся в этом гремучем коктейле из боли, возбуждения, раздражения и бессильного, блядь, желания.       — Я бы послал тебя к чёрту, но… — прохрипел я, но не успел договорить, как из меня вырвался сдавленный смешок.       И тут же сдох в зародыше, превращаясь в жалкое мычание.       — Пять, — мягко прошептал Аид, а затем закусил мочку уха, словно зафиксировал факт.       Меня тут же окатило жаром. Кожа вспыхнула, покрылась испариной, мышцы ныли, будто я участвовал в каком-то изощрённом марафоне, а разум… О, разум старательно лавировал на грани отключки.       Пять.       Пять пальцев.       Это, мать его, почти кулак!       — Тебе нравится… меня мучить, — выдавил я, с трудом контролируя дыхание.       Каждый вдох обострял осознание: я буквально чувствовал плавное переполняющее движение игрушки в себе       — Потому что я прав, — продолжил, пытаясь удержаться на плаву хоть с какой-то долей ехидства. — Неприязнь реальна.       И только я подумал, что сказано это достаточно дерзко, чтобы внести дисбаланс в происходящее, как тут же проглотил язык. Резкое скольжение обратно — слишком глубокое, слишком внезапное, — и я… всхлипнул.       Позорно, чёртовски унизительно, но всхлипнул.       Аид, похоже, оценил.       Он шумно выдохнул, сильнее закусил мочку, и этот звук — низкий, прерывистый — пробрал до самых костей.       Я знал его значение: универсальный, мать его, язык. Язык возбуждения. Его — Аида — возбуждения, от осознания чего мой стояк только сильнее заныл в ожидании.       Наслаждаясь маленькой властью, я повторил этот звук — протяжнее, чуть громче. Проверил реакцию. Чужая ладонь рядом тут же сжалась в кулак, а губы впились в шею, грубо терзая кожу. Не было там никакой ласки — только раздражение и даже злость.       Зубы хватали участки, сдавливая до боли, а язык скользил поверх измученной таким обращением шеи, обжигая и одновременно облегчая зуд.       А мне…       Мне хотелось коснуться его.       Блядь.       Коснуться, ощутить его возбуждение, убедиться, что ему не меньше моего тяжело сдерживаться, что он такой же, мать его, как и я: на грани срыва. Но нет. Оковы плотно держали руки, позволяя лишь дёрнуться вперёд и назад, жалко и бесполезно, как пёс, у которого слишком короткая цепь.       Чувство это бесило.       Вызывало злость, протест, желание развернуться и вцепиться зубами в его руку, плечо, шею… Разодрать кожу, оставить следы. Чтобы он чувствовал меня, чтобы никуда не делся, чтобы…       Чёрт!       Злость накатила новой волной, но не оттолкнула желание, а только ещё больше накалила его, сделав громче.       Гелла правильно поступила, умолчав о предпочтениях своего господина: такое в одиночку я бы не смог провернуть. Да и не стал бы… Наверное. Хотя на войне все средства хороши, а это была именно она.       — У твоих тритонов, — прошипел я, и в тот же момент ощутил, как мышцы снова расступаются под давлением, а затем жадно смыкаются вокруг пробки.       Это было мучительно — точно он намеренно держал меня на грани, заставляя балансировать между болью и наслаждением, но не переступать эту чёртову черту, где начинается настоящее облегчение.       — У них что, дубинки вместо… членов, что ты так усердствуешь? — наконец смог сформулировать я вопрос.       И, тряхнув головой, зашипел: чужие зубы впились в мочку уха, дёрнув за неё резко.       — Их может быть несколько, — рычащая вибрация в голосе Аида действовала на меня странно: раздражала и возбуждала одновременно.       А смысл слов дошёл не сразу, но когда дошёл — я резко подался в сторону, а игрушка вошла под другим углом. С губ сорвался странный звук — смесь стона и полукрика, — от которого уши тут же вспыхнули, а позвоночник прошила судорога.       Какого хрена он только что сказал?!       Несколько?!       