Тавро

      Я сбежал. Точнее — ретировался в лучших традициях трусливого благородного героя, стоило речи Аида стихнуть, а залу — взорваться бурей аплодисментов, звонкого смеха и всеобщего воодушевления. Волна гомона накатила, будто цунами, и я — ничтожная песчинка — был смыт в сторону ближайшей колонны.       Сама речь… ну, что сказать. Всё как полагается: «Друзья, союзники, представители разных миров», — гремело по залу. «Пусть эта ночь станет напоминанием: даже в пламени страсти и разногласий мы способны сохранять гармонию». Прямо-таки гимн братству и разврату. Я, признаться, ожидал чего-то менее пафосного и более… инструктивного, что ли? Например: «Секс — направо, вино — налево, кентавры — держитесь подальше». Но нет, Аид предпочёл величественные формулировки, щедро посыпав их древними метафорами о вечной жизни, единстве пантеонов и, как ни странно, «тонкой грани между властью и удовольствием». После этой фразы мне очень захотелось налить себе — желательно не воду.       Не обращая внимания на гул голосов, звон бокалов, чарующие женские напевы, что звучали, будто баллады забытых времён, и грубые — не менее музыкальные — мужские препирательства, я петлял меж колонн, как заяц на дрожащих лапах. Преследуемый, разумеется, не реальной угрозой, а своим воображением, которое всё усложняло. По пути я, разумеется, не забыл прихватить кубок и макнуть его в первый попавшийся фонтан.       То было вино. Густое, терпкое, с пряным ароматом, как будто в него кто-то уронил пригоршню свежескошенной травы и горсть тёплого лета. Возможно, именно этого мне и не хватало.       У меня ведь был план. Он даже казался вполне разумным — в теории. Но всё рухнуло, как только я осознал масштаб мероприятия: тут было столько гостей, что даже шансы выиграть в лотерею внезапно выглядели убедительнее, чем найти Аполлона среди этого мифологического муравейника. Поэтому я выбрал путь наименьшего сопротивления: сбежать и спрятаться. Идея, конечно, не из блестящих, но кто я такой, чтобы осуждать собственную панику?       Передвигаться бесцельно и постоянно — оказалось неожиданно эффективной стратегией. Такой себе метод самоисключения из внимания окружающих. Ну идёт какой-то чудик с кубком — и что? Мало ли их тут. Главное, чтоб никто не додумался зацепить за локоть со словами: «А давай-ка, парень, перепихнёмся». Пока что всё шло лучше некуда: я даже добрался до водоёма в целости и сохранности. Алкоголь начал действовать, и в голове наконец прояснилось. Ну, насколько это возможно в этих условиях.       Исподлобья посматривая по сторонам, я скользил взглядом по гостям — быстро, как лазерный прицел. Главное — не залипать: мало ли кто как воспримет мой интерес? Вдруг тут кто-то решит, что я глазки строю. Или, хуже, — вызываю на бой. Здесь граница между флиртом и смертельной угрозой почти незаметна, особенно если на ком-то дреды из змей.       Бокал в руке жил своей жизнью. Он успел опустеть пару раз, и я прилежно наполнял его вновь. В основном вином — благо с этим проблем не было — и лишь раз налил что-то светлее, с цветочным послевкусием и горчинкой. Вероятно, вермут. Или зелье веселья, на хрен их тут разберёшь.       С едой, однако, ситуация складывалась куда менее вдохновляющей. Столы вокруг водоёма были уставлены фруктами, нежными пирожными, сдобой и засахаренными цветочками — всё красиво, утончённо и чертовски несытно. Я хотел мяса. Желательно с кровью. И желательно сейчас. Но возвращаться в сторону трона было так себе идеей.       Пару часов без белка проживу.       — Опять начинаешь?       — Я-то?! — яростное шипение отозвалось мурашками по коже, до того оно было жутким. — На всех пялишься без устали! Опять!       Я не выдержал: осторожно скосил взгляд на источник бурной драмы.       Посейдон. Конечно.       Стоял величественный, как статуя на носу корабля, а рядом — девушка, точнее, существо, которое невозможно было спутать ни с кем. Глаза — кошачьи: жёлтые и с вертикальными зрачками. Алые губы дрожали, обнажая клыки; румянец бушевал на скулах. А волосы… волосы жили своей жизнью: чёрные, длинные, они шевелились, хлестали и подрагивали от злости своей хозяйки.       — Медуза, скажи мне, ты не устаёшь вечно дуться? — ласково спросил Посейдон, накрыв её плечо ладонью размером с обеденную тарелку.       — Ты сам нарываешься! — прошипела она, и волосы взметнулись с явно недобрыми намерениями.       Посейдон лишь вздохнул с какой-то обречённостью человека, который давно привык, что его тост сгорает по утрам.       — Нечего сказать, да? — тут же добавила она. — Вот и правильно. Я была права!       — Я лишь хочу прожить хотя бы пару часов в относительном мире и спокойствии, — пробормотал он, почесав подбородок так, будто у него была борода до груди.       — Тогда не пялься по сторонам! — процедила Медуза, и один из её локонов хлестнул его по плечу. То ли пощёчина, то ли намёк.       — У меня же есть глаза, — обречённо ответил Посейдон. — Ими я смотрел на стол. На пирожное. Разве теперь и есть мне запрещено?       — И это чистая случайность, что на той стороне Диопатра тоже выбирала пирожное?! — вновь взвилась Медуза, развернувшись подобно яростному смерчу.       Ревность — штука страшная. Особенно если она с клыками, глазами-щелками и волосами, которые могут дать тебе пощёчину.       Хотя… Посейдон и Зевс — мастодонты по части сердечных драм, если хоть немного верить мифам. А я, признаться, уже давно стал сомневаться в их достоверности… не потому что слишком приукрашено, а потому что, судя по увиденному, всё было куда хуже. Или ярче. Или страннее. Короче, мифы, возможно, ещё и сглаживали углы, как я и предполагал.       