Тавро

      Смех.       И кто, простите, смеётся?       — Ты это всерьёз? — спросил кто-то между смешками.       — Всё ужасно, а тебе смешно? — поспешно возразили ему. — Я два месяца расчищал границу. Эти идиоты закидали друг друга жертвенными камнями, считая, что это оптимальный метод деления территории! — восклицание тут же превратилось в недовольное бурчание: — Ещё бы минное поле заложили, честное слово. Или водрузили столп. Или поставили табличку «Злая собака»…       — Пограничные камни — старый добрый способ, — лениво протянул первый. — Афина как-то использовала один такой в качестве метательного снаряда. Мастерски, кстати. В любом случае скажи спасибо, что они не стали сооружать нечто вроде стел Эхнатона. Впрочем, почему бы тебе не обратиться к Термину?       — Обращался. Термин, надо отдать должное, помог — без пафоса, по букве справедливости. Но увы… — Он вздохнул, словно перечитывал давно надоевшую трагедию. — Не прошло и дня, как священные столбы исчезли, а на их месте выросла стена: пёстрая, как павлиний хвост. Мол, римское божество нам не указ. Ни тебе логики, ни достоинства. Всего тысяча шагов земли — и ни одной причины для войны, кроме самой войны.       — Ты всё ещё ищешь логику в их действиях? — протянули мягко, едва заметно усмехнувшись. — Территория — лишь удобный предлог. Настоящая причина — жажда конфликта. Они не делят землю, они ищут повод пролить кровь. А уж повод… всегда найдётся.       — Самая изнурительная агония — не битва, а совещание с соседями. Они не устанут делить пепел, даже если мы все уже давно превратились в него, — простонал кто-то… и тут я понял: голос похож на мой.       Не то чтобы один в один, но словно кто-то играет моими связками, вкладывая в них чужие интонации. Хрипловатые. Раскатистые, будто буря в ущелье.       — Я буду рад принять тебя в моих владениях, — прошептали у самого уха: ласково так.       И я даже попытался открыть глаза, чтобы увидеть происходящее.       — Каков хитрец! — раздался смешок, и я буквально ощутил растянутые в улыбке губы.       — Ты ведь ожидал приглашения…       Хохот стал отдаляться. Он плыл прочь, как лодка от причала, пока не осталась лишь зыбкая рябь.       Тишина.       Пустота.       Темнота.       Но не пугающая, нет. Скорее, обволакивающая… успокаивающая — как подушка. Или… как плотная завеса перед чем-то важным.       Сны у меня, конечно, бывали странные — один раз приснилось, что я превратился в рулет с маком. Но такое? Чтобы только звуки? Никаких картинок. Просто голоса. И… прикосновения. Обманчиво тёплое и одновременно прохладное облако, точно я не спал, а лежал на берегу, и волны лизали кожу с той же настойчивостью, с какой кот Мидас требовал креветки.       Меня ведь сломали, да? В буквальном смысле. Последнее, что помню — всё хрустнуло. И вроде как я умер. Снова.       Но боли больше не было. Только странное, влажное тепло. Нечто — мягкое? липкое? перистое? — коснулось носа. Я задёргался.       Щекотно.       Даже под закрытыми веками заслезились глаза. А движение повторилось, и я попытался отмахнуться от мешающего сну пёрышка. Лицо исказилось в мимолётной борьбе с неведомым раздражителем, а тело инстинктивно сделало то, что делает в подобных случаях: чихнуло. Чихнуло так, будто я пытался вытряхнуть из лёгких собственную душу. Где-то треснула Вселенная, я уверен.       И вместе с этим взрывом — глаза распахнулись.       Яркий свет полоснул по ним, заставив зажмуриться и добавить к общей влажности слизистой ещё пару слезинок — выглядело это, подозреваю, весьма трогательно. По крайней мере, в моей сонной фантазии.       Да и свет был не таким ярким. Просто контраст резанул после темноты, и стоило несколько раз поспешно заморгать, как картинка стала складываться в нечто вменяемое: закатное небо вместо привычного потолка, каменные своды над головой, и… чья-то голова, склонившаяся надо мной. Волны чёрного моря, что я вроде как ощущал в бреду, оказались тепловатой водой: бирюзовой, светящейся, и, судя по всему, я находился в термах.       Жив. И даже — внезапно! — цел. То есть, без кишок наружу. На данном этапе — это уже повод для ликования. То, что я буквально лежал в воде, меня не беспокоило. Больше волновал тот факт, что голова и плечи покоились… на чьих-то коленях. Точнее, на чьих-то довольно знакомых коленях. Очень. Чёрные, как бездна, глаза изучали моё лицо, не мигая. Я не знал, что сказать — в ушах всё ещё звенело эхо того странного смеха… моего? не моего? — и от этого происходящее казалось сном.       