Тавро

      — Не бросай меня, Гелла! — слёзно молил я, сжимая её ладонь, как утопающий последнюю веточку над бурлящим потоком.       — Павел… — она смущённо улыбнулась и осторожно, но решительно высвободила руку из судорожного захвата. — Вы же понимаете, если опоздаем, то господин Аид рассердится не только на вас, но и на меня.       Аргумент убийственный, ничего не скажешь. Вот только заходить за эту маленькую неприметную дверь, ведущую прямиком к «трону господина» — звучит-то как! — было так же заманчиво, как добровольно прыгнуть в клетку ко львам с табличкой «свежий ужин».       Интересно, у этого самодовольного мерзавца правда есть трон, или Гелла выражалась фигурально? Хотя я совершенно точно мог представить его царственно развалившимся на величественном кресле — эдаким аристократичным снобом, — а себя — сидящим у его ног на ступеньках, словно брошенный у входа тапок.       — Проводи меня — ты же обещала, — жалобно выдохнул я.       И плевать, что там всего лишь малюсенький коридор, а затем десять шагов влево… или вправо? Чёрт, она же сказала, куда идти, а я от волнения даже это прослушал.       — И что это у нас за дивное создание тут замерло? — раздалось внезапно за спиной: голос тихий, но насмешливый, с нотками удивления и откровенного любопытства. — Может, я тебя провожу?       Я резко обернулся и чуть не охнул — очередная горячая волна возбуждения прокатилась по телу, словно в подтверждение моей полной безысходности. Питьё Геллы, конечно, ослабило боль, но, похоже, лишь обострило чувствительность. Стоило мне сделать резкое движение, как ощущение пробежало по коже электрическими разрядами, и я замер, двигаясь с такой медлительностью и грацией, которой могла бы позавидовать разве что пьяная черепаха.       — Господин Зевс, — почтительно произнесла Гелла и слегка поклонилась.       Вот уж кого мне точно сейчас не хватало.       Зевс стоял в белой свободной рубахе, расстёгнутой почти до пупка, и в таких же лёгких, слегка помятых штанах. С этими белокурыми непослушными кудрями и беспечной улыбкой он походил на студента-первокурсника, сбежавшего с пар на гавайские каникулы и пытающегося заманить девочек на дешёвое пиво.       — Гелла, ты свободна, — с ласковой улыбкой произнёс он. — Иди, не задерживайся тут долго. Гости уже начали прибывать, а мой дорогой братец сегодня, кажется, совершенно не в духе.       Я не мог выдавить ни слова — ошеломлённый и растерянный, только и мог, что пялиться вслед Гелле.       Она успела одарить меня виноватой улыбкой, мол, держитесь тут, Павел, я мысленно с вами, а затем метнулась в какой-то коридор и буквально растворилась в воздухе. Вот же маленькая предательница!       Теперь я остался один на один с олимпийским повелителем гроз и прочей метеорологической фигни, который разглядывал меня с плохо скрываемым интересом, отчего по спине пробежала целая стая мурашек.       Ну хоть молнией пока не шарахнул — уже неплохо.       — Не думал, что Аид сделает тебя частью торжества. Ты здесь ведь всего ничего, — задумчиво протянул Зевс, неспешно обходя меня по кругу, с интересом и оценивающе, как дорогую племенную кобылу на ярмарке, — видимо, это у них семейное.       Я даже начал подозревать, что вот-вот почувствую на себе профессиональный хлопок по бедру и комментарий: «Крепкие ноги, отличные зубы, беру!».       — Не справился с работой? — спросил он следом. — Накосячил?       — Нет, — покачал я головой, — я ему не нравлюсь.       Чего уж скрывать, раз даже Зевс был удивлён моему присутствию.       — Что ж, — хмыкнул он, остановившись около двери. — Расслабься… Как тебя зовут-то?       — Павел, — тут же выпалил я.        Представлялся же, но, видимо, слишком много буковок, чтобы занести на божественную карту памяти.       — Павел, — он повторил с задумчивым видом, будто смакуя имя на языке. — Расслабься и постарайся получить удовольствие от этой ночи. Она обещает быть очень и очень длинной.       Я чуть не закатил глаза.       Прекрасный совет, конечно. Только вот с таким уровнем стресса я, скорее всего, расслаблюсь, только когда сознание скажет мне «пока» и улетит отдыхать в какую-нибудь менее травматичную параллельную вселенную.       — И не бери в голову Аида, — добавил Зевс безмятежно. — У моего брата полно тараканов — иногда даже я не успеваю их считать.       Я невольно ухмыльнулся. Сложно не согласиться, хотя количество тараканов у самого Зевса явно превосходило количество звёзд на небе.       — Благодарю, попробую, — не без иронии произнёс я и, набрав побольше воздуха в грудь, шагнул вперёд.       Дверь с тяжёлым хлопком захлопнулась за спиной, оставив наедине с реальностью. Я осторожно выдохнул.       Передо мной и правда оказался небольшой коридор.       Стены были покрыты матовым покрытием цвета слоновой кости, так чисто и аккуратно, будто кто-то только что прошёлся по ним валиком. Пол устилала гладкая блестящая плитка — стоило мне сделать шаг, как она подсветилась мягким голубым светом, отчего я на секунду замер, ожидая, что сейчас из стен вылезут роботы и начнут мыть мои ноги, чтобы, не дай бог, не испачкать эту стерильную красоту.       Я даже слегка замешкался, с опаской наступая на следующую плитку, и едва не присел, когда пол под ногами вспыхнул, вплетая в камень яркие лазурные жилы. Они пульсировали под ступнями, и на секунду даже захотелось коснуться пальцами, чтобы проверить, действительно ли это свет или же камень светится изнутри, как звёзды на потолке детской комнаты.        Но прежде чем я успел осуществить свой научный эксперимент, ладонь ошпарило, словно кто-то прислонил раскалённое железо. Я дёрнул рукой: из небольшого клейма стали расползаться линии, будто под кожей растекалась тушь — они выгибались, переплетались, образовывая сложные узоры, которые быстро расширялись, захватывая ладонь, запястье и даже часть предплечья. Всё это сверкнуло синим светом, а затем потухло, оставляя на коже странный орнамент.       Я с тоской оглядел руку.       Ну вот — мечта сбылась. Всегда хотел набить татуировку. Правда, рассчитывал сам выбрать эскиз, а не получить волшебный QR-код, подтверждающий моё рабство.       Тяжело вздохнув, я поднял голову — и замер, встретившись с пристальным взглядом Зевса: он оказался пугающе близко.       