Мне, конечно, было чертовски любопытно, чем закончится очередная сцена: то ли выпроваживание Медузы со сценой разбрасывания пирожных, то ли страстным примирением с фейерверками. Но оставаться долго на месте было опасно. Как только краем глаза заметил, что ко мне уверенно направляется какой-то незнакомец, я тут же рванул в противоположную сторону с видом человека, внезапно увидевшего нечто крайне занимательное.       В принципе так оно и было.       В стороне от фонтана у колонн три женщины плавно и неторопливо двигались по кругу. Не шли, не танцевали, не летели, а именно парили, и белоснежные платья волочились шлейфами, не касаясь пола. И пусть они спорили — это был самый музыкальный спор, что я слышал. Ритм танца то сбивался, то восстанавливался; одна из них выходила вперёд и вещала, будто с кафедры, другая немедленно её прерывала, и вновь начиналась их изящная словесная дуэль.       — …Клио, ну чего правду скрывать, твой любимчик всегда витал в облаках, — лениво протянула та, что оказалась ближе ко мне.       — Так и не признаешь, что его учение получило больше огласки, Урания, — с тонким укором в голосе возразила вторая.       Клио — муза истории. Гелла рассказывала.       — Разве важно, сколько людей это услышали? Главное — истина ли это. А может, пагубное заблуждение?       — Ох, прекратите, вы обе, — протянула третья, улыбаясь уголком губ, — и послушайте меня. Я недавно встретила их всех. И поведали они…       — И не сообщила нам?! — Клио резко повернулась, перебивая её.       — Если Поля и делится новостями, то исключительно через гимны, — отозвалась Урания.       — Так вот, — спокойно продолжила та, которую, судя по всему, звали Поля, а значит — Полигимния, — в своём последнем воплощении Платон был стражем порядка и, как выяснилось позже, встретил Аристотеля — тот предстал перед ним в качестве судьи.       Я едва не подавился глотком вина.       Что дальше — Эпикур с дипломом сомелье?       — Они узнали друг друга? — Клио округлила глаза, а затем театрально прижала ладони к щекам.       — Нет, конечно. Аристотель вынес Платону вердикт, и представляете: тот очутился в тюрьме. В одной камере с Сократом. И нет, Клио, они тоже не узнали друг друга. Как выразился Платон: «Мы даже подрались за койку сверху!»       — За что же они были осуждены? — осторожно спросила Урания.       — Если верить Платону, его подставил напарник во время облавы, — пожала плечами Полигимния. — А Сократа поймали на торговле нелегальными веществами. Причём погиб он от них же. На глазах у Платона. Суровая реинкарнация.       — Какой ужасный поворот судьбы, какая страшная жизнь…       — То яд, то дурь. Каламбур! — мелодично рассмеялась Клио.       — Тебе это кажется смешным? — Урания возмущённо подбоченилась и резко качнулась вперёд, заняв центр.       Их голоса вновь слились в оживлённый хор, искря эмоциями, будто спорили о чём-то вечном — хотя спор шёл, напомню, о судимости Платона.       Я моргнул. Потом второй раз. Ну и, кажется, третий — чтобы убедиться, что мне это не померещилось. Судьба великих философов обсуждалась с таким азартом, словно речь шла о героях какого-то реалити-шоу: в стиле "Философия: Перезагрузка".       — Что за словечки! — вмешалась Полигимния спустя пару мгновений. Центр вновь опустел, ритм восстановился, танец продолжился. — И да, на всякий случай: Платон так и состарился в камере, не сумев себя обелить. А победил, как всегда, — обратите внимание! — Аристотель.       Она довольно расплылась в улыбке, а я вдруг поймал на себе пристальный взгляд и, не медля ни секунды, юркнул за колонну.       Опять отвлёкся.       Больше не глядя по сторонам — уж слишком опасно это было для моей психики, — я решительно двинулся вперёд, будто бы это я тут главный, а не какая-то очередная нимфа, способная сбить с пути истинного одним шепотком. И, разумеется, мой план провалился на первом же шаге. Любопытство снова вынырнуло и крепко взяло меня за шкирку.       Чем ближе я подходил к плакучей иве, тем меньше становилось гостей — или, может, существ, я уже начал путаться в терминах, — и тем больше появлялось мягких, лениво раскиданных кушеток. У одной из них я невольно замедлил шаг: на ней двое — сирены, судя по хвостам и манере общения — без капли стеснения ласкали друг друга прямо на виду у публики. Их стоны плавно вплетались в общий гул голосов, в музыку, в аромат цветов и вина. Я застыл, как школьник на первом уроке анатомии. Долго ли, коротко ли, но всё же заставил себя двинуться дальше, так и не решив, хочу ли вернуться и продолжить смотреть, как культурно говорится, для расширения кругозора, или срочно спрятаться за ближайшее дерево и слиться с его корой.       И вот уже почти у цели, когда до вожделенной ивы оставалось рукой подать, меня вдруг обуял совершенно другой интерес. Абсолютно наивный и… сопливый. В стороне виднелась рябина — самая обычная, с ярко-рыжими гроздьями, тяжёлыми и чуть скрученными. И что-то в её знакомом облике будто дёрнуло за потёртую ниточку памяти. Вслед за ней — черноплодка. Чуть дальше — пара яблонь. И всё, план «укрыться и не отсвечивать» окончательно канул в Лету.       Целый сад. Не вычурный, не магический, а... почти земной.       До шестнадцати каждое лето я уезжал на дачу к бабушке — туда, где на ночь ставили банку с водой на подоконник, чтобы отгонять злых духов, и где крыжовник был священнее любой амброзии. Где шиповник вечно норовил уколоть, смородина липла к пальцам, а яблони — чьи плоды были и кислыми, и сладкими — стояли у забора, упрямо охраняя наше королевство из покосившегося домика и трёх грядок.       