Ну и не так я себе представлял нашу с Аидом встречу после побега. Где визги? Где угрозы? Где хлёсткое «Павел!» с ехидной интонацией?       — Я просто поражён, мальчик-катастрофа, — наконец нарушил молчание он.       Голос звучал мягко, насмешливо и даже опасно приятно. Улыбка скользнула по губам и затерялась в их изгибе.       — Три смерти за такой короткий срок — это талант, не иначе, — продолжил он. — А умереть вот так — особенно. Полагаю, мой дорогой племянник ещё долго будет смотреть под ноги перед каждым шагом, — уголки его губ скривились, но в глазах плясала тень удовольствия. — Я же, знаешь ли, теперь боюсь отпускать тебя дальше, чем на шаг. У тебя тяга впутываться в гибельные обстоятельства — даже по меркам моего царства.       «Племянник»?.. Что?..       — Хитрец… — хрипло вырвалось у меня.       Голосовые связки скрипели, как ржавые петли. Моё «что произошло?» вышло жалким мычанием, не более. Я на автомате коснулся губ, проверил зубы, пощупал лицо — всё вроде бы было на месте. Целый… Целый! Это уже победа.       Аид всё так же смотрел на меня, прищурившись, будто видел меня насквозь — от костей до мыслей. Я откашлялся, попытался приподняться, но его рука тут же мягко, но неотвратимо прижала меня к себе.       — Повтори, — произнёс он.       — Ты меня обманул, — выдохнул я. — Как… как я умер на этот раз?       Дурацкий вопрос.       — Не это, — мягко, почти по-домашнему, но с повелительной ноткой сказал он. — Повтори, как ты меня назвал.       Физически мне было не сказать чтобы плохо, просто ощущение, будто меня всю ночь били табуретом, а под утро ещё и катком проехались. Хотелось пить, съесть всё на свете и желательно запить это чем-нибудь от головной боли. Алкоголь, к слову, тоже рассматривался.       — Хитрец, — нехотя повторил я.       Аид склонился ближе, и теперь между нами осталось буквально несколько сантиметров. Он выдохнул резко и чуть глухо, срываясь на хрип. От этого странного, будто невольного звука внутри что-то дрогнуло, и я медленно положил ладонь поверх его, сжав чуть крепче, чем следовало бы.       — Что до твоей смерти… — отозвался он вдруг, — то на тебя упал Геракл. Весьма… своеобразный способ умереть, Павел.       Он усмехнулся, но когда попробовал отстраниться, я схватил его за затылок и не дал отодвинуться. Разглядывал черноту его глаз, в которой, если смотреть достаточно долго, можно было различить крошечные синие отблески. Искры. Глубины. Целые миры.       Видимо, во мне проснулся сраный поэт… блядь. Чего доброго — сейчас начну говорить верлибром и проситься обниматься с луной.       — Теперь ты у нас местная легенда, — добавил Аид. — Только о тебе и шепчутся.       Я даже не удивился тому, что неподъёмной плитой, размозжившей меня по полу, оказался именно Геракл. Наверное, тем днём, когда этой махине было суждено споткнуться, именно я должен был оказаться у него под боком…       Так это что — судьба? Проклятье? Или врождённое мастерство попадать в самые нелепые ситуации?       Но всё это можно оставить на потом. А сейчас — сейчас был он. Аид. И я. И я задал главный вопрос.       — Зачем ты мучишь меня? — сорвалось с губ раньше, чем я успел что-то обдумать.       Он ощутимо вздрогнул, и это прибавило мне храбрости. Взгляд скользнул по его груди: след от толчка — теперь бледно-зелёный, почти лимонный.       — Ты лгал мне, — продолжил я, теперь уже выговаривая медленно и чётко. — Всё это время. И Геллу заставил плясать под свою дудку. Сделал из меня цирковую обезьяну, гоняя туда-сюда по залу, как будто мне медаль вручат за выживание. Зачем? Тебе правда нравится так развлекаться с подчинёнными? Это твой стиль управления, да? Изматывать до предела, а потом отправлять к Вамматар на переработку? — последнее слово я прохрипел и кашлянул, прочищая горло.       Но уже не собирался отступать. Наверное, моя тирада была довольно-таки дерзкой, даже откровенно наглой, если учесть моё незавидное положение, но я всё равно не собирался любезничать с ним при встрече (да и не делал этого никогда почему-то), а теперь тем более — не убьёт же он меня снова?       — И да, — добавил я, чувствуя, как внутри кипит что-то слишком большое для моего смертного тела. — Я не стану ничьей заменой. Ни утешением, ни отражением, ни тенью. И точно не твоим громоотводом, чтобы ты мог на мне срывать злость, которая должна была достаться кому-то другому… твоему любовнику. Или бывшему. Или кому там повезло быть первым.       