Тавро

      — Неужели там удобно?       — Очень, — выпалил я с интонацией смертника, цепляющегося за последнюю иллюзию безопасности.       От навязчивой компании хотелось избавиться быстрее.       — Может, подушек… или коврик постелить?       — Не стоит. Мне и так максимально комфортно…       Сейчас бы ещё свечку, плед и табличку «Добро пожаловать в берлогу отчаявшегося идиота».       — На полу? — в её голосе скепсиса хватило бы на весь олимпийский суд.       Будь душа не обмотана колючей проволокой, я бы, может, и посмеялся. Но, увы — болото, в котором я увяз, было не метафорой. Оно воняло отчаянием, глупостью и позором явно не первой свежести.       — Он вроде как с подогревом, — хмыкнул я.       Вот уже десять минут, как я обитал под конструкцией, которая подозрительно напоминала перголу — ту самую, что обычно украшают садовые участки. Только вместо плетистых роз здесь были виноградные лозы, спускающиеся со всех сторон, и куча кистей, уютно висящих прямо перед носом. Я успел стащить одну, попутно запихав за пазуху поднос с жратвой, и удобно устроиться в этом постапокалиптическом скворечнике для травмированных.       Со стороны, наверное, выглядело так: какой-то мутный тип хватает поднос и ныряет под стол, растворяясь в листве. И всё было даже неплохо… пока под боком не нарисовался претендент в соседи.       Золотистый, как поддельная цепь с рынка, с рожей барина и нравом пьяного актёра. Усатый, курчавый, с янтарными глазами, он будто вылез из глубин самого сюра и теперь смотрел на меня как на своего нового раба. Я попытался выдворить — ошибка. Цапнул когтями — и вуаля: официальное заявление о границах. Вот чего мне не хватало для полного счастья — кошачьей морды перед глазами и шанса получить по щам от пушистого гопника и привлечь всеобщее внимание дракой под столом.       Впрочем, без внимания всё же не обошлось. Животина по имени Мидас — да, именно так звался этот кот, и, видимо, совсем не в честь царя, а скорее его проклятия — оказался обладателем не только наглого нрава, но и хозяйки.       И она пришла.       Казалось бы, логично забрать питомца и унести в закат. Но где там: этот позолоченный ком наглости не собирался никуда уходить, устроившись у меня под боком и включив моторчик урчания с такой самоотдачей, будто я был его домом, подушкой и миской корма в одном лице.       Стоило мне вежливо — насколько я вообще мог — попросить его убраться, как он едва не проломил лапой решётку, угрожая выдать нас с потрохами. В порыве отчаяния я подкупил его последней тарталеткой с креветкой и неустановленным веществом — то ли сыром, то ли кремом. Креветку он съел. Всё остальное размазал по мне. Я в ответ зашипел, он — снова чуть не снёс деревянную решетку и не обрушил на нас стол.       Прекрасный союз.       А заодно и проклятие. Потому что с ним навечно ко мне приклеилась и его хозяйка: Дита.       Она предлагала мне всё — от медицинской помощи до сеанса психотерапии прямо тут: на полу, под столом и с котом в качестве эмоциональной поддержки. И я не знал, чего во мне больше: раздражения от того, что она явно считает меня психом (на фоне всего творящегося вокруг — чистая ирония), или восхищения её способностью не замолкать ни на секунду. Ей, кажется, было плевать, кто перед ней — жертва, враг, бревно или божество. Главное — слушал бы. Или хотя бы не умирал во время её монолога.       Так что я ещё добрые десять минут выслушивал, как некая Апата снова попыталась провести Зевса — заявила, будто встретила на Земле ещё одного его внебрачного ребёнка от смертной. А он, представьте, сначала поверил, надавил на нужных людей, и только потом выяснилось, что это был обман. В итоге бедняжку уволили, и теперь она, кажется, собирается подавать в суд… хотя на кого именно — ещё не решила.       А Форкий и Кето устроили взбучку горгонам за какие-то… довольно расточительные покупки в «Алом зареве» — особенно учитывая, что все трое до сих пор живут на родительские денюжки.       — Так неловко, правда? — Дита заливалась весёлым смехом, а я отчаянно пытался вспомнить, кто есть кто.       А потом — как из рога изобилия: Аура подала официальное прошение, чтобы Посейдон прекратил использовать лебедей в аквапарках. Мол, бедные птицы страдают от внимания туристов и совсем не выносят ту, с позволения сказать, «подкормку», которую им скармливают. А Посейдон в ответ пригласил её лично продемонстрировать, как именно надо — и теперь они встречаются.       — И всё это под носом у Медузы! Бедняжка… Кто ж знал, что любовь настолько зла, — добавила Дита уже с лёгкой грустью, но в следующую секунду бодро затараторила: — А ты видел Радаманта. Наш неподкупный судья опять поссорился с Миносом! А Эак, бедный, как всегда, между двух огней — не может ни поддержать одного, ни осудить другого. Они теперь даже за обеденным столом на разных концах сидят. Такая драма!       Упоминание загробного мира тут же зацепило моё внимание — как-никак, сфера влияния одного всем известного ублюдка, который, возможно, прямо сейчас рыщет по округе, сверяясь с картой в поисках своей пропавшей собственности. То есть меня.       Я уже собрался задать вопрос, но он, как и мои надежды на спасение, бесславно утонул в очередной волне сплетен, обрушившихся со скоростью пулемётной очереди. Дита щебетала без остановки, и в этом абсурдном диалоге я ощущал себя радиоприёмником, настроенным на один-единственный канал — канал «сплетни, слухи и драмы полубожественного масштаба».       Причём я не просто не участвовал в разговоре — даже не подавал признаков жизни: ни «угу», ни кивков, ни вежливого «вот как интересно», чтоб не прослыть хамлом. По меркам светской беседы я был скорее камнем.       