Я вспоминал, как рябина стучала в окно, и мне казалось, что за ней прячется неведомая хтонь — возможно, бабкина страшилка про одноглазое лихо зря по вечерам не рассказывалась. Или клумбы с астрами, которые я ненавидел полоть, как и морковку, — и всё, что требовало от меня наклоняться к земле. Косить тоже не любил, но вот после... растянуться на свежеубранной траве с ощущением победителя и заслуженно получить вафельный стаканчик со вкусом крем-брюле — это было счастье.       Мне вдруг до боли захотелось вернуться. Сесть на крыльце, перетасовывая колоду карт в ожидании друзей и очередной партии в дурака. Услышать голос бабушки: «Павлик, обедать!» И крикнуть в ответ: «Ща!» — зная, что у тебя ещё целая жизнь впереди. Погонять на велике, пойти на озеро, перебрасываться глупыми словами на закате с мальчишками, пока комары жрут тебя заживо, но тебе всё равно.       Когда-то это было нормой, а теперь… роскошью. Привилегией. Недостижимой мечтой. Теперь я даже не могу лежать под яблоней: у меня больше нет права на тень и небо... Ни на игры, ни на смех, ни на тишину.       Моя жизнь больше мне не принадлежала.       — Наверное, единственный грустный здесь гость — это вы, — услышал я буквально рядом и вздрогнул, чуть не выплеснув содержимое кубка.       Блядь... Блядь!       Вот и результат моей глупой слабости к рябине — стоило зазеваться, и сразу нарисовался некто особенно разговорчивый.       Медленно, почти обречённо, я повернулся.       Передо мной стоял незнакомец, припав плечом к ближайшей яблоне, будто случайный прохожий, остановившийся на перекур. Только вместо сигареты у него была лёгкая улыбка и странное сочетание эмоций в глазах: что-то между интересом, грустью и... ожиданием?       — Диковинка, — пробормотал он, явно не в обиду, скорее с восхищением коллекционера, нашедшего редкий экспонат в коробке с распродажи.       И всё бы ничего, но я уже хотел было включить заднюю, ретироваться с изяществом лани, почуявшей волка, когда он добавил:       — И самый тихий тоже, пожалуй.       Он рассмеялся: не громко, а как-то заразительно и искренне. Это почему-то ещё больше выбило из равновесия.       Вот же ж… И куда мне теперь деваться?       Я ни к бегству, ни к общению не был морально готов.       — Простите мою бестактность… — сказал он, чуть склонив голову.       Его руки вдруг плавно задвигались, ловко складываясь в наборы из движений, совершенно мне непонятных.       Язык жестов.       — Нет-нет… Я просто… — выдавил я, кашлянув, будто меня застукали за чем-то постыдным. Не придумав ничего лучше, прижался к рябине, как к родной тётке, с надеждой, что она меня прикроет, если что.       Потом сделал пару крупных показательных глотков.       — Растерялись? — предложил он, глядя на меня с пониманием.       Я — естественно — кивнул. Болванчиком.       Он постучал указательным пальцем по кубку, раздумывая над чем-то своим, а потом вновь блеснул улыбкой:       — Вы от кого-то прячетесь? Извините, но я попросту не мог не заметить вашего... скажем, нестандартного поведения.       И снова я кивнул. Стало казаться, что у меня пропал дар речи и осталась одна функция: кивать и пялиться.       — Чтобы затеряться в толпе, нужно действовать как толпа. А вы, наоборот, только привлекли к себе внимание, — он махнул рукой в сторону, и я, как послушный зритель, повернул голову.       Вот чёрт.       Несколько пар глаз уже явно пытались определить, кому я принадлежу.       — А теперь я вас напугал? — с лёгкой досадой спросил он и, не дожидаясь ответа, отпил из своего кубка, всё ещё не отрывая от меня взгляда.       Такой — спокойный, внимательный, немного странный. Но, честно говоря, странным здесь выглядел скорее я. Не ем, не говорю, не трахаюсь — хожу кругами, как неприкаянная душа, да под рябиной тоскую. Дебил, одним словом.       — Я в весьма затруднительном положении, — тихо пробормотал я, как будто он мог его как-то решить.       Незнакомец слегка вскинул брови и дотронулся свободной рукой до горла, поправляя рдяную ткань распахнутой рубашки, подпоясанной тёмным сукном на талии.       На фоне пышной зелени сада мой новоиспечённый собеседник выглядел как райская птица, случайно затесавшаяся в стаю городских голубей. Красный цвет одежды резко выделялся среди природных оттенков, привлекая внимание и одновременно… настораживая. Как бабушка говорила: «из кулька в рогожку» — оно вроде и красивое, но доверия не вызывает. Чёрт его знает, кто это вообще. И почему он решил, что может вот так подойти и начать философствовать с заблудившимся смертным.       — И чем же я могу быть вам полезен? — спросил он, чуть склонив голову, но в голосе проскользнуло нечто… неуловимое. То ли лёгкая насмешка, то ли искренний интерес, то ли желание поиграть в кошки-мышки — при этом явно не я должен был быть кошкой.       Не стал раздумывать.       — Вы знакомы с Аполлоном?       Вышло как-то резко, будто я выпрашивал автограф.       Он не удивился: кивнул, скрестив руки и лениво покачивая в одной из них кубок.       — Разумеется.       — А вы… знаете, где он сейчас? — осторожно уточнил я, потому что, судя по вечеринке, «сейчас» могло означать всё что угодно: от общения с лебедями до занятия сексом с деревьями. Шанс пятьдесят на пятьдесят, как говорится.       — Знаю, — опять кивок в придачу к пытливому взгляду светло-серых глаз. Почти прозрачных, отчего создавалось ощущение, будто тот смотрел сквозь меня. — Могу ли я поинтересоваться, зачем он вам понадобился?       Вот тут я замялся. Что говорить? «Понимаете, я тут новенький раб с амбициями и хотел бы предложить Аполлону эксклюзивный доступ к своей пятой точке — в обмен на крышу, защиту и, возможно, персональную ложку»? Угу. Отличный план. Особенно вслух.       — Поговорить, — выдавил я без особого энтузиазма и тяжело вздохнул, что в целом тоже можно было расценить как отчаянный крик души.       — Боюсь, он сейчас немного… занят, — хмыкнул незнакомец, приподняв подбородок и указав куда-то за мою спину.       Я обернулся. И пожалел.       Сначала не понял, на что вообще смотрю. Мозг по старой привычке пытался рационализировать, найти логическое объяснение, но быстро капитулировал.       Аполлон — а это был именно он! — раскинулся на широком лежаке, окружённый четырьмя людьми, и, как бы это сказать… они определённо были заняты не разговором о вечном. Одна рука бога покоилась на груди девушки, которую он ласкал с ловкостью массажиста с интимного курорта, в то время как та, чуть подавшись вперёд, целовалась со светловолосым парнем. Парень, к слову, восседал прямо у Аполлона на коленях и двигался… в такт. Медленно, ритмично. Очень наглядно.       Я шумно выдохнул, тут же закашлявшись, и почти врос в ствол ближайшего дерева. Вроде и не пуританин, а всё равно впечатлило.       Да, я смотрел порно, но одно дело — по ту сторону экрана. Другое — вживую. С ощущением, что ты не только рядом, но и вот-вот получишь график дежурств на следующий сеанс. И это совершенно другой уровень переживания.       Вторая девушка, устроившаяся по левую руку от Аполлона, обвила его за шею, и всё, что я мог разглядеть, — тёмная ткань платья, смятого где-то на бёдрах, и изящная нога, небрежно закинутая на плечо последнего из пятёрки. Тот, склонившись, ласкал её орально, а его рука, вытянутая вбок, скользила где-то меж Аполлона и его всё ещё не уставшего наездника, продолжая двигаться в том же безмятежно-слаженном ритме. Как будто вся пятёрка была одним дышащим, извивающимся, похотливым организмом.       Светловолосый парень внезапно оторвался от поцелуя, резко откинув голову — то ли в экстазе, то ли от нехватки воздуха, — и усилил темп, подмахивая бёдрами с такой самоотдачей, будто в прямом смысле пытался ускакать в рай. Девушка тут же впилась в губы Аполлона, вжавшись в него всем телом, а рука, до этого ласкавшая грудь, исчезла в складках платья между ног — и, судя по её судорожному вздоху, там явно происходило что-то, о чём в приличном обществе говорить не принято.       Аполлону явно было не до разговоров сейчас, и ниточка надежды оборвалась с оглушительным треском.       Я поморщился.       — Вы поранились, — вдруг прозвучало почти у самого уха.       Совсем расслабился и напрочь забыл про новоиспечённого собеседника. Тот же застыл с блуждающей улыбкой, которая то касалась губ, то полуусмешкой пряталась в уголках, предавая лицу каплю задумчивости и даже скуки.       Алый наряд отчётливо выделял его на фоне зелени, а смуглая кожа и тёмные волосы, в которых можно было уловить бордовые отблески, делали образ ещё более… необычным. Даже в серых глазах плескались искорки — словно кто-то подмешал туда огонь.       Я без зазрения совести рассматривал его, а он как ни в чём не бывало поднял руку и провёл пальцами чуть ниже наплечника. Я вздрогнул — от прикосновения, от неожиданности, от самого себя. Оказалось, и правда содрал кожу — небольшая царапина с несколькими каплями крови красовалась именно там. Наверное, зацепился о рябину. И фиг бы с ней, но…       Небрежно её стерев, я не успел ничего возразить, как моя ладонь была перехвачена, а потом… он медленно поднёс её к губам и втянул два пальца в рот. Губы касались кожи, язык плавно слизал каплю крови, а затем... лёгкий укус.       Мурашки — не по коже, а под ней. Как будто всё тело заныло от нервного перенапряжения. И, разумеется, в паху тут же предательски потянуло, потому что... Ну пожалуйста, не сейчас. Рука была будто зажата в тисках — не силой, нет: я не мог пошевелиться, как в плохом сне, где осознаёшь, что нужно двигаться, но тело отказывается повиноваться.       Кубок выскользнул из ослабевших пальцев и опрокинулся, разлив остатки вина.       Всё вокруг перевернулось вверх дном. Очередной чудик, очередной сюр, только теперь он — не я — был почти на коленях передо мной, и от этого в груди царапало что-то странное, что-то зудящее: как заноза, засевшая где-то под рёбрами. Не больно — тревожно.       Его глаза вспыхнули азартом, будто бы он развлекался, читая мои мысли. А может, и впрямь читал — в этом месте уже ничему не удивишься. Язык мягко скользнул вдоль фаланг — едва ощутимо, но настолько точно, что внутри скрутило, как от удара током. Сцепив зубы, я сглотнул, в оцепенении наблюдая, как, напоследок прикусив подушечку пальца, он отпустил мою руку и залпом осушил кубок, вдогонку сипло заявляя:       — Сладко.       Однако подоплёка была неясна: кровь или же вино? Кубок выпал из его пальцев с глухим шорохом, прокатился по траве… и пропал. Растворился, как и мой, будто их тут и не было.       Галлюцинация? Иллюзия? Очередной прикол богов?       — Стало быть, ваши планы провалились? — поинтересовался он и заставил меня обернуться — к своим, как оказалось, никуда не годным, разбитым о реальность фантазиям.       Сцена за спиной поменялась: на коленях у Аполлона уже сидела вторая девушка; парни увлеклись друг другом рядышком, а последняя участница ласкала сама себя. Но заинтересовало меня другое: разворот плеч, причёска и тонкая чёрная ткань на сидящей ко мне спиной пассии показались смутно узнаваемыми.       — Нравится подглядывать, но участвовать вы не жаждете? — без толики сарказма поинтересовался незнакомец, вновь привлекая к себе внимание.       — Для меня это слишком… — начал я, сам не зная, чем оправдать прилив возбуждения, но явно не его действиями и не красочным представлением позади.       — Могу лишь предположить, что вы здесь недавно, — спокойно произнёс он, скрестив руки небрежным жестом и уронив взгляд куда-то вбок. — Мальчик, брошенный на произвол судьбы. Или… на растерзание акулам.       Я тоже посмотрел в ту сторону.       Ах. Ну конечно.       Картина маслом: трое тритонов обсуждали что-то энергично, азартно, с огоньком в глазах, который был направлен, как ни удивительно, прямиком на меня. И это были не взгляды праздного интереса — это было ожидание.       И в этот момент я не был уверен, то ли у меня паранойя, то ли — мания величия. Вдруг мне лишь кажется, что все только и ждут, когда я чуть оступлюсь, расслаблюсь, моргну, чтобы в этот миг вломиться через чёрный выход.       — И что с того? — не стал отрицать я, сжав кулаки в попытке сохранять хладнокровие.       Не хватало ещё начать жаловаться на жизнь, как героиня мелодрамы. Говорить вслух, что сам отказался от шанса провести ночь спокойно из-за гордости — той самой, что давно пылится в углу и уже покрыта мхом, — мне совсем не хотелось.       — Могу лишь посоветовать вам… принять свою суть, — сказал он почти ласково и неожиданно шагнул вперёд.       От неожиданности я попятился и в следующий момент ощутил за спиной дерево, в которое вжался.       — Не понимаю, о чём вы…       Сам не верю, что произнёс это с каменным лицом.       — Правда? — он тихо усмехнулся и кончиками пальцев провёл вдоль живота, остановившись у края джинсов. — Несомненно, вас всё это удивляет, златовласка, — елейно шепнул он, — но и тянет, признайте. Глаза выдают: в них плещется слишком много любопытства. Но страх… страх хлещет по этим эмоциям, как хлыстом, и загоняет их обратно в угол. Жалко. Вы можете провести всю ночь, бегая по углам, как нашкодивший щенок… а можете остановиться, вдохнуть и позволить себе быть. Принять своё положение... От наслаждения ещё никто не умирал. По крайней мере, в этих стенах.       — Принять своё положение под вами? — не стерпев, я злобно осклабился и, поймав его ладонь, сжал.       До желания сделать больно.       — А есть варианты?       И снова эта полуулыбка. Его ладонь легко выскользнула из хватки и легла мне на поясницу, когда он подался вперёд. Впритык — горячий, твёрдый, живой. Слишком живой.       — Может, и есть, — прошипел я, чувствуя тонкую грань между раздражением и бешенством, на которой я пытался удержаться, но получалось из рук вон плохо.       Резко схватив его за горло, я слегка сжал, чтобы тут же переместить ладонь на затылок, и, запустив пальцы в густые волосы, дёрнул за них, запрокидывая чужую голову.       Сердце стучало так, будто я только что дал кому-то в морду. Или собирался. Может, и собирался...       Самоубийственный поступок.       — Какая позиция? — хрипло спросил он, и я видел, как дёрнулся кадык.       Я не видел в нём страха — только тот самый упоительный восторг, от которого кровь пульсировала в висках.       — Сверху, — буквально прорычал я, сильнее потянув за волосы и заставив прогнуться в пояснице.       — Ваша ярость... — выдохнул он с каким-то жадным стоном, подавшись вперёд всем телом. — Она заставляет эти глаза сиять, — прошептал, и в голосе было нечто слишком интимное — грязное, — отчего внутри вновь разгорелся бунт.       Отпустив волосы, я обхватил его за поясницу и резко крутанул, вминая податливое, но твёрдое как камень тело в дерево, а следом впился в тонкие губы, что сами раскрылись, шепча безмолвное «да».       Всё потемнело. Алкоголь, возбуждение, его руки — скользящие по спине, сжимающие, тянущие... Наплечники впивались в кожу, цепи жали: то ли больно, то ли горячо. И, конечно, — в штанах опять стало тесно до тошноты. Я запыхался, вспотел, потерялся...       Поцелуй был неторопливым, но требовательным. Глубоким. И чужим. Что-то в нём было… не то. Или наоборот, слишком всё то.       Я отпрянул, сделав резкий вдох. Мне нужно было вынырнуть из омута — хоть на секунду.       — Так вы согласны? — хрипло спросил он, облизав припухшие губы, и в его голосе дрожало что-то вроде… надежды?       Как будто я был тем самым, а не один из.       Абсурд.       — Разве нужно моё согласие? Я ведь раб, — хмыкнул я и, подняв руку с меткой, с издёвкой тряхнул ею.       Он даже не посмотрел — будто бы это вообще не имело значения. И вновь потёрся об меня бёдрами, посылая очередную волну дрожи по всему телу. Вот что раздражало больше всего — что собственное тело шло против меня. Словно я заключил контракт с дьяволом, забыв прочитать мелкий шрифт. Мозг протестует, а всё остальное уже приняло решение.       — Мне бы хотелось его получить, — тихо сказал он.       Его глаза стали мутными, как мокрый пепел, — в них плавала одержимость, будто я не человек, а святыня, к которой наконец допустили. И вот это уже было по-настоящему странно. Неужели моё влияние на этого бога — который, между прочим, до сих пор не соизволил представиться — настолько велико? С трудом верится: я же не какой-то там мифический любовник. Внешность у меня обычная — таких тут на каждом шагу с дюжину. И знакомы мы… от силы пять минут.       — Чего вы от меня хотите? — выдохнул я, пока его ладонь легла на пах.       Не сжала — надавила через ткань: легко, как нажимают на спусковой крючок.       — Скажите да, — почти простонал он.       И снова — губы и дыхание на моей коже. Рука шлялась по телу, нагло его исследуя. Стоит ли соглашаться? Ведь из всех кандидатур, что прожигали минутами ранее мой затылок, этот индивид казался самым приемлемым вариантом.       Вот только у меня, как всегда, талант — притягивать ненормальных с особым видом харизмы и предложениями, от которых сложно отказаться, даже если разум орёт: «СТОЙ».       