Я попытался подняться, но ладонь на груди снова пресекла мою чрезмерную активность. И только тогда меня осенило — визуально и, увы, осязательно, — что я, как оказалось, абсолютно обнажён: ни наплечников, ни джинсов, ни даже жалкой ленточки целомудрия. Я, конечно, не ханжа, но прогуляться голышом по территории богов — удовольствие сомнительное. Особенно если учесть мою карму.       Блядь.       — Опять всё забрызгал кровью? Или тебе просто нравится раздевать меня при каждом удобном случае? — насмешливо протянул я и уставился на Аида с явным укором.       — Ты всё сказал? — мягко поинтересовался он, не изменившись в лице.       — О-о-о, не провоцируй ради бога. У меня ещё ворох претензий лежит, ждёт своего звёздного часа, — отозвался я. А затем процедил сквозь зубы: — Чёрта ради. Их я хотя бы ещё не встречал, а если и встречал — ничего плохого они мне не сделали.       Аид вскинул брови, и медленно, как рассвет над кратером, его губы расплылись в широкой, неприлично довольной улыбке. Потом он и вовсе рассмеялся: искренне и беззаботно — как будто я только что зачитал анекдот про Гермеса и почтовых голубей.       — Всё это было шуткой? — не давая ему отсмеяться, резко спросил я. — Ты просто подшутил надо мной?       — Нет. Я издевался, — не медля ни секунды, ответил он.       И у меня свело скулы. Не от боли — от бешенства. Чёрт бы побрал эту его невозмутимость. Никакого раскаяния, никакой ухмылки злодея. Чисто факт: «Издевался я и плевать хотел, что ты раскрыл мою ложь».       Я почувствовал себя спущенным футбольным мячом: весь пар вышел, ярость — ушла, остались только смятение и недовольство, которое хотелось швырнуть ему в лицо, но оно, как назло, было мягким и пушистым, как тапочек, а экземпляр передо мной — невероятно толстокожим.       — Мне уже разжевали ваши местные традиции, так что сразу к сути: ты меня кому-то собираешься передарить? Бантик, коробочка, смазка в комплекте? — я хмыкнул и наконец отпустил его затылок, хотя он и не думал отодвигаться.       Я почему-то был уверен, что он скажет «нет». Интуиция это была или предчувствие, но я буквально слышал звенящее в воздухе «нет», поэтому опешил, когда иллюзии разбились о реальность.       — Собираюсь, — прозвучал приговор, и Аид продолжил как ни в чём не бывало: — Эти термы, Павел, особенные.       Он обвёл взглядом помещение, и мне даже показалось, что он немного любуется видом. Я же — нет: мне сейчас было не до архитектурных изысков.       — Полагаю, твоё самочувствие выше среднего. Благодарить следует эти воды: термы Асклепия — его дар мне. Лечебные комплексы раскиданы по всему Олимпу, но эти уникальны: их целительная сила несравнима с возникшими после копиями.       — А, ну тогда ладно. Главное, что меня лечат не во франшизе, — буркнул я, скривившись. — И каков он, ваш Олимп?       — Такой же, как Москва, Берлин или Рим.       — Только с меньшим количеством пробок и большим количеством богов, — хмыкнул я. — И мне туда, естественно, нельзя.       — Почему же? Можно. Но только с сопровождающим. Захотел бы — мог бы попросить Геллу.       — Гелла сказала, что мне даже на веранду выходить противопоказано, — буркнул я.       И не то чтобы я жаловался — просто уточнял. Хочу знать правила перед тем, как их нарушать.       — Гелла, скорее всего, имела в виду, что тебе нельзя одному. Как и в город.       — То есть мне нужно уточнять всё до последней запятой?       — Было бы разумно, — без тени иронии ответил он, а я скривился.       Отлично, теперь мне ещё и юрист нужен для чтения мелкого шрифта.       — Значит, теоретически — я могу выйти? — словно не веря в это, проговорил я.       — Увы, не после сегодняшнего инцидента, мальчик-катастрофа, — покачал он головой с выражением философской обречённости. — Вдруг ты споткнёшься и влетишь в витрину магазина; или, скажем, врежешься в столб, решив, что это портал домой; или, не дай Геката, застрянешь ногой в яме, и тебя собьёт машина? — перечислял он с таким озадаченным видом, что я, вопреки испытываемой злости, булькнул в смешке.       Но это не продлилось долго.       — То есть билет на свободу я, получается, просрал?       — Посмотрим, что можно сделать. Полное защитное снаряжение: доспех?       Аид провёл пальцами по моей груди, скользнул к ключицам, затем к горлу и подбородку, и тело моё — подлое, не имеющее совести — тотчас покрылось мурашками.       