Где-то в глубинах сознания внутренний отдел логистики экстренно собрался на заседание, чтобы обсудить: КАК ЭТО ВООБЩЕ РАБОТАЕТ?!       Это что, как щупальца у осьминога? Или он имеет в виду, что тритонов может быть несколько?       Хотя…       Я шумно выдохнул, прикрывая глаза.       Хорошо хоть он оставил идею с кентавром, а он ведь оставил?.. Не возразил мне, когда я упоминал тритонов, а значит, оставил… Но что-то облегчения я не чувствовал. Ни капли.       Мысль оборвалась. Аид убрал руку со стола, и холодные пальцы скользнули вдоль моего тела, будто размечая границы своей собственности. Затем он сжал сосок, потянул, чуть царапнув ногтем, а после — потер большим пальцем раздражённую кожу, сводя меня с ума.       Я содрогнулся, морщась — никогда особой чувствительности там не было, но, видимо, Аид решил исправить этот досадный недочёт. Потому что внезапно стало до нелепости приятно.       Грёбаная физиология.       — И эти несколько тритонов тоже меня будут за соски дёргать? — прошипел я, пытаясь уязвить его, хотя прекрасно понимал: моя едкость ничего не стоит, если я уже задыхаюсь от этих прикосновений.       И он это знал.       Рука лениво поползла ниже, пальцы прошлись по коже, натёртой перекладиной, скользнули дальше, оставляя за собой след из мурашек, а затем…       О боже.       …они сомкнулись вокруг члена.       Медленное, дразнящее движение размазало смазку. Тело тут же предательски содрогнулось, а в груди завибрировал стон. Я попытался податься бёдрами вперёд, но… Грёбаная перекладина. Я судорожно втянул воздух сквозь зубы.       Ненавижу это.       Ненавижу себя.       Ненавижу, насколько отзывчивым стал.       Проникновения становились всё глубже, а его ладонь, безукоризненно подстраиваясь под ритм, скользила по мне, оставляя за собой едва выносимый жар. Я хотел двигаться. Хотел участвовать. Хотел хоть немного контроля над собственным телом. Но вместо этого оставалось только беспомощно трястись в этом чёртовом капкане из оков и чужих прикосновений.       Спазмы скручивали низ живота, удовольствие судорогой расползалось по телу, заставляя меня дышать через раз, а когда игрушка снова задела чувствительную точку — и кто вообще засунул туда сраную простату?! — желание вспыхнуло с новой силой. Настолько яростно, что мне пришлось судорожно сжимать и разжимать кулаки, потому что это был единственный способ выплеснуть нарастающее напряжение.       И когда я оказался на самой грани, балансируя между сумасшествием и оргазмом, тело само отчаянно рвануло вперёд, в попытке сильнее толкнуться в его ладонь.       Безуспешно.       Перекладина неумолимо врезалась в кожу, удерживая меня в пределах дозволенного, вынуждая терпеть и чувствовать каждый момент с болезненной остротой.       Из горла вырвался сдавленный, жалобный звук, а голова бессильно опустилась вперёд.       Я зажмурился.       Чёрт.       Мне было хорошо.       Мне было слишком хорошо.       И, блядь… так точно не будет с этими рыбёшками.       Ритм ускорился, и стоны, срываясь с губ, заполонили комнату, точно проникая в каждый угол. Казалось, что я застрял в этом состоянии: затяжной пытки, в которой пик наслаждения был близко… но не достижим.       Я хотел кончить.       Хотел настолько, что каждое прикосновение к мошонке отзывалось болезненным спазмом, но что-то снова и снова оттягивало момент разрядки. Стоило мне приблизиться к финалу, как наслаждение резко отступало, заставляя тело содрогаться в бессильной агонии. Я изнывал. Секунда за секундой. Минуту за минутой.       Завис между исступлением и неослабевающим экстазом.       — Аид… — сорвалось с губ.       Мольбу тут мог не расслышать разве что полный идиот. Но он, разумеется, идиотом не был. Только вот намеренно проигнорировал её. Вместо ответа его пальцы задели уздечку, очертили головку, а затем резко скользнули вниз, сжав мошонку.       