Ещё один — материализовавшийся из воздуха бесшумно и внезапно.       Только сейчас я заметил мягкий свет, что освещал коридор, разливаясь тёплыми золотисто-розоватыми бликами по гладкой поверхности стен… и по нам. Я инстинктивно вскинул голову и едва не оступился.       Вместо потолка над головой разверзлось бескрайнее небо.       Розоватые облака лениво дрейфовали в вышине, пропуская мягкие потоки света, которые мерцали и преломлялись, обволакивая всё вокруг золотым маревом. В редких просветах мелькали пылинки, но они не только парили в воздухе — казалось, это настоящая волшебная пыльца, вспыхивающая в случайных лучах.       Я застыл.       Красиво... Нет, не так. До жути красиво.       Где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то болезненно сжалось. Неясное чувство, точно я увидел что-то далёкое и недоступное, к чему никогда не смогу прикоснуться.       — Приятно наблюдать за такими искренними чувствами, — сказал глухо Зевс. — Никогда не видел неба?       Я чуть склонил голову, не сводя взгляда с облаков.       — Так близко — никогда, — голос почему-то охрип.       Только потом посмотрел на него.       Зря.       Зевс не смотрел на небо — он смотрел на меня. И его взгляд мне очень, очень не понравился. Вся беспечная, юношеская лёгкость куда-то исчезла, оставив после себя что-то другое. Чёрные зрачки расширились, и во всём облике появилось что-то слишком голодное — плотоядное. Как у зверя, который увидел добычу и уже готовится к броску.       По коже пробежали мурашки, и ноги сами собой сделали шаг назад.       — Мне идти вперёд? — спросил я, едва скрывая напряжение в голосе.       — М-м… Да, идём, — протянул он и вдруг усмехнулся, возобновляя шаг.       Я последовал за ним, но уже настороженно, удерживая между нами почтительное расстояние. Теперь мне определённо хотелось как можно скорее очутиться в зале и затеряться среди остальных гостей — даже если эти «гости» окажутся кентаврами, суккубами и богами войны.       По крайней мере, с ними всё сразу понятно.       А вот с этим...       Меня словно выдернули из привычной реальности и закинули в другую: настолько нереальную, что даже воздух казался другим... не до конца настоящим. Впереди раскинулось что-то, что вряд ли можно было назвать просто залом или храмом. Это было не помещение — это был мир. Целая, мать его, вселенная. Слишком высокая, слишком просторная, слишком… красивая, чтобы не вызывать внутреннюю панику. Колонны уходили в небеса; свет — опускался тонкой вуалью, рассеиваясь по пространству. Ни одной резкой линии, ни одного угла — всё скользило, перетекало, дышало, как во сне.       Я не входил — я вплывал в этот зал. И чувствовал себя, прости господи, частью какого-то безумного шедевра — вроде триптиха Босха, где всё одновременно завораживает и пугает, а глаза мечутся, не зная, на чём остановиться. Избыточность во всём: в размерах, в звуке, в запахе, в… ощущении.       Зал пел. И эта песня… вилась и текла — женский голос пробивался сквозь звук струн, сплетаясь с каким-то электронным фоном, который будто подкрадывался из глубины — из-за колонн, где, возможно, играли современную музыку, но так, чтобы не мешать, а дополнять. А дальше — барабаны. Гулкие, ритуальные удары, которые отзывались не в ушах, а где-то под рёбрами, создавая общий ритм, в который вписывались даже собственные шаги.       И воздух…       Боже, этот воздух.       Он был настолько плотным, что его можно было разлить по бокалам. Тепло, влажно, и каждый вдох — как глоток. Сначала свежая трава, затем тонкие, почти неощутимые цветы — может, жасмин? Или что-то более диковинное, пряное, притаившееся на кончике языка? А потом — фрукты. Спелые, налитые солнцем, липкие от сока: арбуз? дыня? Что-то среднее. В любом случае рот наполнился сладостью, хотя я ничего не ел.       А ещё — алкоголь.       Он не витал в воздухе — он звал. И я понял, откуда этот зов.       Изящные фонтаны, расставленные по всей площади зала. В одних журчала алая жидкость — вино, без сомнений, и насыщенно-гранатовое: как кровь. В других — густой сливочный поток: плавный, вязкий, обещающий что-то тёплое и обволакивающее. В-третьих — янтарный блеск мёда или чего-то более жгучего.       Честно говоря, в этот момент я бы не отказался нырнуть туда с головой.       И, судя по размаху, он для того и предназначен.       Я медленно поднял голову.       Закат.       Вот только… ночь уже давно вступила в свои права, а небо будто застряло в состоянии вечного сумеречного полусна. Казалось, оно вот-вот упадёт — таким близким оно выглядело, раскинувшись над залом огромным куполом.       Впрочем, сам зал тоже нельзя было охватить взглядом. Он не имел чётких границ — взгляд проваливался в глубину, ускользал, плутал среди колонн, свечей, извивающихся струй дыма, зеркальных отражений на воде.       Вдалеке, среди всей этой разлитой нереальности, я заметил что-то, что заставило меня на мгновение забыть обо всём остальном.       Водоём. Или пруд? Гладь воды простиралась чуть дальше, обрамлённая чем-то, что поначалу показалось тенью, но затем медленно проявилось во всей красе.       Плакучая ива.       Её длинные тонкие ветви спускались к воде, касаясь её лёгкими движениями, словно пальцы, пробегающие по клавишам рояля. Она казалась единственным неподвижным существом во всём этом движущемся мире.       Странное сочетание.       Холод камня, простота лестниц и колонн, контрастирующие с мягкостью живого дерева, с волнистым дыханием воды, с нежным теплом света.       Губы растянула улыбка.       Внутри что-то дрогнуло. Детский восторг: тот самый, который возникает, когда заходишь в комнату, полную новогодних огней, или когда видишь фейерверк в первый раз.       Пространство было чужим, непостижимым, вычурным… но, несмотря на это, во мне вдруг шевельнулось странное, неуместное ощущение: как будто я попал в место, где давно должен был оказаться.       Я вдруг ощутил себя маленьким мальчиком, которому на ночь велели выучить Пушкина — и вот он, стоя в пижаме перед кроватью, сбивчиво, но старательно шепчет строчки из «Руслана и Людмилы». В голове отчётливо зазвучало:

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом...