Дита меня, конечно, не видела, зато я видел часть её наряда. И зря. Не потому что он был уродливым — наоборот: он был настолько… живым, что мозг отказывался это воспринимать. Розовые перья, то топорщащиеся, то скользящие вдоль покатых бёдер, вели себя как дрессированные змеи на привале: замирали, когда она замирала, и извивались, когда она шагала. А потом в поле зрения появилась… голова.       Я, конечно, вздрогнул. Даже Мидас, тарахтящий у меня на коленях, подпрыгнул. Голова принадлежала фламинго — или фламинго принадлежал платью, а платье — Дите… В общем, там всё было слишком сложно. Возможно, это вообще была иллюзия.       Фламинго, между прочим, подмигнул… Подмигнул мне. А потом спрятал башку в розовых недрах.       — Жду, и жду, и жду, и никак тебя не дождусь. Неужели не стыдно? — раздался грудной голос. — Мы и без того мало видимся, а ты решила бегать от меня всю ночь? — продолжил новоприбывший.       Кто-то подошёл к Дите, и я вместе с котом навострил уши. В целях самосохранения.       — Сегодня нам некуда торопиться, дорогой, — проворковала Дита, встав на носочки.       Послышалось характерное чмоканье, и я закатил глаза. Даже Мидас их закатил — хоть и не человек, но поддержал морально. По взгляду мы поняли друг друга.       — А что там за шумиха поднялась? — спросила Дита тем временем.       Я вновь прислушался, пытаясь даже не дышать.       — Не совсем понятно, но дядюшку вроде как отправили в полёт и даже не извинились, — незнакомец хохотнул.       Я поёжился.       Слово дядюшка навело на размышления: эти двое могли быть детьми как Посейдона, так и Зевса. Скорее второго, но в любом случае — прискорбно для меня.       — И кто это у нас такой смелый? — озадаченно поинтересовалась она. — Иди-ка разузнай — жуть как любопытно.       Ну конечно. Очередная сплетня. Богов хлебом не корми — дай драму. Если бы инцидент не касался моей скромной персоны, я бы, может, тоже уши развесил. А так — я и есть инцидент. Приятно познакомиться.       — А ты опять исчезнешь, — с тёплым укором протянул незнакомец, и широкая ладонь зарылась в перья.       Конкретно в те, что болтались в районе бедра. Перья вздрогнули. Я — тоже.       — Тут постою: тебя подожду, — пообещала Дита.       И видимо, чтобы подкрепить слова действием, подалась навстречу. Платье, или нечто, что притворялось им, тут же среагировало: появился вырез сбоку.       — Аре-е-ес, ну, узнай… Ради меня, — послышался шёпот.       И та самая ладонь с бедра исчезла.       Ага. Значит, не обознался. Арес. Ну как иначе? У Аида, допустим, детей на пальцах одной руки можно пересчитать. У Посейдона чуть больше — но всё ещё в рамках приличия. А вот у Зевса… ткни в любую божественную задницу — и, скорее всего, попадёшь в одного из его отпысков. Тут уж хочешь не хочешь, начнёшь задумываться: это у него принцип такой — «размножаюсь, значит существую» — или отказ от презервативов на философском уровне?       И снова та же шарманка: Арес — сын Зевса и Геры. А Гера — сестра Зевса. И я был уверен, что бог войны не унаследовал от родителей даже цвета волос.       — Это ты — тот ужасный преступник? — раздался голос Диты, и я понял, что мы вновь остались тет-а-перья.       — Нет, — уверенно набрехал я и невольно сжал Мидаса в объятиях.       Кот недовольно зыркнул, зашипел и начал лупить меня хвостом по ноге.       — Ты так мило лжёшь, златовласка… — мурлыкнула она, а я поморщился.       Очередное «златовласка» начинало вызывать нервный тик.       — Боишься гнева наимрачнейшего? — в голосе звучала насмешка, но не злая — игривая, будто она с самого начала знала, кто я и что тут забыл, уютно устроившись под столом.       Может, именно поэтому и не торопилась уходить.       — В том, что он улетел от одного прикосновения, моей вины нет, — спокойно заметил я, тяжело выдохнув. — Я вообще-то просто хотел оттолкнуть. Даже не сильно. Честно. Думал, либо он останется стоять как памятник себе самому, либо я сломаю об него руку — хотя бы мизинец. А уж мои конечности, между прочим, мне дороги. Очень.       — Дядюшка улетел от одного прикосновения?.. — Дита вдруг весело рассмеялась, а голова фламинго вновь спикировала и уставилась на меня глазами бусинками.       Я веселья не разделял. Всё-таки речь шла о потенциальном наказании.       — Если всё обстоит именно так, — продолжала Дита, — то тебе нечего опасаться. Но зачем ты сбежал, да ещё и спрятался?       — Захотелось… тишины и покоя, — хмыкнул я, не скрывая сарказма. — И, знаешь ли, спорить с законом — так себе развлечение. Аполлон довольно ясно выразился: за непреднамеренный урон мне светит романтический ужин с розгами.       Мидас приоткрыл один янтарный глаз, глянул на меня так, будто я опозорил его род, и осуждающе фыркнул.       Тем временем Дита, шелестя перьями, сделала шаг в сторону. Лепестки платья взлетели, и в следующее мгновение в поле зрения оказался кубок:       — Полагаю, от этого ты не откажешься. В отличие от подушек.       — Нет, тут ты права, — кивнул я с деланной важностью и осторожно, как будто принимая священный дар, взял бокал и сделал глоток.       И на короткое мгновение жизнь снова обрела вкус.       — Насчёт Аполлона тебе не стоит волноваться, — бодро заверила Дита, когда я вновь отхлебнул. — Пойми, он сейчас немного… не в себе. Ну, точнее, он всегда немного не в себе, — продолжила она со слышимой улыбкой в голосе. — Аполлон переменчив во всём: в делах, хобби, партнёрах. Сегодня у него бизнес, завтра политическая реформа, а послезавтра он открывает кафе в Миконосе и тут же его сжигает — чтобы красиво.       Я замер с кубком у губ.       — Полгода назад он кое-чем загорелся, и это насторожило Афину. Та прямолинейна, как стрела. Обвинила его в несерьёзности, в том, что он — балагур и всё для него понарошку. А он… — Дита сделала паузу, словно перед репризой, — предложил ей пари. На тему законодательства. Представляешь?       