Я медленно скользнул взглядом по его лицу, застывшему в немом ожидании, по растрёпанным волосам, ювелирному колечку в ухе — или, кажется, в обоих, — по распахнутой рубахе, что соблазнительно обнажала смуглую кожу…       — Нравится? — хрипло прошептал он, и я, будто в тумане, наклонился, едва коснувшись губами его шеи, вдохнув аромат: жаркий, терпкий, как раскалённый песок. Пустыня в полдень.       Словно делали это тысячи раз, ладони забрались под мягкую ткань, скользнули вдоль боков, изучая разогретую кожу; ногти чуть царапнули, задев соски. Его тело дрогнуло, а до уха долетел приглушённый стон, раззадоривая ещё больше, и я вновь вдавил его в бедную рябину. С тихим шелестом на нас осыпалось несколько листьев да какая-то шелуха.       Романтика, мать её.       Я уже хотел отстраниться, встряхнуть головой, наконец-то задать самый логичный вопрос: «А как тебя, собственно, звать-то?» — но не успел.       — Золото прекрасно смотрится на красном, — пробормотал он.       На мгновение мне почудилось, что выражение его лица изменилось. И так оно и было.       — А ещё лучше — на чёрном, — вкрадчиво донеслось из-за спины, и в следующий миг меня дёрнуло назад.       Руку заломили, прижимая к спине. Не слишком больно, но ощутимо. А ещё — унизительно. Я даже не сомневался в личности истязателя…       Как чёрт из табакерки, чтоб его.       — Аид, — в голосе моего недавнего «приятеля» проснулась брезгливость.       — Асмодей, — с ленцой проронил Аид, будто представил публике особо надоевшего клоуна.       Асмодей?       Пиздец.       Я сглотнул и поднял взгляд, уставившись на мужчину, который тем временем неспешно поправлял рубашку. Спокойный, как удав после сытного обеда. Ни следа смущения, будто нас не застукали за откровенным обменом флюидами, а прервали во время обсуждения меню.       Он даже подарил мне дружелюбную улыбку, а серые глаза на мгновение будто потеплели. На долю секунды. Потом снова — лёд с примесью желчи.       «Будьте осмотрительны и по возможности держитесь от них подальше. Демоны воспринимают смертных иначе, а Принцы считают их не более чем насекомыми», — голос Геллы, как назло, всплыл в голове внятным предупреждением. Сейчас очень кстати. Я чуть не застонал — и от стыда, и от осознания собственной тупости.       Если где-то существует бог неудач, то я, судя по всему, уже оформил себе прописку в его храме.       — Мне казалось, ты пришёл обсудить дела, — произнёс Аид, и рука, скручивающая мою, усилила хватку.       Я дёрнулся — и тут же зашипел сквозь зубы.       Ему что, нравится устраивать BDSM-сессию без предварительного согласия?!       — Верно. Но не смог удержаться, — с ленцой ответил Асмодей. Потом, как бы между делом, бросил: — Нашёл себе новую замену? Слышал, предыдущая удавилась. Видимо, не выдержала твоего… чарующего обаяния.       Я шумно выдохнул, закатив глаза.       И этот туда же. Замена, копия, дубль номер два. Сколько можно?! Может, мне табличку на грудь повесить: «Да, я не он, и да, мне уже всё это надоело»?       — Утонула, — хладнокровно поправил Аид.       — А что ждёт нового подопытного? — поинтересовался Асмодей, будто бы меня вообще здесь не было.       Я и без помощи справился — всего лишь сдох пару раз. Ничего серьёзного.       — Не получится, Асмодей, — отрезал Аид и почему-то снова дёрнул меня за руку, будто хотел что-то продемонстрировать.       Мышцы свело, я чуть не застонал.       Мне нужно было сохранять хладнокровие. Вести себя как айсберг: плавно дрейфовать и молчаливо давить всё на пути. Но нет: гнев поднимался, медленно, как лава из жерла вулкана, заполняя собой грудную клетку. Я чувствовал, как начинаю закипать — сраная крышка уже дрожала.       Ну вот зачем он пришёл? Зачем, мать его, вмешался?! Кто его звал, кто его просил?!       Плевать, что Асмодей — демон. Я бы его трахнул, и он, похоже, именно на это и рассчитывал. И всё могло бы быть просто и… хотя бы добровольно. Но нет! Его мрачному Величеству не сидится на месте, ну конечно. Шило в заднице, судя по всему, было родовым наследием. Или божественная чесотка, которую можно почесать, только испортив мне жизнь. Ещё раз.       — И, знаешь ли, у меня новые условия, — выдал Асмодей с таким тоном, будто предлагал не сделку, а десерт после обеда.       Меня при этом уже начинало конкретно так потряхивать.       — Нет, — отказал Аид сухо.       — Ты даже меня не выслушал, — укоризненно покачал головой демон.       — Мне и не нужно, — парировал Аид, отступая. Я, как привязанный, дёрнулся за ним, чтобы не вывихнуть себе всё, что ещё не вывихнуто.       Стою посреди этого балагана на глазах у сотен незнакомцев, как провинившийся школьник у доски... Я вообще-то не просился в эту драку титанов.       — Разве ты не хочешь Пустоши себе? — с нарочитой невинностью захлопал ресницами Асмодей.       — Я могу забрать их силой.       — И обернуть против себя всех Принцев? — Асмодей прищурился. — Разве не проще договориться? Полное слияние и моя кандидатура в качестве наместника. Все счастливы, ты свободен, я при деле. Справлялся же до сих пор?       И цокнул языком, самодовольно усмехнувшись.       — Новые условия сомнительны, — парировал Аид.       Хладнокровие его, казалось, можно было разливать по бутылкам и продавать как элитное успокоительное.       — Мысли мои читаешь?       — Требования предвижу.       — Отдай мне свою игрушку — найдёшь себе ещё — и Пустоши твои, — отчеканил Асмодей, дёрнув подбородком в мою сторону, будто речь шла о сломанной кукле, а не о человеке с руками, ногами и зачатками самоуважения.       