      Губы сами двигались, как будто заученный на подкорке текст стал заклинанием против происходящего вокруг абсурда. В каждом слове — попытка укрыться от лавины всего невероятного, что обрушилось на меня за последнюю неделю.

Идёт направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит…

      Будто ничего не происходило и я не оказался в роскошном, наполненном странными существами зале, где алкоголь течёт из фонтанов, а небо, кажется, скоро соскользнёт на головы гостей. Только Пушкин и я. И кот учёный, который, в отличие от меня, хотя бы знал, куда идёт.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит…

      Стихи лились сами собой, тихим шёпотом, как внутренняя мантра. Как якорь. Как… черт побери, инструкция по выживанию в сказке, в которую тебя никто не спрашивал — хочешь ли ты попасть.

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…

      И вот тут я неловко переступил с ноги на ногу. Потому что эти самые «невиданные звери» внезапно стали очень даже виданными. Взгляд зацепился за существо, которое вполне могло бы сойти за жителя того самого залива. Это должен был быть сатир — по всем параметрам. Высокий, как чёрт знает что (и вполне возможно, он и был чёрт знает чем), вытянутый, с медными волосами, заплетёнными в длинную тяжёлую косу, которая то и дело хлестала его по спине при каждом шаге. Рога — не массивные, но изогнутые, будто их вручную оттачивали. Лицо — странное: чуть приплюснутый нос, огромные, неестественно выразительные глаза, в которых плескался не то янтарь, не то… мёд? Или это у меня глюки от благовоний?       На нём был… гм. Даже не наряд — намёк на него: широкий пояс, обхватывающий торс наподобие корсета, от которого тянулись лоскуты ткани, с ленцой спадающие вниз и прикрывающие то, что, как я подозревал, было его копытами.       Копыта. У живого существа передо мной.       Хотелось подойти и рассмотреть поближе, точно школьник, впервые попавший в зоопарк. Протянуть руку, осторожно ткнуть пальцем, как будто передо мной диковинная зверушка из энциклопедии «Мифы народов мира».       Но… я не решился.       Инстинкт самосохранения — на удивление ещё живой и бодрый — аккуратно дёрнул меня за шкирку: не надо, Павел, ещё нахлебаешься неприятностей, чтобы самому их искать.       Я машинально отступил.       И в ту же секунду спиной — а может, пятой точкой — я ощутил… взгляд. Будто кто-то из огнемёта целился мне в затылок.       Затаил дыхание, а потом медленно, как в ужастиках, где главный герой ещё не понял, что тварь уже за его спиной, обернулся.       Аид собственной персоной.       Он лениво восседал на троне, будто заправский император, которому по должности положено презирать всех, кто ступил в его чертоги. Однако его взгляд, скользнувший по мне, был вовсе не презрительным. Он был… алчным. Блуждающий, неторопливый, липкий — взгляд, который оставлял на коже след. Он изучал меня так, как будто взвешивал на ладони мешочек с золотыми монетами, оценивая, стою ли я того, чтобы оказаться у его ног. И, чёрт бы меня побрал, я тоже не мог перестать разглядывать его в ответ.       Мы были… гармоничны. Этот факт настолько сбил меня с толку, что внутри что-то тревожно дёрнулось. Будто бы всё это время я знал, для кого старался. Будто подстроился под него. Будто угадывал, в каком образе он появится… и интуитивно дополнил его своим.       Кожаные брюки чёрного, как кромешная ночь, цвета плотно облегали его бёдра, подчёркивая каждую линию. С плеч небрежно свисала то ли мантия, то ли халат — почти кимоно? — струящийся, с высоким воротом, будто разбросанным по нему звёздным серебром. Орнамент продолжался на плечах, завиваясь в узоры, как тонкие паутинки инея. Всё это великолепие открывало вид на обнажённый торс: бледная кожа, высеченные, словно из гранита, рельефные изгибы… Монументальный, словно сам этот трон, на который он небрежно откинулся.       «Скульптура», — мелькнула мысль.       Хотелось проверить. Коснуться и провести ладонью от выемки между ключицами до края его штанин, ощутить, что это не мрамор, а плоть.       Я рефлекторно стиснул кулаки.       Моё неугомонное воображение подсунуло воспоминание: стол, разбросанные игрушки, тяжёлый вздох, вес тела... Внутри вспыхнула знакомая смесь злости и… чего-то другого, чего-то горячего — почти хищного, — ухудшив моё и без того лихорадочное состояние. Я видел, как Аид чуть прищурил глаза. Он понял. Понял, что я желал его.       Улыбка расцвела на чужих губах, но, к моему удивлению, в ней не было привычного самодовольства: ни следа яда, ни насмешки — только… чувственность. Игривость?       Меня пробрало от осознания этого куда сильнее, чем от его взгляда.       Резко отвернувшись, я сделал несколько шагов в сторону и сел на две ступеньки ниже пьедестала, как и велела Гелла. Брюки болезненно врезались в кожу, и я невольно поморщился. А потом, как идиот, поймал себя на мысли: Аид тоже в кожаных штанах… И что у него под ними?       Так… Стоп. Остановись, Павел. Ты ещё не дошёл до точки невозврата.       Я тряхнул головой, заставляя себя сфокусироваться, и тут же отвлёкся на тихий звон цепей наплечников, что мягко ударились друг о друга. Холодный металл охладил мысли… или хотя бы попытался.       Но конечно же, меня хватило ровно на три секунды. Я снова оглянулся. Вовсе не на Аида (ну… почти не на Аида) — рассматривал зал, вот и всё.       А смотреть было на что.       