Я представил. Что-то в духе: «Если я проиграю — ты получаешь мою долю в Олимпийском банке», «если проиграешь ты — на три месяца становишься моим личным бариста, носишь юбку с блёстками и каждое утро начинаешь с «О, великий Аполлон, дай мне силы сварить тебе латте». Хотя, зная богов, это могло быть частью какого-то древнего обряда. Или корпоративной культуры.       — И вот что забавно, — продолжила она, — хоть он и переменчив, зато в момент увлечения превращается в машину. С такой страстью окунулся в бюрократию, что у Афины появилась куча свободного времени, — хохотнула Дита.       — То есть… — начал я, чувствуя, как кубок в руке медленно нагревается.       — То есть хоть он тебе и не соврал насчёт наказания, — рассмеялась Дита, — но «упустил» один момент. Законы, о которых он распинался, — для богов. А смертных они не касаются. Даже если бы ты с ножом прыгнул на дядю, никто бы не стал плетью тебя стегать…       Я передвинулся ближе, прислушиваясь к ней, чем вызвал бурную реакцию у кота.       Простите, ваша шерстяная величественность.       — …Наказание за провинность смертного раба — прерогатива его хозяина, — подытожила Дита.       — Это ещё хуже, — пробормотал я, глядя в бокал.       — А ты и правда похож на мышонка, — мягко сказала Дита: не с насмешкой, а почти с жалостью.       Я скосил взгляд на кота. Тот снова свернулся калачиком, но неусыпно контролировал ситуацию одним приоткрытым глазом. Великий охотник на перепуганных смертных.       — С тобой плохо обращаются? — вдруг спросила она.       — Что? — не дошло до меня сразу.       — Дядя с тобой плохо обращается? Или, может быть, Персефона?       Вопрос, прозвучавший почти буднично, почему-то отозвался тяжестью где-то в солнечном сплетении. Я даже не знал, что ответить. Потому что ответ, если быть до конца честным, звучал бы: а что здесь считается «плохо»? Аид не бил меня, не морил голодом, не заставлял работать голышом и не шпынял сутки напролёт, и всё же…       — Я не на своём месте, — выдохнул я после затянувшейся паузы, когда разговор, казалось, уже умер. — Ещё неделю назад у меня была самая обычная жизнь. Выстроенная и…       «Скучная», — подсказал внутренний голос.       Ну, может, и так, зато там никто не пытался меня продать или трахнуть на публике. Поэтому вслух я сформулировал иначе:       — …уютная. Вся эта ситуация… давит. Физически, морально, метафизически, — начал я загибать пальцы. — Психологическое насилие ведь тоже насилие, да? Ваш дядя, кажется, специально выискивает любые возможности, чтобы уколоть, унизить, пнуть… Даже то, что он вытащил меня сюда — на ваш… фестиваль жизни, так сказать, — это, по сути, способ что-то кому-то доказать. Может, себе. Может, остальным. Может, своему психотерапевту — надеюсь, он у него есть. А может, Аид просто отыгрывается. Или дрессирует, — почти шёпотом выдал я, и мысль застряла в голове, как крючок.       Дрессировка. Подчинение. Зачем? Я же не собака…       — Для меня всё это… чересчур, — голос сорвался. —Веселье, говорите? А я тут, как на минном поле. Не могу даже расслабиться, не оглядываясь на каждого встречного: в любой момент ко мне может подойти незнакомый мужик, сказать «хочу» — и всё, вуаля, ты уже чья-то сексуальная закуска.       Я глотнул воздуха, будто после пробежки.       — Так что, отвечая на твой вопрос: да. Это, чёрт возьми, плохое обращение. И да, я нервничаю. И нет, я не понимаю, почему остальные смертные рядом сидели с видом «ой, как славно, нас всех тут нежно поработили». Они не выглядели несчастными. Напротив — как будто в этом и был их жизненный план. Может, я один такой тупой, что не осознаю своего счастья, а может… не туда попал.       Воцарилась благоговейная тишина. Я уже начал думать, будто перегнул палку и Дита ушла, как раздалось неторопливое:       — Это многое объясняет, не спорю… Но с чего ты вообще взял, златовласка, что к тебе может пристать первый встречный?       Я заморгал, не сразу осмыслив суть её вопроса. Ответ застопорился. Ну не совсем первый встречный, конечно… Но любой — да. Это и говорили мне все: Аид пел, Персефона предупредила, а Гелла вообще велела не отказываться, если вдруг кто-то проявит инициативу. Так как же мне отвечать?       — Мне солгали? — прохрипел я, и под ложечкой заныло. — Я не понимаю. Мне дали понять, что смертных отдают тем, кто «пониже»: сатирам, тритонам, кому угодно. Сказали, что отказ — это оскорбление. Мне что, наврали?       И только позже я заметил, что уже почти вылез из-под стола, поддавшись какой-то абсурдной надежде, будто, стоя в полный рост, смогу вытрясти из неё всю правду разом.       — Отчасти, — призналась она, — но ты упустил нюанс: это традиция, но устаревшая. И, между прочим, дядюшка уже давным-давно ей не следует.       Фламинго, свесив голову, сверлил меня глазом. Промелькнула пугающе правдоподобная мысль, что она реально может смотреть через него.       — То есть всё-таки обманули, — пробормотал я, выпрямляясь и залпом осушая кубок.       Мидас зашевелился на коленях, как будто ощутил надвигающуюся бурю.       — О, я бы не назвала это прям уж обманом, златовласка, — ответила она с мягкой усмешкой. — Может, ты недопонял или, скажем, преувеличил? Если дядя, лично — заметь это слово! — вручит тебя, скажем, слугам Диониса, а ты откажешься, то да — это будет считаться оскорблением для последнего. Однако оскорбившим его будет дядя, а не ты — вновь прошу обратить внимание. Понимаешь? Это как если я кому-то подарю пирожное, а оно вдруг откажется быть съеденным — обидно ведь? Но, опять же, никто ж не станет его за это резать на части.       — То есть никто никого убивать не будет?..       — Конечно нет, — рассмеялась Дита, — ну что ты. Если я вдруг подойду и предложу тебе, м… отдохнуть, а ты откажешься — я, может, и погрущу минуту, но точно не стану метать молнии. Даже дядя не стал бы. А если и стал — то не из-за тебя. — Она хмыкнула. — Тут всё не настолько сурово, как ты себе накрутил. Но знаешь, твой взгляд на происходящее… он грустный. Немного исковерканный: полуправдами, страхами, догадками. Видимо, дядя и впрямь решил над тобой подшутить. Или провести воспитательный момент в духе «запугаем — будет лучше себя вести». Интересно, почему…       И тут она резко присела. На меня уставились озорные глаза удивительного оттенка: сине-фиолетового — как вечернее небо перед грозой. Похоже, моя реакция её слегка позабавила, так как на лице расцвела обворожительная улыбка с милыми ямочками на щеках. Впрочем, всё в её облике было нежно-пастельное: от светло-розовых волос до таких же светлых пушистых ресниц.       — Влюбился? — рассмеялась она, сложив ладони на коленях.       — Афродита? — спросил я почти наугад, но, кажется, попал в яблочко.       Она кивнула — и розовые кудряшки весело подпрыгнули, будто тоже были рады познакомиться.       Если бы я встретил её на улице, где-нибудь между аптекой и булочной, я бы точно влюбился. Без вопросов. Весь этот образ — смесь беззащитности и дерзости, спокойствия и урагана — был… вдохновляющим. Даже слишком. Нет, роковая женщина — это не про неё. Но я почти без сомнений мог сказать, что нервы она умела трепать не хуже Аида. Только изящнее.       — Раз уж никто не удосужился тебя просветить, возьму это на себя, — бодро заявила она. — Слушай внимательно, мой юный друг!       Дита перевела дух, будто собиралась зачитать манифест:       — Полагаешь, мы тут пьём нектар и обмахиваемся веерами? Или разыгрываем пьесы, манипулируя смертными? А может, предаёмся чревоугодию, блуду и лени — едим, устраиваем оргии на облаках и впадаем в спячку на десятилетия? — Она закатила глаза, а потом с той самой фирменной улыбкой, которой, наверное, прощают измены, продолжила: — Как бы не так. Мы вкалываем, милый. Ежедневно. Почти как вы, только с большим размахом и… чуть менее понятной системой налогообложения. У нас тоже рабочие будни и выходные, хотя некоторые, как Афина, и без выходных. Она вообще, по-моему, спит в зале суда. Дядя — такой же. Не подумай, я обожаю свою работу, — она понизила голос и заговорщически склонилась чуть ближе: — У нас с Герой есть сеть брачных агентств — очень перспективный рынок, — но при этом я убеждена: даже если ты живёшь вечно, то отдыхать надо обязательно. Бизнес — это бизнес, а танцы в полночь никто не отменял.       Она ненадолго замолкла, задумчиво глядя на кота, и внезапно оживилась:       — Кстати! Если вдруг захочешь найти вторую половинку — милости прошу. У нас индивидуальный подход и база данных посерьёзнее…       Я только выдохнул в ответ, потому что, если сейчас ещё и начнётся сводничество, я не выдержу.       — Так… что-то я отвлеклась. — Дита склонила голову и сразу же снова вошла в раж: — У отца — компания по производству и распределению электроэнергии. Мама, наоборот, двинулась в сторону экологии: ветряки, солнечные панели, переработка пластика в радугу и единорогов. У Посейдона — сеть аквапарков и прочих развлекательных комплексов. У его сына Тритона — верфи и кораблестроение, Диониса, сам понимаешь, — винодельни, а тётя Деметра крутится в сфере пищевой промышленности. Гестия недвижимостью занимается. Аполлон… — тут она закатила глаза, — тот каждый год открывает что-то новое: сеть ювелирки, бренд одежды, магазин ритуальных благовоний — и с тем же успехом всё это закрывает. Только вывески и слёзы на счёте остаются.       Я невольно пополз ближе, забыв, что нахожусь под чёртовым столом. Мидас фыркнул, но, слава богам, не возразил.       — У Ареса — охранное предприятие, у Афины — адвокатские конторы… Гефест, мой ненаглядный муж, — выпускает видеоигры, — Дита рассмеялась, постучав пальцами, будто барабаня по клавиатуре. — Гермес держит крупнейшую курьерскую службу, Артемида разъезжает по миру и спасает обожаемых зверушек… У Геракла сеть фитнес-клубов, а у Ясона — яхт-клубов. Мои сыновья — Фобос и Деймос — лекари душ.       Заметив моё удивление, она спешно пояснила:       — Психотерапевты, то есть. Чем занимается дядя, ты и так знаешь, поэтому у всех есть призвание, как видишь. И мы не сидим без дела, — она развела руками. — А эта ночь — что-то вроде вашего Нового года. Одна глобальная перезагрузка: отдыхаем душой и телом, потому что с завтрашнего дня всё снова закрутится…       Дита внезапно хохотнула.       — По лицу всё понятно, — весело подытожила она. — Ты не задавался вопросом, чем мы тут вообще занимаемся, верно?       Почему же? После знакомства с Хароном и прочими я имел представление. Правда, не столь масштабное, но…       — Ах да! — Афродита вдруг встрепенулась. — У моего ненаглядного Адониса — сеть секс-шопов. Ты уже знаком с его ассортиментом? — поинтересовалась она так буднично, словно спрашивала, не пробовал ли я вчерашний пирог с ревенем, и подмигнула.       Помрачнев, я выдал первое, что пришло в голову:       — Я думал, его растерзал вепрь.       — Всего лишь загнал на дерево, — беззаботно махнула она рукой. — Персефона не любит, когда её отвергают. Вот уж кто бы точно не простил тебе отказа. Так что будь с ней… дипломатичнее.       Много тайн, много откровений из этой божественной кухни. И, что удивительно, меня это уже почти не удивляло. Где-то на задворках сознания возникло стойкое ощущение, что всё услышанное просто канет в Лету. Не в поэтическом смысле, а буквально. Стоит мне выбраться отсюда — и какой-нибудь местный божок памяти любезно подотрёт все файлы. Вернусь домой как новенький: ни травм, ни следа, ни статуса «златовласки».       — У Персефоны доброе сердце, но… оно становится жестоким, когда дело касается любви, златовласка. Её любви.       А вот и оно, кстати.       — Что за «златовласка» такая? — не выдержал я. — Или здесь каждый блондин автоматически получает именное клеймо?       Афродита, как настоящая актриса, округлила глаза:       — Ты… не слышал? — И затем насупилась, водя пальцем по обнажённой коленке, словно что-то старательно вырисовывая: — Ну конечно, ты ничего не слышал… Во время вступительной речи дядя весьма вдохновенно сообщил, что его златовласый раб — неприкосновенен. Неприкосновенен, — повторила она, будто я тупой. — А златовласый раб, как ты понимаешь, тут только один.       Я уставился на неё, как если бы она сама стала розовым говорящим фламинго. Мозг попытался отмотать назад, но наткнулся на пустоту.       — Я слушал его речь. Ни слова про это не было, — выдавил я.       Точнее, старался слушать, но моя душа в тот момент покинула чат.       — Телепатически, разумеется, — с ленцой пояснила она, похлопав себя по виску. — Так, чтобы никто не мог притвориться, что не знал. Кроме вас, смертных, разумеется. Менталка на вас не работает. Так что… — она чуть склонила голову и кокетливо улыбнулась, — никакой угрозы от каких-то там фавнов и тритонов не было изначально. А вот прозвище — подходит тебе идеально.       Мне было не до милых прозвищ.       Внутри всё кипело. Это что, шутка такая? Или затейливое, тонкое издевательство? Устроить драму, напридумывать страсти, намекнуть на «ползком ко мне, раб», а втихую — хоп! — выдать неприкосновенность, чтобы потом посмеиваться в кулак, как я шарахаюсь от каждого взгляда. Не верил я, что это было сделано ради «всеобщей посвящённости». Гораздо правдоподобнее звучала другая версия: ради моей неосведомлённости. Персональной.       — Видимо, я не преуспела, — тихо пробормотала Дита, скосив взгляд. — Думала, тебе полегчает… но, по-моему, стало только хуже. Ты выглядишь ещё более угрюмым, злато…       — Павел. Меня зовут Павел, — буркнул я, машинально гладя кота. — И я скажу тебе, в чём моя проблема! Ты считаешь, что Аид… пошутил. А я уверен на все сто, что он не шутил ни секунды. Он с самого начала откровенно издевался, — я почти прошипел это, чувствуя, как в груди снова закипает всё подряд. — Он столкнул меня в озеро, сказав, что оно кишит крокодилами, а потом закидал кусками мяса, чтобы приманить этих самых крокодилов. А после с берега кто-нибудь мило сообщил бы, что крупнее окуня в том озере вообще ничего не водится! Аплодисменты, блядь!       Дита кашлянула, явно пытаясь подобрать нейтральную реакцию. Улыбнулась натянуто:       — Но ведь… ну это же выглядит как шутка. Неудачная, конечно, но всё же…       — Шутка?! — переспросил я, почти не веря своим ушам. — Я ночами не спал. А он пользовался каждым удобным моментом, чтобы подтвердить каждую мою фобию — пункт за пунктом. Использовал других, чтобы не было противоречий и всё выглядело правдоподобно. Распевал про тритонов, которые будут меня ебать во все мыслимые и немыслимые отверстия, и не просто распевал — он меня готовил к этому. Всё ещё выглядит шуткой?       Я схватил кубок, но пить не стал. Пальцы судорожно сжались. Мидас, почуяв неладное, недовольно мяукнул и ткнулся лбом в колено. Возможно, из жалости. Или чтобы напомнить, кто здесь главный.       — А потом ещё это «встань на четвереньки и приползи»… — выдохнул я уже тише. — Уверен, если бы и вправду пополз, он бы усмехнулся, покачал головой, мол, «наивный дурак, думал, поможет»… — я запнулся.       Воздуха не хватало, и вместо крика вырвался хрип. В груди гремел тот самый колокольчик бешенства, но теперь его звон отступал — стихал. Потому что я вспомнил, чем закончилась моя предыдущая вспышка ярости. Правильно: этим самым столом.       Дита вздохнула. Она взглянула на ладони, будто пыталась считать ответ с линии жизни, а потом снова посмотрела на меня — мягко, по-человечески.       — Он не со зла, Павел. У дяди просто… своеобразный юмор.       — Чёрный, — хмыкнул я, покачав головой. — Очень, очень чёрный юмор.       Я бы мог ещё час перечислять его «приколы», но в голове внезапно щёлкнуло. Смысл её слов догнал меня с запозданием, как всегда, когда всё важное тонет в ворохе эмоций.       Я приподнялся, подался вперёд, как будто боялся, что она заберёт свои слова, и выпалил:       — То есть… ко мне никто не полезет? Я могу… делать всё что хочу?..       Афродита провела пальцами по губам — будто смахнула тень улыбки, которой не полагалось быть — и неторопливо кивнула:       — Именно так. Но, Павел… — её голос стал ласковым, — меня не обмануть во всём, что касается проявлений любви.       Я напрягся, почувствовав, как будто она собирается вывернуть меня наизнанку, и, к несчастью, оказался прав — она понизила голос до едва слышного шепота:       — У тебя нет отторжения. Ни грамма. Ты не асексуален и не фригиден. Скорее… наоборот. Просто ты сам себя этим пугаешь. Прячешься за привычные рамки, загоняешь себя в клетку, наблюдаешь с безопасного расстояния, поддакиваешь происходящему, пока оно не касается лично тебя.       — Трахаться — не значит любить, — поспешно перебил я, словно хотел отгородиться словами, как щитом.       Её наблюдательность не смутила — смутило другое: я действительно ходил с душой настежь. И она вломилась туда без стука.       — Согласна, — кивнула Афродита. — Но я любила каждого, с кем была. Кого-то больше, кого-то мимолётно, но искренне. Видимо, в этом и есть моя природа — любить, — она рассмеялась звонко и легко, как будто не копалась только что в чужом внутреннем аду. А потом вдруг замерла. И в следующую секунду её взгляд стал серьёзным, почти тревожным. — А вот ты не любил.       Я не успел ничего ответить, потому что она неожиданно схватила меня за руку и наклонилась ближе. Фиалковый взгляд пронзил насквозь: глубокий, колеблющийся, почти пульсирующий каким-то невиданным светом.       — Ты никого никогда не любил по-настоящему, — проговорила она медленно, как приговор. — Влечение, привязанность, удобство — да. Даже благодарность. Платоническая — была. Похоть, страсть — были. Первая любовь — чистая одержимость, и всё. Почитание, попытка доказать свою нужность, своё «я могу быть достойным»… но не чувство. — Она словно читала по строчкам и бормотала уже скорее себе, чем мне. — А потом — разочарование. Потеря интереса. И снова пустота. Как же… печально.       С каждым её словом во мне росло желание вырвать ладонь.       — Хватит, — хрипло сказал я, почти беззвучно, и она тут же отпустила.       Моргнула — как будто очнулась, — а потом неловко улыбнулась, слегка покраснев.       — Прости, профдеформация, — мягко вздохнула Афродита, а потом с прежней лёгкой уверенностью добавила: — И всё же вновь предлагаю услуги своего бюро. На моей памяти ни один клиент не ушёл разочарованным. Купидон уж точно пронзит и твоё чёрствое сердечко, Павел.       — Оно не чёрствое, — буркнул я, уткнувшись в Мидаса.       — Дай-ка проверю, — с тем же весёлым блеском в глазах, но уже без улыбки, она вновь схватила меня за руку.       И в следующий миг словно отключилась. Взгляд помутнел, тело слегка напряглось, пальцы её стали неподвижными, будто каждая клетка слушала что-то, что было мне недоступно. А у меня сложилось устойчивое впечатление, что меня только что засунули в божественный МРТ и теперь послойно сканируют, заодно сравнивая с каталогом «до и после».       — Интересно… — наконец протянула она, с каждым словом всё более удивлённая: — Ослепительные всполохи чувств… отторжение… ярость, как угли в костре, разожжённые похотью… любовь — старая, глупая, но такая живая… будто заноза под кожей…       Я резко выдернул руку и зарылся пальцами в шерсть кота.       — В ближайшие лет пять любовь мне, по всей видимости, не светит, — начал я примирительно, стараясь не звучать как человек, который не хочет новых эпизодов «Это Твоя Судьба!». — Так что, думаю, нет смысла лишний раз волноваться.       И правда — Афродита была первой, кто не отнёсся ко мне как к вещи, не стал указывать и, что особенно приятно, не потащил к Аиду с отчётом в зубах. Она просто сидела рядом, смеялась, болтала, предлагала помощь. Пусть и немного специфическую.       Сбоку, где-то за пределами лоз, вдруг раздался слаженный дуэт: стоны мужские и женские переливались друг в друга, как рекламный слоган «царства наслаждения». Афродита, конечно же, тут же повернула голову в ту сторону, и на её лице расцвела блаженная улыбка.       А я…       Я вроде как должен был вздохнуть с облегчением: всё, никаких обязательств, никто не тронет, никто не потащит никуда против воли… Но ощущения были странные. Я всё равно оставался на крючке. Не у кого-то конкретного, а у чего-то большего — наказание, статус, власть, всё это всё ещё нависало надо мной, как туча. Шутка это или нет — Аид своего не упустит.       Кот на руках активно закопошился и с недовольным мяуканьем спрыгнул с колен. Пробежался как ошпаренный и шмыгнул наружу. Видимо, почуял приближение пиздеца.       И не ошибся.       Мой уютный микромир под столом взорвался вспышкой света и оглушающим гулом голосов. Крыша исчезла, будто её кто-то выдернул с корнем. Взамен — два силуэта, нависших надо мной, как башни из тревожных снов. Или ночных кошмаров. Скорее второе.       — Наконец-то мы вас нашли, Павел, — проговорил один из них.       Голос — глухой, вкрадчивый, с неприятной вибрацией, от которой у меня внутренняя дрожь прошла по позвоночнику.       Попался всё же.       И вот она — дилемма: быть благоразумным и пойти как миленький, или устроить перформанс уровня «Не пойду, не хочу, не буду!». Впрочем, давно пора признать, что мой мозг в вопросах «а может, не стоит» отбывает в бессрочный отпуск.       Я медленно выпрямился, неловко вытягиваясь и хрустя суставами — хоть что-то в этом дне доставило удовольствие. И только потом осмотрел мою личную делегацию. По бокам возвышались два тритона и смотрели так, будто я был свежевыловленным тунцом. У одного взгляд хищника с эстетическим образованием, у второго — полегче, но не менее цепкий.       Я мимолётно поискал глазами Афродиту, надеясь, что она, как фея-крестная, спасёт меня в последний момент… но её и след простыл. Как и Мидаса.       Прекрасно.       Либо она испарилась, либо была миражом в моей голове, а кот — галлюцинацией с тактильным сопровождением. Хотя шерсть на штанах осталась, так что вряд ли я окончательно поехал крышей. Пока.       — И зачем я вам нужен? — игра в недопонимание была изначально проигрышной.       — Сопроводить вас к господину Аиду, — синхронно отозвались они, явно заранее отрепетировав фразу.       — А сам господин, значит, на личной явке экономит? — буркнул я, но, конечно, никакой реакции.       Типичная охрана: челюсти квадратные, чувства юмора — ноль.       Сбежать? Смешно. Аид загребущими ручищами может из-под земли достать. Буквально. Так что стоило ли сопротивляться? Возможно, проще один раз встретиться с судьбой и уже после спокойно скатиться в пучину отчаяния и самобичевания.       А может, я лишь хотел посмотреть в лицо этому лощёному ублюдку и лично ткнуть его носом в подлянку со «статусом», вбить между глаз словесный кол: за издевательства, за тритонов, за «ползти на коленях»… А потом — с удовольствием отследить эмоции: недовольство, злость, изумление… или хотя бы икоту от стыда.       Если, конечно, встреча с Афродитой мне не привиделась.       Один из тритонов дёрнулся, мол, давай уже, шевели булками. Второй, более вежливый, махнул рукой вперёд с жестом, который можно было бы счесть галантным… если бы за ним не стоял контекст «ведём смертного к его вечно обиженному владельцу».       Ну, вперёд так вперёд. Шаг за шагом — как в бой, но с менее благородной целью.       