Глаза заслезились от напряжения. В груди поднялся сдавленный, жалобный всхлип. Я судорожно вздохнул, едва ли не завыл от отчаяния, чувствуя, как тело само ищет выход из ситуации.       Колени невольно заскользили по поверхности, пытаясь сомкнуть ноги, словно это хоть как-то могло помочь. И, чёрт возьми, это помогло; но не так, как я ожидал.       Пробка вновь скользнула внутрь, ввинтившись, а затем так же медленно отступила, полностью исчезая.       Пустота.       Холодящая невыносимая пустота, от которой я непроизвольно сжался, ощущая, как тёплая смазка течёт по внутренней стороне бёдер. И тут же — ещё один удар: рука, ласкающая член, исчезла. Затем тело будто рухнуло на стол — свободное и ошеломлённое.       Никаких оков, никаких перекладин — ничего. Только я и моё болезненное неудовлетворение.       — Чт… Что? — просипел я, захлёбываясь в собственном отчаянии. — Почему ты остановился?       О блядь.       Анекдотичность ситуации едва не выбила меня из этой бессмысленной гонки за облегчением. Я же сам требовал, чтобы он отпустил меня… Но не так; и уж точно не сейчас.       Приподнявшись и разведя ноги, я протянул руку под живот, начиная почти яростно дрочить себе, но результата… не было. Каждый раз, когда я достигал пика, он, сука, отступал. Словно дразня, словно насмехаясь.       Я стиснул зубы, завыл от бессилия и ударил кулаком по столу.       — Мне нужно было подготовить тебя, а не довести до оргазма, — спокойно заявил Аид.       Я его не слушал. Меня волновало только одно: почему, чёрт его подери, я НЕ МОГУ КОНЧИТЬ?!       Я резко обернулся, судорожно выдыхая:       — Что ты со мной сделал?!       Тяжесть в яйцах болезненно пульсировала, и мне хотелось разбить что-нибудь об стену. Предпочтительно — Аида.       — Так лучше.       Он даже не взглянул на меня, совершенно невозмутимо застёгивая запонки.       Если он и был возбуждён, то его лицо этого не подтверждало. Моё же выражение, скорее всего, напоминало смесь безумного голодного волка и человека, которого только что обманули на распродаже века.       — Твоё состояние облегчит соитие, — всё так же монотонно добавил Аид. — Считай это подарком.       — Подарком?! — я чуть не взвыл. — Я не хочу, чтобы они меня трахали! — и сорвался на злобное шипение, в то время как неудовлетворение грозилось превратиться в пытку. — Хочу, чтобы…       Я захлебнулся на полуслове. Аид, наконец, удостоил меня взглядом.       — Чтобы тебя трахнул я?       И этот взгляд: скучающе-заинтересованный. Будто я только что просил его дать мне кредит без процентов.       — Нет, — я рубил резко, как заебавшийся дровосек.       Конечно, соврал.       Чёрт, да, да, да!       Но эта правда надёжно пряталась под болезненной гримасой, а ложь слетела с языка легко, как заказ из доставки:       — Хочу, чтобы это был Полли.       Полли?       В голове что-то щёлкнуло.       — Аполлон, — исправился я, едва не закашлявшись от собственного идиотизма. И раз уж я начал творить херню, то решил не останавливаться: — Или, может, мне трахнуть твою жену?       Я зацепил его взглядом, а губы сами собой растянулись в ухмылке.       — Она ведь заинтересовалась мной. Уж удовлетворить её я в любом случае смогу.       Отличная идея. Просто охуенная. Задеть, раздраконить, спровоцировать, причём на ровном месте. Потрясающее саморазрушение. Но остановиться уже не мог.       Соскочив со стола, я тут же об этом пожалел. Как ни странно, боли в теле не было — аллилуйя! — но вот неудовлетворённость и пустота внутри оказались неприятным бонусом. А с таким бонусом — ну ни одна карта мира не согласилась бы. И я не понимал, что с этим делать. И был благодарен злости, которая вернулась, как преданный друг, и упрямству, которое цепко удерживало меня от самой унизительной мольбы в моей жизни.       