Трон — отдельный вид искусства: грубоватый, массивный, с замысловатой резьбой, казалось, вобравший в себя историю тысячелетий. Он словно сросся с залом, был его неотъемлемой частью. Но при всей своей грандиозности выглядел… неуютным. Наверное, даже менее удобным, чем холодные каменные ступени, на которых сейчас сидел я.       Рядом с троном располагались мраморные возвышения попроще — если это слово вообще применимо в этом месте. Все они пустовали, кроме одного. На нём, удобно развалившись, как кот на солнцепёке, восседал Зевс.       Я поймал его взгляд, и он тут же подмигнул.       Ну конечно.       Я вновь отвернулся, но по спине продолжали бегать мурашки — одна за другой, будто мелкие пакостники, которым выдали инструкцию: «Носиться строго вверх-вниз без передышки, пока объект нервничает». Всё из-за этого ощущения, будто кто-то сверлит взглядом затылок. Точнее — кто-то с замашками императора ада. Хотя мы выяснили, что у ада свои хозяева.       И это было глупо.       Передо мной — мир чудес, полная феерия мифологических персонажей, архитектурного безумия и аромата элитного алкоголя. А единственное, что меня продолжало волновать — сидящий за спиной говнюк в кожаных штанах.       Позор, Павел. Позор и слабость.       Я заставил себя посмотреть вниз, на зал, который раскинулся, как гигантская цветущая поляна в сердце храма. Храма, кстати, столь монументального, что казалось — строили его вовсе не для людей, а для колоссов.       Вдалеке мелькнула пара: фавн, всё такой же высокий и угрожающе изящный, вёл под руку мужчину — темноволосого, загорелого, с бокалом в руке. Его звонкий голос свободно достигал даже меня. Возможно, то и был Дионис, хотя кто их там знает. Я пробежался взглядом по видимой зоне, но никого похожего на Аполлона не обнаружил. Зато чуть поодаль обосновалась весьма живописная группа.       Тритоны.       Гелла описала их достаточно хорошо, но вживую… На бледных лицах горели алые глаза, кожа кое-где была покрыта чешуёй: блестящей, будто политой лаком. Самый высокий — настоящая модель для линейки «Улыбка акулы: почувствуй себя хищником». Ну ладно, до акулы он, может, и не дотягивал, но зубы у него определённо были предназначены для того, чтобы грызть не печеньки.       Волос у них, как выяснилось, не было. Зато были дреды — толстые, как морские канаты, собранные в хвосты или ниспадающие до пола. Один из них прижимал к себе девушку — явно не человека, судя по чешуе и ярким желтым глазам. Сирена? Возможно. Хотя при слове «сирена» я представлял что-то более… русалочное. Это же скорее была панк-версия Златовласки — только с жабрами.       На другом тритоне уютно устроилось нечто иное: существо с короткими, взъерошенными, как птичьи перья, волосами, тёмной кожей и огромными крыльями, которые то и дело трепетали за спиной. Гарпия. Живая, натуральная, вполне себе бодрая. И, судя по выражению её лица, настроенная на вечер, полный впечатлений.       Вот и всё — моё официальное знакомство с местным зверинцем состоялось. Осталось только автограф у фавна взять и погладить сирену по чешуе.       — Не хочешь спросить, как дела на электростанции? — раздался у меня за спиной голос Зевса, отрывая от созерцания чудных созданий.       — Уверен, что ты справился, — безразлично ответил Аид.       Я между тем внезапно задумался: почему я вообще понимаю их? Они ведь явно сейчас не на русском болтают о своём: божьем. Эта речь... она текла по-другому: тяжело, с гортанными оттенками, с ритмом, больше похожим на раскаты грозы, чем на человеческий язык. И при этом — до меня доходило всё. Каждое слово. Каждая интонация. И в то же время этикетки для меня — как клинопись на табличке: красиво, но непонятно.       Закралась тягостная мысль, что Гелла утаила от меня правду по каким-то причинам… или по чьему-то приказу. И чьё имя стояло под этим приказом — догадываться не приходилось. Не говори я на языках клиентов, не смог бы заключить контракт и провалился бы на переговорах. Очередной повод поиздеваться да поглумиться. Добро пожаловать в новый виток заговоров, лжи и милых божественных махинаций.       — Это был саботаж, — сухо заявил Зевс.       Прямо в точку.       — Кто бы сомневался, — отозвался Аид насмешливо. — Весьма изящный намёк. Нам придётся определиться?       — Нам — да, но ты… единственный, кто не связан долгами с демонами. Я не хочу войны.       Я. Не. Хочу. Войны.       Эти слова прозвучали почти как угроза. Тихая, без эмоций, но… как будто он сказал: "Я не хочу войны, но если она начнётся — ты знаешь, кто выиграет".       — Хочешь передать мне свой должок и объявить о нашем нейтралитете? — уточнил Аид.       Я откинулся назад, делая вид, что меня совершенно не интересует происходящее — лишь разглядываю колонны, архитектуру, всё что угодно. Ну да, конечно. Соврал себе же. Потому что взгляд… Аида всё ещё был прикован ко мне.       Тот самый взгляд, из которого не вырваться, как не высвободиться из удавки. Глубинный, ледяной и всё понимающий. Я поймал его случайно — и он чуть склонил голову, будто размышляя, как долго может на меня смотреть, прежде чем я испарюсь от перегрузки.       — Это было бы проще всего, — кивнул Зевс. — Скандинавы поддержат Астарота, славяне — Азазеля, египтяне — Маммона или Вельзевула, возможно, останутся в стороне…       — Хватит, брат, — оборвал его Аид, продолжая пялиться на меня.       