Меня передёрнуло. То ли от слова «игрушка», то ли от того, как внутри с треском лопнул мой последний пузырёк сдержанности и наполнился гневом. Не больно, а жутко обидно.       — Хоть сейчас всё оформлю, — добавил Асмодей, щёлкнув пальцами.       И — вуаля. Перед нами завис пергамент. Алые, пульсирующие, как живые, буквы переливались на бумаге. Я, естественно, не понял ни слова. Хотя, возможно, там и было написано: «Поздравляем, вы только что просрали свою свободу!» — и это было бы самым честным вариантом.       — Неужели, — внезапно рассмеялся Аид,— готов отдать территорию… за смертную подстилку?       — А что же сам? Упустишь шанс из-за жалкой копии? Таких среди смертных — как грязи! — оскалился Асмодей, сделав шаг вперёд.       — Мой ответ — нет, — отрезал Аид.       — Стоишь на своём, — протянул демон, и в его взгляде появилось что-то нехорошее.       Глаза сощурились, ноздри затрепетали, когда он снова переключил внимание на меня, и лицо приобрело удивлённое выражение:       — Правда? Значит…       — Хватит, — перебил его Аид.       И всё. Это «хватит» оказалось последней каплей. Ну и, конечно, затёкшая рука. Видимо, коктейль из злости, растерянности и того самого навязчивого вожделения наконец вскипел. Или, скорее, взорвался — с треском, как перегретая лампочка в подъезде.       Я рванул вперёд, вырываясь из захвата и не обращая внимания на боль: горел изнутри. Хотелось поджечь всё здесь к чертям, устроить праздничный костёр из их насмешек, договоров, похоти и этого вонючего величия. Пусть варятся в своём аду, к которому я не хотел иметь никакого отношения: ни в качестве чьей-то подстилки, ни — скверной копии.       — Павел, — произнёс Аид как-то растянуто, будто убаюкивая. Почти... ласково?       Тем хуже.       — Заткнись… Заткнись! — прошипел я.       Смотрит, будто я чума двадцать первого века, а разговаривает, как с идиотом, у которого мозг размером с изюм.       — Заткнись, Кронос тебя поглоти! — шипящий звук казался каким-то чужим, как и голос. — И прекрати этот цирк немедленно!       Он шагнул ко мне. Что-то хотел сказать — как обычно: объяснить, какой я тупой… А я сделал первое, что пришло в голову: оттолкнул его. Резко и без усилий. Аид странно пошатнулся, стоило ладони соприкоснуться с грудью, будто наткнувшись на невидимый барьер, и... отлетел — прямо в яблоню. Сломал её пополам и грузно осел, болезненно поморщившись. Алое пятно на груди разлилось, быстро темнея до лилового и приобретая вид огромного синяка.       Музыка стихла, как и гул голосов.       Я обернулся — и поймал на себе взгляды. Кто-то смотрел цепко и настороженно, кто-то — изумлённо, а кто-то — заинтересованно: как на зверушку, которая внезапно зарычала. Даже те, кто ещё минуту назад были увлечены исключительно друг другом, застыли: губы не коснулись губ, тела не двигались. Всё остановилось.       Даже, кажется, фонтаны не журчали.       Весь храм погрузился в томительное ожидание.       — О! А вот и разрешился очередной спор! — раздался приторно-весёлый голос Асмодея, звякнувший в тишине, как ложка об эмаль. — Надо же, какой мощный барьер ты сотворил, Аид. Потрясающе! — Он заозирался, будто только что заметил, что весь зал смотрит на нас, и тут же засуетился. Замахал руками, словно маньяк с дирижёрской палочкой, заулыбался слишком широко: — Что это мы? Музыка стихла, танцы замерли… Ай-ай-ай! А ну-ка, продолжаем веселье!       И, как по команде, храм снова ожил. Музыка возобновилась, шум вернулся, танцы, смех, плеск воды — всё. Но я уже не слышал, потому что заметил знакомую тень.       Гелла.       Она вынырнула из воздуха и тут же оказалась возле Аида, бросившись к нему с тем усердием, с каким разве что бабушки бегут к внуку, набившему шишку. Суетилась, склоняясь, прикасаясь, сверяя пульс или астрологическую совместимость — не знаю, — но выглядело так, будто он у неё под опекой, а не правитель загробного мира.       И вот тогда она посмотрела на меня.       Её взгляд прошил меня насквозь. Тот всегда был доброжелательным, понимающим, изредка — насмешливым, но никогда таким недоверчивым и... укоряющим?       Ребят, а вы не охренели ли, случаем?       Я, простите, не с пулемётом вбежал, не взорвал половину гостей и даже не трахнул этого демона на алтаре. Я лишь хотел, чтобы от меня отстали — не рвали в разные стороны, не обменивали на чьи-то обещания, и, о чудо, не рассматривали, как товар с рынка. Но виноват, конечно же, я. Очевидно же.       Почему ты смотришь так, Гелла, именно на меня? Почему не на него? Не на них?       Хотелось заорать, объяснить, оправдаться, ткнуть пальцем в Аида: «А кто меня по ночам трогает, как кот кастрюлю с крышкой?!» Но стоило мне открыть рот, как будто внутри что-то споткнулось. Потому что, наверное, правда в том, что рабу не положено быть правым. Раб вообще-то не имеет точки зрения.       Она что-то шепнула Аиду — я не расслышал. Он покачал головой, всё ещё глядя прямо на меня. Его ладонь покоилась на груди, скрывая синяк, а желваки играли на лице, придавая чрезмерную жёсткость и без того резким чертам. И в этот момент я понял, что если пошевелюсь или вдохну не в том ритме — он меня разорвёт. В клочья. Молча. Красиво. На потеху публике.       Воздух сжался в ком, плотный, вязкий, и застрял где-то между рёбер — стало тяжело дышать. Наплечники врезались в плечи, словно кто-то не на шутку затянул ремни — за плохое поведение, видимо. Ярость, такая буйная и бесконтрольная всего минуту назад, рассеялась, оставив после себя чёрную воронку — всё, включая возбуждение, стихло. И моё чувство юмора в придачу отключилось как по щелчку. И, чёрт побери, только теперь я начал соображать, насколько серьёзным был поступок.       