Возможно… холодный душ поможет.       Потому что идти на оргию в таком состоянии, будто меня обмазали афродизиаком, от которого на стояк можно вешать одежду, мне не хотелось.       Аид резко шагнул в сторону, перекрывая мне путь, и схватил, прижимая к себе так, что перед глазами вспыхнули искры. Меня прошибло очередной мучительной судорогой. Чёрные глаза оказались слишком близко, и я заметил в них тёмно-синие крапинки, что вспыхивали еле заметным светом.       Какого хрена?       Сейчас он меня размажет по стене, и я благополучно умру. Ну, может, не очень благополучно, но факт остаётся фактом. Однако вместо фатального удара я вдруг почувствовал, как он сжал мои бока так, что рёбра подали сигнал SOS. От души и до боли. Следы от его пальцев точно останутся — садист хренов. А потом он размеренно выговорил:       — Не зли меня, Павел. Я могу и прекратить быть милостивым.       Это он сейчас серьёзно? Милостивым?!       Я не сдержал ухмылку.       Очевидно, это моментально его выбесило: брови нахмурились, крылья носа затрепетали, а выражение лица стало таким, словно он сейчас удаляет меня из бытия. И этот хищный вид, чёрт подери, моментально опьянил меня.       До чего же он был привлекателен…       И до чего же бесил.       — Может, ты просто импотент? — слова слетели с языка быстрее, чем мой инстинкт самосохранения успел их заткнуть.       Но теперь уж назад дороги нет.       — О, великий повелитель подземного мира, весь такой преданный работе! — начал я с приторной издёвкой (сама нежность и уважение, ага). — А жена тем временем благополучно несёт факел семейных ценностей, шляется где-то, меняет любовников, да ещё и изъявляет желание быть оттраханной прямо при тебе.       Я сам не понимал, то ли меня храбрость посетила, то ли клиническая дурость, но рот не закрывался.       — И вот, я был полностью доступен, всячески тебе угождал — по неволе, но всё же! — а ты даже… не возбудился?       Я говорил это с такой наигранной печалью, что самому хотелось похлопать себе за выдающуюся актёрскую игру.       Колол. Колол. Колол.       Хотя прекрасно знал, что это чистая ложь.       — Ну, а твои пошлые празднички… Это, наверное, единственный способ вернуть твоего дружка к жизни? Довольно… трагично, тебе не кажется? — Я подавил ухмылку и продолжил: — Прискорбно, Аид, что вся твоя злоба срывается на обманом спасённых рабах. И только их мучения на оргиях способны тебя хоть как-то развеселить.       Я сказал это вслух и осознал это только после гробовой тишины.       Ой.       Вот зачем, зачем я это сказал?!       Теперь он не просто размажет меня по ближайшей стене, но, наверное, заставит копать себе могилу в одном из нижних кругов Тартара.       Я уже почти закрыл глаза, готовясь к скорой и мучительной кончине, но вопреки ожиданиям, вместо убийственного удара Аид хмыкнул. А потом и вовсе рассмеялся. Не просто усмехнулся, не просто фыркнул, а реально рванул в полноценный, заразительный смех, запрокинув голову назад.       Я в полном охренении наблюдал за этим зрелищем.       Кадык подрагивал, губы чуть приоткрылись, и глубокий смех раскатывался по комнате. И где-то на подсознательном уровне у меня что-то заурчало от этого звука.       Охренеть.       — Злишься, как голодный птенец, — с ухмылкой протянул он.       Я не успел даже придумать ответ, как он вдруг склонился ближе. Опасно близко. Настолько близко, что его дыхание щекотало мне губы. И прежде чем я осознал, что вообще происходит, Аид поцеловал меня, пристально всматриваясь в глаза, словно ища что-то.       Ну как поцеловал... Этим жалким подобием поцелуя можно было обмануть разве что шестиклассника, который впервые в жизни коснулся губами девчонки, а потом сбежал с визгом.       Просто горячее дыхание, просто мимолётное касание. Просто один огромный, жирный…       ПИЗДЕЦ.       