Он повёл рукой... медленно. Обычный жест — но когда пальцы скользнули по колену, вдоль натянутой кожи брюк… моё воображение тут же нарисовало совсем нецензурные картины. Не просто касание, а ощущение, будто он тронул меня. Как будто эта рука скользнула по моей ноге. По обнажённой коже, а не по ткани.       Всплеск жара накатил с такой силой, что я сжал зубы и почти зашипел:       — Чёрт бы тебя побрал.       И резко отвернулся, как будто от этого можно было спастись.       — Не понимаю! — вдруг вспыхнул Зевс. — Ты же не хочешь воевать на стороне Асмодея, так к чему упорствовать?!       И всё — маски слетели. Теперь это была не дипломатия, а убийственный упрёк. И мне показалось, что между ними на миг прошёл настоящий разряд, и если один из них сейчас встанет… кто знает, что начнётся.       — Праздник ещё не начался, а уже спорим? — прервал их мелодичный голос.       Узнал я его сразу.       Персефона.       А я, похоже, скоро себе шею сверну.       Повернулся резко, рефлекторно, и тут же ощутил, как по спине прошла волна… нет, не ужаса — сожаления. Причём с лёгкой примесью смущения. Ну разумеется. Кто же ещё, если не она?       Её появление было подобно тени от грозовой тучи на идеально ровном поле: сразу меняется атмосфера. Всё — и свет, и температура, и ощущения на коже.       На плечах — накидка, словно созданная из той же материи, что и одежда Аида. Чёрная, с высоким воротом, украшенная серебром, которое тонко струилось по краю ткани, будто ручьи ртути. Платье развевалось при каждом движении, приоткрывая вид на длинные, идеальные ноги — не столько вызывающе, сколько предупреждая: «Смотри, но не смей дотрагиваться».       Её волосы, частично распущенные, сливались с тёмной тканью, и от этого казалось, что она не женщина, а ожившая статуэтка: хрупка и недосягаемая одновременно.       Когда она мягко опустилась по другую руку от Аида, вся моя недавняя мысль о нашей с ним «гармонии» треснула, как дешевая витрина.       Гармония. Конечно.       Ага.       Вот она, настоящая пара. Мистер и Миссис Подземное Совершенство.       Стыд ошпарил лицо, и я быстро отвёл взгляд, уткнув его в ступеньки. И только потом заметил, что я тут не один такой, блядь, «гармоничный». Слева от меня примостились трое мужчин и девушка. А справа — пятеро. Двое из них были полностью обнажены, если не считать едва заметной шелковистой ткани на бёдрах. Ткани было столько, сколько у меня терпения к происходящему — то есть всего ничего.       Они восседали на ступенях, точно короли без корон, сияя блаженными улыбками, лениво переговариваясь и заливисто смеясь — в этом смехе не было фальши, только беззаботная лёгкость, присущая тем, кто уверен в своей безопасности. Такие же смертные, как и я… но в то же время — совершенно иные.       Их позы — расслабленные, небрежно прекрасные, будто сошли с картин эпохи Возрождения, где даже изгиб локтя может быть чувственным. В каждом движении — полная, непробиваемая безмятежность. Не жертвы. Не пленники. Не мясо в золотой обёртке. Нет. Они были участниками, гостями, частью ирреальной вакханалии, которая уже начинала расцветать.       И в тот момент меня накрыло одиночество: густое и вязкое, как патока, оно заползло под кожу и сжалось кольцом вокруг сердца. Время пожалеть себя? Возможно, нет. А может, наоборот — лучше не будет. Пять минут. Мне нужно было всего пять минут на то, чтобы утонуть в тоскливой луже внутри себя.       Может, я думал, что свыкся, притёрся, адаптировался… А на деле — всего лишь ловко обманывал себя. Иллюзия привыкания рассыпалась, стоило взглянуть на этих людей — таких же, как я, и при этом не таких. Пять лет вдруг снова показались бесконечностью. Пять лет — в обществе тех, чьи взгляды на мир вызывали у меня, мягко говоря, ступор. Всё чужое. Всё иное.       И эти же люди, которые должны были стать хоть какой-то опорой — своеобразным «мы в этом дерьме вместе» — казались не опорой, а ребусом. Будто их не из моего времени выдернули, а из другой вселенной: у кого взгляд — как у шамана на кислоте, у кого повадки — как у венецианской куртизанки.       Я даже не пытался вникнуть в разговор позади себя, так же как и не стал оглядываться, когда появился ещё один бог — вероятно, Посейдон, потому что Зевс приветствовал его коротко, как старого друга:       — Дон.       Зев. Ди. Дон.       Дин-дон, блядь.       Господи, ну и бред…       Я дернулся и усмехнулся. А потом — расхохотался.       Сначала негромко, но не смог удержаться — смех вырвался из горла, сорвался с губ и зазвенел в воздухе. Я откинул голову назад и засмеялся так, как смеются люди, потерявшие последний якорь адекватности.       Но — никто не обернулся, никто не уставился, никто не ткнул пальцем с выражением: «Смотрите, у этого слева уже кукушка улетела».       Смех разливался и в других уголках зала — тихий, громкий, пьяный, искренний, показной. Он не имел границ, и в этом общем хоре моё маленькое помешательство растворилось, как капля воды в океане.       И, что удивительно… стало чуть легче.       Остальные собратья по несчастью не спешили ко мне с распростёртыми объятиями — не то чтобы я ждал фанфар и дружеского хоровода, но всё равно ощущалось, будто я прибыл в уже устоявшийся коллектив, где новичков рассматривают как нечто подозрительное, слегка пахнущее стрессом. Они не пытались завязать разговор и тем более — установить контакт, словно были давно спаянной компашкой, прошедшей огонь, воду и… групповые оргии.       