Асмодей, несмотря на весь балаганный стиль управления публикой, тоже выглядел несколько удивлённым, но одновременно странно удовлетворённым произошедшим. Он глянул на Аида, медленно поднимающегося с земли, потом — на меня. Желания как-то интерпретировать его поведение не было. Сил не осталось: ни физических, ни моральных.       Я отступил на шаг назад, ощущая, как весь мир вдруг сузился до одного желания: спрятаться. Спрятаться от этих цепких взглядов, что липли к коже как грязь. Ещё недавно я барахтался в мелкой луже одиночества — теперь же в ней утоп, и дна, похоже, не было.       Никто не встанет на мою сторону. За меня не заступятся. Аид мог сделать со мной что угодно. В буквальном смысле. И никто не пикнет. Никто даже глазом не моргнёт.       Потому что я — всего лишь смертный раб. И, как метко выразился Асмодей, таких, как я, — как грязи.       В голове всплыли слова Геллы, как привкус ржавчины на языке: «Выставил контракт на аукцион… Вамматар приобрела их всех... Её служащие долго не выдерживают...»       Аид срывается, я оказываюсь у какой-нибудь садистки, а в финале — шлейф агонии, больничная койка (в лучшем случае) и...       — Что я вижу! Произошло нападение, а зачинщик свободно гуляет, — врезался в тягостные думы чей-то голос.       Я отпрянул, когда спиной натолкнулся на нечто обжигающее — как пламя, что вырывается из камина. Отшатнувшись, глянул на источник жара.       Аполлон.       Он хмуро глянул на меня, тут же переключив внимание на других:       — Дядя, мальчишку стоит наказать в назидание остальным. Закон есть закон, и во время торжества он священен.       — Не нужно делать поспешных выводов, — вмешался Асмодей, кидая на меня нечитаемые взгляды.       А я?       А я трясся. Меня колотило. Пальцы онемели, сердце заходилось, дыхание сбилось...       Надеяться на Аполлона, как выяснилось, было из разряда тех блестящих идей, что приходят посреди ночи и наутро вызывают желание удариться головой о стену. Я ничего о нём не знал — ни характера, ни склонностей, ни даже согласится ли он выслушать меня, — но, как настоящий кретин, решил сыграть ва-банк.       Я сделал ещё один шаг назад, неуверенно покачнувшись. Холодная трава под ногами обжигала и кусалась.       Наказать, значит?       Ни малейших иллюзий не осталось: Аид не упустит возможности расправиться со мной. Причём выберет такой способ, чтобы и больно было, и наглядно, и со вкусом.       Или, как я и полагал, выставит на аукцион, а я уйду в коллекцию к какой-нибудь обожающей пытки владычице. Вариантов — вагон. Его взгляд это подтверждал: ни капли сочувствия, только ледяной интерес вперемешку с каким-то... предвкушением?       Я вдруг начал представлять, какие методы могли бы ему прийтись по душе. Гель на раны — с солью. Плётка — с шипами. Или, может, хорошая старая экзекуция: «Поставить у стены и смотреть, сколько дней я продержусь без воды, еды и сна».       — Выводы уже сделаны, — вновь заговорил Аполлон. — Я могу засвидетельствовать нападение.       — Ты? — Асмодей фыркнул, как будто услышал несмешной анекдот. — Будь добр, скажи, Аполлон, когда это ты успел хоть что-то разглядеть… за чужими сиськами?— сарказм смешался с угрозой, а я поёжился. — А я, напротив, находился тут всё это время и никакого нападения не заметил. Мальчишка всего-то пытался привести себя в порядок, неловко взмахнул рукой — и Аид, потеряв равновесие, благополучно встретился с деревом. С кем не бывает?       — Потеряв равновесие? — хмыкнул Аполлон, чуть приподняв подбородок. — Нужно ли воспринимать твои слова в качестве оскорбления, демон?       — Принц, прошу, — тут же приторно-сладким голосом поправил его Асмодей.       — Что за… наказание? — одними губами прошептал я, чувствуя, как волна адреналина медленно отступает, а холодный пот струится по спине.       Глаза упрямо цеплялись за лица, но будто сквозь вату — я слышал и понимал, что происходит, но всё внутри сопротивлялось этому осознанию. Память, как назло, выдала несколько беспорядочных картинок: кожаные плети, тюрьмы, виселицы, какие-то странные колёса… Колесование, мать его. Всё это мелькнуло и сразу же потонуло в панике, которая всё больше расползалась изнутри.       — Пятнадцать ударов розгами, — без эмоций бросил Аполлон, даже не взглянув в мою сторону.       Он продолжал сверлить взглядом Асмодея, который только шире расплывался в улыбке.       — За нападение. Если установят намерение — будет пятьдесят. Если признан ущерб — ещё по двадцать за каждого потерпевшего. Тебе что, не объяснили правила, раб?       Он наконец-то удостоил меня своим вниманием, сощурив васильковые глаза, которые на фотографии казались лучезарными и добродушными, а сейчас же были полны холодного презрения. Как будто я уже приговорён. И не как будто.       — Нет... — вырвалось на выдохе.       Язык еле ворочался во рту, а ноги, наоборот, двигались сами — шаг назад, ещё один. Дикий страх вгрызся в сердце, отчаянием разливаясь по жилам. Рефлекс выживания включился моментально, потому что всё внутри кричало: беги.       Меня лихорадило.       Какой-то дурдом. Я — смертный. Мелкий, никому не нужный смертный. Как я вообще мог причинить вред существу, способному одним чихом сровнять с землёй маленький город? А этот треклятый синяк — ну почему он вообще появился?! Как?       Но кто будет меня слушать?       Я не смогу ничего доказать: моё слово — слово раба — против слова Аида — божества и хозяина торжества. Моего хозяина… на которого я поднял руку.       Мне никак не выкрутиться.       Нет.       Не в этот раз.       — Павел, постой… — раздражённо произнёс Аид, но я, разумеется, сделал всё наоборот.       Взял да побежал куда глаза глядят.