Шагая между ними, я откровенно пялился на них, рассматривая небольшие чешуйчатые напыления на коже, которые призывно переливались, стоило свету коснуться их: у одного золотистым цветом, у второго — синеватым. Плотные дреды были убраны в высокие хвосты и на вид казались весьма шероховатыми — будто из сизалевого волокна. А во всём остальном они были совершенно разные: более тёмная кожа и более светлая, ярко-алые глаза миндалевидной формы и розоватые по-детски округлые. Грубый приплюснутый нос, будто сломанный в своё время, и аккуратный, чуть вздёрнутый с россыпью того, что походило на веснушки. У одного была ямочка на подбородке, у второго — на щеках, когда он оборачивался и одаривал меня любезной, но и столь же натянутой улыбкой, мелькая при этом хищным оскалом заострённых зубов. Даже те отличались: слегка удлинённые у первого и более округлые — у второго.       — А у вас есть жабры? — поинтересовался я, поглядывая краем глаза на угрюмого спутника.       Сетчатая майка, сшитая из настоящей рыбацкой сети, больше демонстрировала, чем скрывала, но точно не помогала разобраться с анатомией. Под ней можно было разглядеть разве что игру мышц — жабр я там не нашёл. Зато нашёл на лице ехидную усмешку.       — Хочешь — покажу, — отозвался тритон, разминая плечи с видом хищника перед прыжком.       — Под лопатками, — спокойно вставил его напарник, не оборачиваясь и даже не замедлив шага.       Предупреждение прозвучало почти лениво, но эффект имело моментальный: хмурый фыркнул и угомонился.       Впрочем, я мог бы и не открывать рот, но тишина давила. Хуже, чем молчание в лифте с незнакомцем.       — Вам не тяжело на суше? — шагнул я ближе, больше ведомый любопытством, чем страхом.       Где-то позади послышался сдержанный смешок — скорее всего, ехидный. Я не оборачивался, но уже начал различать темпераменты.       — Только в первые минуты адаптации, — вежливо ответил тот, кто шёл впереди. — Но мы устроены иначе: суша, вода — для нас нет разницы. Просто и то и другое — среда. Мы — приспосабливаемся.       — Простите за бестактность, — пробормотал я, поглядывая на их заострённые уши. Не зная, какие именно темы тут считаются табу, а какие — фривольным комплиментом, легче было каждую вторую фразу начинать с «извините». — А можно узнать, как вас зовут?       — Любопытство вполне естественно, — пожал плечами первый. — Мы, тритоны, для вас не более чем сказка. А вы здесь недавно. Так?       Я кивнул. Было приятно, что кто-то вообще интересуется моим сроком пребывания здесь и проявляет толику тактичности, что ли.       — Меня зовут Амри, — сказал он, — а его — качнул головой в сторону второго, ехидно кривящего губы в ухмылке, — Брер.       Приятно познакомиться, парни, надеюсь, вы не едите людей. Вслух я, конечно, этого не произнёс, но мысленно отметил.       Шли мы, кажется, куда-то на север — если чувство ориентации не подводило. Я не слишком следил за направлением, а больше — за ощущениями. Хорошо хоть, что я больше не воспринимаюсь как потенциальный террорист, посягнувший на бога. Приятно, что никто не шепчется за спиной, не тычет пальцем и не делает ставки, через сколько минут меня отведут к гильотине.       Афродита оказалась права: никто не хотел меня растерзать… Вероятно.       Хотя от Аида я по-прежнему не ждал ничего хорошего. Тем не менее зная, что теоретически я свободен от любых притязаний, во мне проснулось острое желание… жить. Побродить. Послушать ещё раз спорщиц-муз, насладиться пением чудного дуэта на небольшой сцене, посидеть у ручья (или упасть в него, если ноги поведут). А может, даже… рискнуть подкатить к той сирене с зелёными глазами, что только что одарила меня взглядом «где ты был всю мою вечность?». В глазах читалось всё, кроме «оставь надежду».       — А вы только на Посейдона работаете? Или и других богов обслуживаете? — осторожно поинтересовался я, чуть сбавив голос. Вопрос звучал почти как «а доставка у вас только по городу или в область тоже?»       К счастью, Амри воспринял всё буквально.       — Мы своего рода наёмники, — кивнул он.       — Не слуги и не рабы, — с притворной лаской в голосе добавил Брер, не отставая ни на шаг.       — Мы служим, а значит, отчасти и есть слуги, — парировал Амри, остановившись на полсекунды и одарив товарища взглядом, в котором явно читалось: «заткнись». После чего вновь зашагал вперёд. — Извините моего друга, Павел. Он вырос в глуши и временами бывает… чрезмерно аутентичным.       Брер фыркнул с таким выражением, будто хотел плюнуть, но передумал. Амри в ответ только усмехнулся, а я на всякий случай осмотрел «деревенщину» — и, по правде говоря, скорее поверил бы, что он вырос не на болотах, а в баре с тату-салоном. Весь он источал атмосферу «не подходи без пива и веской причины».       Зато никакого стеснения. Амри отвечал на мои вопросы чётко, без тени раздражения, словно это не я был смертным, вечно лезущим не в своё дело, а он — гуглом с чешуёй. Ни разу не заявил, мол, «не твоего ума дело», и тем более не намекал на великие тайны мироздания, что по иронии только подстёгивало подозрения: либо смертные, попадая сюда, не возвращаются вовсе, либо им стирают память. Об этом я решил промолчать. Знать заранее — значит волноваться дольше.       Но в памяти всплыл тот странный момент из речи Аида. Что-то о «низших», и тон Брера, когда речь шла о статусе, был… ну, ехидным. А это, как ни странно, подстегнуло очередной виток любопытства:       — Простите, если вопрос покажется вам оскорбительным, Амри… но почему боги называют вас низшими?       — Иерархия, — подал голос Брер на удивление спокойно. Самодовольство как ветром сдуло. — Как в семьях: старшие и младшие. Мы появились позже, значит — младшие. Со временем определение младшие перетекло в «низшие», то есть с земли. Мы такие же смертные, как и вы: рождаемся и умираем.       Амри кивнул, подтверждая слова Брера.       — Потомки главных, не желая обладать статусом низших богов, отвоевали свой титул, чтобы войти в ряды олимпийцев. Каждые десять лет проводятся дебютные игры, и любой, кто…       — …кто хочет, может потом этим статусом подтереться, — перебил его Брер. — Они такие же боги, как и мы. Просто им повезло: звёздный батя, связи, рекомендации от Геры, фотка на аватарке Olympikon+ и канал на MythoTok.       И я, черт подери, представил.       Вот он, современный бог-олимпиец: в золотом венке и с румянами на щеках, снимает челленджи под древнегреческий рэп, рассказывает про свои «божественные утренние рутины», рекламирует крем от какого-нибудь бренда в стиле «ГеяБьюти», а потом делает глубокий философский рилс про жизнь после смерти и ловит тройной репост от Гермеса с подписью: «настоящая мудрость от младшего боженьки!». А MythoTok по десять раз в день вылетают танцы сатиров и мокпаны сирен, пожирающих крабов, с комментами типа «ох, я бы в твои воды окунулся!».       — …Всё как обычно, — заключил Брер и махнул рукой куда-то в сторону.       Я глянул туда и даже замедлился. На поляне вальяжно прогуливался детина, а на плечах у него — три гарпии. Их пёстрые крылья трепетали от каждого его движения, а бугай под два с половиной метра, наверное, да и весом, сопутствующим всей той бугрящейся массе мышц, громко смеялся, поочерёдно слегка поднимая девушек на своих плечах, а следом опуская, точно хвастаясь перед ними недюжинной силищей.       — А идиот всё так же красуется отсутствием извилин, — раздражённо буркнул Брер, а потом перевёл взгляд на меня и показательно махнул в ту сторону. — А вот пример низшего создания в буквальном смысле. Вся мозговая активность ушла в мышцы.       — Брер! — Амри чудно щёлкнул зубами, и тот ответил ему чередой таких же щелчков.       Видно, это и было предупреждение не слишком увлекаться и не говорить лишнего.       Я вновь перевёл взгляд на гиганта, ощущая лёгкий интерес из-за такого исчерпывающего представления. Тот как раз направлялся в нашу сторону, беззаботно хохоча, пока девушки о чём-то щебетали, создавая мелодичный гул вокруг.       Одна дёргала его за волосы, вторая — за нос (размером с её ладонь), а третья то закрывала ему глаза, то открывала, словно играя в жмурки. Аналогия с огромным дубом, на коих ветвях сидели диковинные птицы, была здесь вполне уместной. И весьма забавной.       — Прошу тебя, молчи и не провоцируй Геракла, — гаркнул Амри, а с лица слетела вся вежливость, сделав его облик звериным и угрожающим.       Их перепалка меня никак не касалась, так что я с видом занятого собой философа уверенно шагнул вперёд и окончательно потерял из виду мускулистого гиганта.       Что ж, кем ещё мог тот быть? Гераклом, естественно. Если бы проводили конкурс на «самое буквальное воплощение мифологического имиджа», он бы унес корону одной рукой, а второй продолжал бы жонглировать гарпиями. Неудивительно, что у него сеть фитнес-клубов. Пожалуй, единственный раз, когда реальность не только не обманула ожиданий, но и чётко попала в детские фантазии, где он почему-то всегда выглядел как Кевин Сорбо. Бывает.       — Хватит тарахтеть как бабка старая, — буркнул Брер сзади.       Мы уже почти поравнялись с тем самым участком, откуда я когда-то столь драматично ретировался. Я краем глаза зацепился за сад, показавшийся мне прежде тихим убежищем, и чуть замедлился, чтобы поискать ту самую злополучную яблоню. Но дерево либо находилось дальше, либо какая-нибудь усердная дриада уже подлатала ущерб с магической педантичностью. Поблизости виднелась ива, раздавался тихий плеск воды, а чуть сбоку открылся арочный проход — вполне возможно, тот самый, откуда некогда появилась Гелла. Именно туда мы и направлялись.       Я уже собирался задать разумный вопрос вроде «а какие, собственно, у нас планы — казнь, пытки или просто беседа?», как вдруг…       — Стой!       Пронзительный приказ рассёк пространство. За ним последовал женский крик, чей-то испуганный оклик, топот ног и… хныканье. И прежде чем я успел повернуться, на меня будто обрушили плиту толщиной в пару слоёв преисподней: ни вдохнуть, ни пошевелиться, ни уж точно подняться. Казалось, все кости в теле одновременно хрустнули вместе с наплечниками.       Во рту — соль. Пыль. Кровь?       Острая разрастающаяся боль накрыла меня волной, как пламя, впиваясь в каждую клетку. Наверное, вот так себя чувствует муравей, раздавленный ботинком.       Понимание пришло странно отстранённо: ага, снова умираю. Уже в который раз. Записываем в дневничок: смерть номер… да какая, к чёрту, разница.       Плита, вдавившая меня в пол, вдруг ожила. Зашевелилась, охнула, и кто-то где-то — словно из соседнего мира — начал орать, ругаться, звать на помощь. Но всё это было как в тумане. Ресницы слиплись — то ли от крови, то ли от слёз, — лицо горело и пульсировало болью. Нос явно сломан. Зубы… их, похоже, можно с пола пособирать и составить новую экспозицию в стоматологическом музее.       Пелена вязкой паутиной оплетала мысли, тормозила их, погружала в сонливое состояние. Моё сознание неумолимо уплывало, как бы я ни пытался цепляться за ощущения.       Почему-то вспомнился педиатр. Да-да, тот самый, что когда-то с серьёзным лицом спросил: «По шкале от одного до десяти — насколько больно?», а я, пятилетний герой, ткнул пальцем куда-то вверх, за пределы шкалы. Он рассмеялся и сказал, что я очень храбрый. Хороший был мужик. Где он теперь?       Мысли путались.       Перед смертью, говорят, видишь всю свою жизнь… Но мне достался только он. Этот странный, почти забытый момент. Почему?       Сознание тонуло. Дыхание сбилось. Всё растворялось. Последний удар сердца гремел в голове, как гонг. А потом — тишина.       Ни голосов. Ни боли.       Ни меня.       Конец.       Похоже, праздник Аиду я всё-таки подпортил.