Что, впрочем, было логично, если они служили здесь не первый год и уже выработали свою иерархию, свои шуточки, свои молчаливые правила. Чужаки? Спасибо, проходите мимо.       Ну и ладно. Я сам не горел желанием вести светские беседы. Тем более что темы у них были, скажем так, на любителя. Справа оживлённо обсуждали — ни больше ни меньше — члены кентавров. А слева вели высокоинтеллектуальную беседу о… губах Горгон. Или о хвостах. Или змеях. Или обо всём сразу. Разобрать было сложно, но по интонации — с вожделением, с придыханием, с явной оценочной шкалой.       Понятия не имел, чьими рабами они были — может, Зевса? А может, Персефоны? Иронично было бы, если именно она владела правами на тех, кто так живо обсуждает хвостатых соблазнительниц. Хотя, зная здешние нравы, она, может, ещё и подсказывает, где у кого угол поаппетитнее.       Я скользнул взглядом по их запястьям — татуировки отличались, орнаменты были сложные, замысловатые, но без прямых указаний, кому кто принадлежит. Может, и к лучшему. Не хотелось мне сейчас выяснять, к чьему алтарю они прикованы.       — Надо же, моя милая Персефона снова ревнует, — сказал Зевс, мгновенно проколов мой кокон отчуждённого наблюдателя.       — Ревную? — фыркнули за спиной. Холодный, как прикосновение льда к разгорячённой коже, голос прошёлся морозом вдоль позвоночника. — Я выше этого, отец.       Я рефлекторно обернулся. Ну как — скорее, сел полубоком, как все тут сидят: будто им с детства внушали, что осанка — удел слабых. Персефона — внешне спокойная, как омут в затишье перед бурей. Но в глазах… О, в глазах плескалось нечто совсем иное. Смерч. Тайфун.       — Зевс, — подал голос Аид, но в нём сквозил такой ледяной укор, что меня снова пробрало до мурашек. — Не стоит ворошить прошлое.       — Вот как, — тихо произнёс Зевс, и что-то неуловимо дрогнуло на его лице. Словно маска соскользнула, открыв черты давно забытой версии самого себя — уставшей, но всё ещё внимательной. — До сих пор считаешь, будто я ничего не замечаю? Что ты один умеешь молчать и прятать?       Он сделал паузу — короткую, но наполненную каким-то странным напряжением, будто за его спиной сгустилась гроза.       — Может, я не сразу понял, но теперь — вполне. Не притворяйся, Аид, будто это был обычный… каприз. Ты не смотрел на него так, как на остальных. Никогда. Даже на неё — не так.       Он кивнул в сторону Персефоны, но без обвинения — скорее как человек, чьё разочарование давно закостенело.       — А ты, — взгляд скользнул к богине, — можешь и дальше изображать равнодушие, но я помню, как ты пыталась воспрепятствовать. Не хуже Геры, только тоньше. Тише. И пожалуй, даже опаснее.       Я затаил дыхание.       И понял, что сижу в центре самой настоящей божественной драмы. И мне не дали ни программы, ни попкорна.       — Брат, остановись, — впервые вмешался Посейдон.       Он казался старше всех: морщины у глаз, волосы, тронутые сединой, мощные плечи, будто высеченные из прибрежной скалы. И в этих водянистых глазах промелькнуло нечто, что напоминало тревогу. Или усталость. Или, может, то и другое одновременно.       Но Зевс лишь фыркнул. Снисходительно, как будто отмахивался от младшего брата, мешающего важному разговору взрослых.       — Не поэтому ли ты, братец, взял в рабы этого смертного? — он кивнул в мою сторону с издевательской усмешкой. — Нашёл себе замену: беспомощную, с глазами щенка и телом как по заказу. Какой ты всё-таки сентиментальный, Аид, — я и подумать не мог.       В зале повисла тишина. Натянутая, будто струна.       — Довольно! — рыкнул Аид, и гул голоса обрушился, словно удар молота.       Пол задрожал подо мной. Воздух сгустился. Цепи на плечах тонко звякнули, и я заметил, как ближайшие ко мне рабы инстинктивно съёжились, даже не осознавая этого. Камень под ладонями стал горячим, будто изнутри начал разогреваться — и на миг показалось, что сам храм среагировал на гнев хозяина. Однако внизу праздник продолжался, а гостей становилось всё больше, словно только они и были участниками и свидетелями перепалки.       Но Зевс не отступал. Он поднялся, и голос прозвучал уже не с подколкой, а с силой — без прикрас.       — Нет, я всё-таки скажу. Ты же понимаешь, к чему ведёт это всё? Война — не решение. Не сейчас. Если тебя снова тянет на трагедии, иди и сочини пьесу. Не нужно ломать то, что едва держится.       Аид лишь усмехнулся: беззлобно и даже с каким-то сожалением. Он не встал, не повысил голос, лишь откинулся назад, позволяя мантии распасться по трону, будто он был уставшим судьёй.       — Ты, как всегда, не туда смотришь, — сказал он. — Думаешь, это личное; думаешь, я — раненый зверь, который мечется от боли. Нет. Пойми наконец: никто не заботится о душах, кроме Абаддона. А его, как ты тонко напомнил мне, нет. Лилит выведена из игры. Остальные — шакалы, мечтающие урвать кусок. Стабильность Пустошей сейчас в приоритете. Если хочешь сохранить равновесие, нужно играть по правилам. А значит — или занять сторону, или уйти в тень. В любом случае на твоём долге не выгравирован срок, так что, когда придут просить о покровительстве, скажи им «нет», — Аид безразлично махнул рукой, точно отгонял назойливую муху.       Персефона молчала, но её бледное лицо выдавало тревогу. Пальцы перебирали тончайшую ткань платья так, будто пытались распутать не узор, а мысли, сбившиеся в комки.       