Потому что это я ощутил себя шестиклассником, готовым сбежать с визгом.       Аид тут же отстранился, будто я был заразный, и покачнулся назад.       Я в это время был максимально в ахуе.       — Если ты хочешь принять холодный душ — это тебе не поможет, — хрипло отозвался он, а улыбка сползла с лица, оставляя прежнее напряжённое выражение.       А я?       А я всё ещё стоял, тупил и пытался понять, какого хрена сейчас вообще произошло.       Раздумывая над всей этой вакханалией, я даже не сразу заметил, что Аид снова исчез в ванной. А потом материализовался обратно — с ярко-розовой штукой в руке.       — В половину двенадцатого Гелла придёт за тобой, поможет одеться и проводит, — его голос вновь стал ровным и безэмоциональным, и я мгновенно возненавидел этот тон всеми фибрами души.       Как будто ничего и не было. Как будто это я тут один стою с расшатанной его стараниями психикой, а он, сука, даже не почесался.       — Повернись, — добавил Аид.       Я покосился на него, а затем на эту розовую… хрень в его руке.       — Одеться во что, позволь узнать? — осторожно уточнил, не желая даже представлять возможные варианты.       — Во что хочешь, — отмахнулся он, явно теряя терпение.       И я уже почти выдохнул с облегчением, но тут он добавил:       — Что предоставит свободу движений и доступ к твоему телу, разумеется.       Секунду...       Я беспокойно пошевелился, а затем вытаращился на него так, словно он только что объявил о своём новом увлечении: сборе человеческих ушей. В ответ он то ли усмехнулся, то ли оскалился.       Постепенно изумление превратилось в раздражение, а следом — в полноценное недовольство. Хотя... польза от его провокаций всё-таки была: я хотя бы на секунду отвлёкся от болезненного возбуждения внизу.       — Тога? — с тщательно скрываемой надеждой уточнил я.       — Допустимо, — вальяжно кивнул он.       О, так я ещё могу поторговаться?       Но тут Аид снова махнул рукой:       — А теперь повернись.       Я взглянул на приспособление в его руке и помрачнел.       — Не-а.       — Тебе же хуже, — философски пожал он плечами. — До начала празднества ещё достаточно времени. Твой первый опыт...       Я напрягся.       Этот его многозначительный тон…       — Понял я, понял! — процедил я, мигом выхватывая мерзостный агрегат у него из рук. — Сам справлюсь.       — Давай, — с видом зрителя, занимающего место в первом ряду, Аид сделал шаг назад и прислонился к стене.       Я с недоумением и глубочайшим чувством грядущей катастрофы уставился на него. Он ответил абсолютно невинным голосом:       — Ты же сказал, что моё единственное веселье — это смотреть на мучения рабов. — Затем Аид склонил голову, изогнул бровь — и подал жестом: — Что ж... развесели меня, Павел.       — Очень смешно, — бесстрастно кинул я через плечо. Подумаешь… после всего, что он уже видел, это даже не в топ-10 позора.       Я подхватил лежащую на столе смазку, обильно полил ею розовое безобразие — и тут же вдохнул запах… яблок? Я автоматически перевернул бутылку, вгляделся в этикетку… и, конечно же, не понял ни слова.       Похоже, у них также есть своего рода промышленность? Типа адский Durex или… И кто работает у них там? Сто процентов, не боги. Сатиры? Низшие существа, как выразился Аид? А чем занимаются другие? Вот Зевс — уж он-то точно не выглядит как тот, кто сидит в офисе, склонившись над бумагами. Или, например, Аполлон — он вообще работает?       Это ж целый мир, полноценное сверхъестественное государство… а я заливаю лубрикантом резиновый апокалипсис и размышляю о смысле бытия.       Шик.       Настоящая экзистенциальная философия. Вот так и выглядят моменты, когда твой микроскопический мир внезапно рушится, а потом разрастается до размеров вселенной. Жаль, что при этом ты всё ещё стоишь с пробкой в руке.       