После недавней лекции от Геллы я, конечно, понимал, что речь шла не о банальных семейных распрях. Это — обсуждение будущей войны. С Принцами ада. С теми самыми, кто, судя по всему, не прочь были бы сожрать этот мир целиком, а затем спросить: «А у вас ещё есть?» Но меня интересовала не геополитика потустороннего масштаба, не торги за души, не Пантеоны. Меня интересовало другое.       Я.       Точнее, то, что я, судя по всему, копия. И не абы кого, а некой фигуры из прошлого Аида.       «Нашёл себе замену: беспомощную, с глазами щенка и телом как по заказу…» — фраза Зевса до сих пор отскакивала от стен черепа, как мячик в замкнутой комнате. И она — перемешалась с другим голосом. Аида. С его тихим: «…Ты вообразил себя особенным. И, признаю, в этом есть доля истины, Павел». Вот и вся доля истины, выходит.       Я не особенный. Я — замена. Слепок. Тень кого-то, кого он действительно… Что? Любил?       Откуда мне вообще знать, что он ко мне чувствует? Кроме раздражения. Презрения. Похоти, может быть — но уж точно не интереса к моей уникальной личности.       Мрамор под пальцами был тёплым — до сих пор. Казалось, он впитал в себя остатки чужой ярости. Или моей. Я не знал уже, где кончается одно и начинается другое. Только ощущал это странное тепло — не уютное, а обжигающее.       Так вот оно как.       — Ты знаешь, что я не могу отказать, — процедил Зевс.       — Полно вам, — коротко бросил Посейдон. — Сейчас явно не время.       Он бросил взгляд на меня: не угрожающий, но и не доброжелательный. Оценка. Секунда — и всё. А я тут же отвёл глаза, будто пойманный на чём-то постыдном, и уставился на трещину в камне у ног.       Ничего особенного: тоненькая, едва заметная бороздка. Но в ней вдруг скопилось всё: моя тревога, моя злость, моя горечь. Всё, что я не мог выговорить.       Сердце тянуло вниз, как форма, в которую залили свинец. А на губах появился странный, неприятный вкус — солоновато-горький, будто я хлебнул ржавой воды или впился зубами в неспелый плод.       И только тогда я заметил: нас стало больше.       Молодые тела, полуобнажённые, радостные, бестрепетные. Весёлый смех, легкомысленные движения, флирт, перешёптывания. Новоприбывшие «служащие», очевидно, принадлежали Посейдону — и выглядели так, будто каждый из них только что сошёл с рекламы «Нырни в счастье с головой».       В любом случае все они были мне до смешного неинтересны — как и весь этот праздник жизни, раскинувшийся внизу. Потому что снова, как и всё это время, внимание целиком было приковано к неподвижной фигуре за спиной. Я, конечно, делал вид, будто скучаю и поэтому с ленцой сканирую зал, мол, ни одна тварь здесь не способна меня удивить, но на самом деле ловил каждый жест боковым зрением. Очень надеялся, что мои актёрские способности хотя бы на троечку с плюсом, и сейчас я выгляжу как обычный наблюдатель, а не как идиот, подсевший на образ готичного мучителя.       И всё же поведение Аида — это уже не странность, а система. Поставил меня на колени в первый же день, чуть не поцеловал, потом внезапно пришёл и завалился спать рядом, подрочил как ни в чём не бывало, отшлёпал, довёл до оргазмического исступления — но ни разу не позволил мне и шагу в его сторону. Ни сантиметра тепла. Ни намёка на близость.       Это он меня наказывает? Или сам себя? Или нас обоих заодно, на всякий случай?       Нет, ну честно, я бы рад списать всё на свою тупость — в каких-то моментах я действительно вёл себя как припадочный на таблетках. Но идиотом я не был, увы. Мозг работал — да ещё как. Вот только чаще всего он действовал в паре с эмоциями и был слегка… нетренирован. И всё равно я многое понимал.       После первой любви — неистовой, громогласной, вечно румяной студентки Даши, которая сначала приняла кольцо, а потом с ним же метафорически втащила мне по морде и бросила — я довольно быстро усвоил одну вещь: замены — дело тонкое. Сначала ты ищешь похожих, потом — противоположных. А после понимаешь, что всё равно ищешь того же человека, но под другим углом. Правда, понял это не я — а Михаил, мой душевный коуч по несчастной любви. Но я, в конце концов, вывел свой личный тезис: замена — это не человек. Это кривое зеркало.       Ну что ж, приятно узнать, что твоя жизнь — это, по сути, рефлексия древнего бога по не до конца забытому возлюбленному. И всё же... это не объясняет, зачем ему отдавать меня кому-то другому. Схожесть схожестью, но если он хотел заменить одного — почему выставляет на витрину другого? Может, он срывается не на мне — а через меня? Не отыгрался тогда — так теперь будет отыгрываться на слабом смертном, по образу и подобию. А потом — пойдёт спать. Потому что, видите ли, устал.       Потрясающая стратегия.       Вот только я — не кукла. И даже если у меня в глазах прописалась тень кого-то другого — я всё равно Павел, а не его чертов призрак из прошлого.       Я фыркнул с нескрываемым презрением. Раздражение зашлось в груди, как кошка, которую гладят против шерсти, — и она уже готова вцепиться когтями в первое, что попадётся под лапу. Провёл рукой по волосам, нервно дёрнув за пряди. Хотелось… сбросить всё. Прямо здесь — снять с себя эту проклятую вуаль, сдёрнуть цепи, стереть с кожи липкое золото чужих взглядов. И пойти спать. Заснуть мёртвым сном. Раствориться.       Забыть.       Забыть. Забыть. За-быть!       Мозг, будто заевший проигрыватель, повторял это слово снова и снова, пока оно не потеряло смысл, как и всё остальное.       Я никогда не любил обманываться — даже в целях самосохранения. А сейчас… чувствовал себя не просто обманутым — униженным. Изнасилованным морально.       Противно.       Прямо до скрипа зубов.       Вот она, старая знакомая — досада. Последние дни она буквально прописалась у меня под рёбрами, и мы с ней стали чуть ли не на «ты». Такое ощущение, что если бы она была существом, то сидела бы сейчас рядом, ела попкорн и хлопала меня по плечу: «Ну что, как тебе местечко, Паш, весело, а?»       Ведь Гелла предупреждала, а я махнул рукой — кому, мол, сдался этот её господин, ну серьёзно? И вот теперь, сидя на этих мраморных ступенях с горящей спиной, затянутой в золото, и пригоршней унижений вместо пледа, мне хотелось отмотать время назад и, честно, дать себе в морду. Или хотя бы крикнуть в ухо: «Не строй из себя избранного, Павел, ты лишь удобная замена!»       Возможно, это и правда человеческая черта — в любой катастрофе искать личное значение: хоть капельку индивидуальности в общем хаосе. Но здесь, в этом блестящем зоопарке, я был не то что не уникальным — я был штампом: тенью кого-то, кто сумел однажды свести Аида с ума.       Ну и пусть.       Сводил — и сводил.       Сейчас пусть смотрит на мою физиономию и бесится. Бонусом пусть захлебнётся собственной ревностью, если она у него ещё осталась. В конце концов, я не просил меня спасать, не звал и не молил. Всё это он затеял сам.       — Всё готово, господин, — донёсся до меня знакомый голос, заставив оборвать внутренний монолог и вернуться в реальность.       Я обернулся.       Гелла, склонившись к Аиду, что-то добавила шёпотом, а тот кивнул.       Я шумно выдохнул, отвёл взгляд… и вдруг заметил движение.       Из-за трона медленно выскользнула вытянутая морда: огромная такая. Влажный нос блеснул в полумраке, цепкий взгляд прошёлся по залу, зрачки сузились… и задержались на мне.       Цербер.       И пусть у него была всего одна голова — этого было более чем достаточно. Потому что теперь он казался раза в два крупнее, чем я помнил. Массивный, как греческий танк.       В случае чего — разорвёт без предупреждения. Как тапок.       Тем временем Гелла — последняя ниточка психического равновесия — бросила в мою сторону почти незаметную улыбку. Крохотный изгиб губ, будто пытавшийся сказать: «Ты справишься». И исчезла за троном.       Я уже не справлялся...       Неожиданный шорох отвлёк. Рядом с рукой, стучащей пальцами по ступеньке, медленно проявился клочок бумаги. Прямо из воздуха.       На белом клочке проступили слова: «Я могу объявить о твоей неприкосновенности, Павел».       Сердце сделало сальто — где-то между радостью и паникой.       Буквы дрогнули… и исчезли. На их месте проступила новая строчка: «Но у меня есть одно условие».       О, конечно. Без подвоха ни один боженька не работает.       Я перевёл взгляд на Аида. Он будто уже ждал — покачивал рукой, свисающей с подлокотника, плавно, точно рисуя пальцами неведомые символы на таком же невидимом холсте. Улыбался, когда на бумаге появилась третья фраза: «Встань на четвереньки и приползи к моим ногам».       …Ага.       Вот оно.       Вот и условие.       Радость и благодарность мигом смыло приливом ярости, такой внезапной, чистой и яркой, что я даже дёрнулся. Рука сама схватила бумажку — скомкала. Сжала изо всей силы. В груди расцвело что-то тяжёлое и горящее. Слова, которые хотели сорваться с языка, не нашли подходящей формы. «Ублюдок» — слишком мягко. «Изверг» — чересчур утончённо. «Сука» — слишком банально. А «тварь» звучало почти ласково.       Я разжал пальцы — и от бумажки остался только пепел.       Хорошо. Играем.       Я медленно повернулся к нему, и, когда наши взгляды пересеклись, вытянул ноги вперёд, сцепив пальцы на животе, будто пришёл сюда понежиться под лучами закатного солнца. И улыбнулся, как улыбаются те, кто готов сдохнуть… но ни за что не сдаться.       — Если отсосёшь у меня, обещаю подумать над твоим предложением, — двигая одними лишь губами, сказал я.       И Аид понял. Конечно, понял. На лице появилась снисходительная улыбка. Ни капли злости. Ни искры раздражения. Только это снисходительное «ах ты, щенок, и всё-таки мне нравишься».       А меня… меня это вывело из себя. По-настоящему. Так, что челюсти свело от напряжения. Хотелось заорать, зашипеть, бросить ему что-то в лицо — пусть бы Цербер сожрал меня, зато достойно.       Это ведь было глупо, да? Терять такую возможность. Пара секунд унижения. Да и… унижением это уже не назовёшь, если разобраться. Здесь, где за сексом наблюдают, как за искусством, мои ползания на коленях выглядели бы скорее как игра, а не проигрыш. Вон у кого-то там внизу на поводке ведут фею, и никто не в обмороке. Но дело не в том, что бы это значило для других, а в том, что это значило для меня. Аид это знал; знал, что это последний рубеж. Моя поганая, упрямая гордость, что цепляется за остатки себя — даже если тело уже отдано, даже если мысли опутаны, даже если внутри только злость и страх — и только ли? Он предложил мне сделку — в своём стиле, разумеется, — а я отказался. Пусть буду идиотом, зато идиотом с принципами.       И потому, конечно же, я проиграл. Прошляпил шанс остаться в стороне. Просрал билет на «ничего не делай и кушай фрукты в тени дриад».       В следующий момент голос Аида взорвал пространство, разнесся звуковой волной, точно команда к бою:       — Дамы и господа!..       Вот теперь — началось.