Прогнав все внезапные позывы к философствованию, я глубоко вздохнул, расставил ноги и облокотился на стол. Поморщился.       Конечно, стоило ожидать, что холодная поверхность и возбуждённый член — не лучшая комбинация, но вот оно, настоящее тактильное разочарование.       В одной руке — пробка, вторая — скользила за спину.       Это было… странно? Если не сказать до абсурда нелепо. Квинтэссенция всех жизненных «Какого хрена?». Всего неделю назад я был обычным парнем: работал помощником сценариста, выпивал с друзьями по выходным, обедал с родителями по субботам, воскресенье проводил за книгами, фильмами, видеоиграми — что под руку попадётся. А теперь… стою с выпяченной задницей, пытаясь вставить себе пробку под чутким взором своего божественного босса.       Где я свернул не туда?       Парадокс, мать его.       — Блин! — процедил я сквозь зубы, когда очередная попытка провалилась.       Пробка соскользнула, а пальцы еле успели ухватить её край. Смазка заляпала стол и капнула на ковёр.       Идеально.       Так точно победим.       — Да что ж такое! — прошипел я сквозь зубы, шире расставляя ноги и опираясь грудью на стол.       Вторая рука, дрожащая от напряжения, пришла на помощь. Я не хотел думать, как это всё выглядит со стороны — невообразимо пошло, скорее всего; но мне было плевать. Оставался один-единственный приоритет: покончить с этим цирком и, наконец, отправиться спать. Хотя бы ненадолго. Только вот мои мечты были столь же реалистичны, как сценарий дешёвой мелодрамы: утренний стояк — это одно, а вот то, что происходило сейчас… это была полноценная пытка. Причём какая-то изощрённая и несправедливая.       Аид мог бы просто утопить меня в Тартаре, но нет —он предпочёл оставить меня вот в таком состоянии. В абсолютной безнадёге.       Внезапное прикосновение к руке заставило дёрнуться. Чужие пальцы крепко сомкнулись на моей ладони, сжав её вместе с пробкой, и направили.       Движение было лёгким, быстрым… почти издевательским. Пробка скользнула внутрь так, будто вообще не было никакого сопротивления мышц, будто приняла другую форму... И скользнула так, что надавила слишком правильно... Слишком. Правильно. Очередной спазм неудовлетворения прошиб насквозь и выбил из меня стон, которому я тут же попытался придать оттенок возмущения, но это был провал.       Меня повело.       Аид, конечно же, ухмыльнулся.       — Позволь открыть тебе один секрет, — прозвучал его лениво-насмешливый голос прямо у уха. — Это состояние — плод ἁγνός. Как думаешь, что нужно телу, преподнесённому в дар богам, чтобы получить долгожданную разрядку?       Я понял, что убью его. Когда-нибудь. Если, конечно, доживу.       — Секс… с богом? — отчаяние накрыло меня с головой, и тело заныло так, будто меня уже имели.       — Верно, сладкий, — Аид протянул это так, будто я только что ответил на простейший вопрос викторины и вот-вот получу свой приз.       Жалко, что приз — это я сам.       — Не будь я импотентом, разложил бы тебя прямо здесь, — он сделал паузу, а затем, нарочито растягивая гласные, добавил: — И даровал бы избавление, кончая глубоко внутрь.       Я едва не вонзил ногти в стол, когда его бёдра вжались в мои ягодицы, а ткань брюк оказалась подобна наждачке.       Господи, ну за что…       Он сымитировал толчок: расслаблено, почти небрежно. Но моё сердце всё равно ухнуло в желудок и там осталось.       — Но эту сомнительную честь — быть твоим первым — я оставлю слугам Диониса… или Посейдона, — его дыхание опалило ухо.       А потом — вес чужого тела исчез. Я резко развернулся, но в комнате уже никого не было: Аид опять испарился.       Грёбаная привычка!       — Да что с тобой не так?! — рявкнул я в пространство, хватаясь за голову.       Ну вот как, как, мать его, можно быть ТАКОЙ МРАЗЬЮ?!