Я поёжился.       — Да ты умеешь шутить, — прохрипел я. — Вот только твои шутки с запахом формалина.       Он усмехнулся, а я тут же нахмурился, вспомнив главное:       — Кому ты меня собираешься передарить? Если уж решено, то пусть это хотя бы будут знакомые. Амри, Брер, — я пожал плечами. — Вроде нормальные парни.       — Не хочешь признаться, что тебе дала Гелла? — Аид игнорировал вопрос с филигранной точностью, но при этом так многозначительно приподнял бровь, что захотелось врезать.       Я медленно перевёл взгляд вниз, на полустояк, с которым я всё это время предпочитал не вступать в зрительный контакт и который продолжал меня донимать даже после внезапной смерти тире последующего воскрешения. Что за ядрёную смесь я тогда выпил?       — Гелла тут ни при чём, — буркнул я. — Желание — оно как настроение: приходит и уходит. Особенно если тебя только что размазал по полу Геракл.       Ответа не последовало, зато его рука ушла под воду. А вместе с ней и мои остатки самообладания. Я видел, что он делает, а главное — ощущал давление чужих пальцев на плоти.       — Нет. Не начинай. Давай лучше поговорим, — взмолился я с безнадёжностью человека, которому уже стучат в двери черти, но он всё ещё делает вид, что дома никого нет.       — Ты вроде уже всё сказал, — неумолимо парировал Аид, склоняясь чуть ближе и скользнув рукой дальше.       — А ты — ничего!       — А мне и нечего, Павел.       — Разумеется, НЕЧЕГО, ведь я не этот твой любовник, чтобы распинаться передо мной, — зло бросил я и следом шумно выдохнул, когда он коснулся мошонки, слегка потерев её.       — Это что, ревность? — притворно удивился он.       Убить бы. Но злость снова предательски скатилась в жгучее желание. Словно все негативные эмоции подле него подогревали грёбаную похоть.       — Иди к чёрту, Аид, — процедил я сквозь зубы, пытаясь удержать остатки достоинства и свою задницу от откровенного «подай-прими».       Каждое его движение было тщательно выверено и настроено на то, чтобы я забыл, кто я, где я и почему у меня вообще были какие-то моральные ориентиры.       — Может, ты, ну не знаю, ОБЪЯСНИШЬ, что там было в саду? Синяк-то твой всё ещё красуется, как последствие неудачного спарринга с кувалдой. Или, ой, прости, времени же у нас, конечно, нет! Дырка-то моя уже сжалась, и нужно снова подготовить её к принятию гостей! — съехидничал я, срываясь на сип и стараясь дышать ровно, как на йоге. — Опять заведёшь — и сбежишь?       — Вот именно, что это там было? — внезапно присвоил он себе мой же вопрос. — Тебя предупреждали, что с демонами лучше дел не иметь, особенно когда речь идёт о Принцах. Любой другой бы послушался, но не ты, конечно. Ты же увидел Асмодея и решил, что играть с огнём — отличный план на вечер, — вкрадчиво заключил он, и, к моему удивлению, в голосе явно проскользнули нотки осуждения.       — Это что, ревность? — выдохнул я, всё-таки дёрнув бёдрами.       Сил не было противостоять этому: ни моральных, ни физических. Остались одни рефлексы.       — Иди ко мне, Павел, — проговорил он, тянущим и хриплым голосом, а затем накрыл мои губы своими.       Вот и всё. Точка невозврата пройдена. Мой первый поцелуй… не в жизни, конечно. Но наш первый. Или не первый? Какая, к чёрту, разница! В этом поцелуе было всё: и голод, и ярость, и желание прибить, и невозможность отпустить. Я чувствовал себя кубком на пиру богов — пустым, но неотвратимо вожделенным.       Он целовал, как будто именно этот поцелуй должен был воскресить его самого. Словно внутри у него полыхал пожар, и единственный способ его затушить — это впиться в меня. Я задыхался. Он дышал вместо меня.       Где-то в тумане сознания прошёл мимо здравый смысл — помахал ручкой и свалил, оставив записку: «Надо бы остановиться». И тут же был засмеян. Остановить Аида? Гениально. Как? Толкнуть в грудь снова, а самому заныкаться под стол, как в прошлый раз?       Но я, конечно, выбрал нечто совершенно противоположное здравому смыслу: медленно подтянулся, приподнялся на локтях и с вдохновением на грани клинического мазохизма углубил поцелуй. Растворился в нём, как последний кусок сахара в кипятке. И внезапно оказался у него на коленях. Чудная поза, которая, к удивлению, меня ничуть не смутила: после того, как я демонстрировал позы мёртвой чайки и раненого воина на злополучном столе, это уже был шаг назад по шкале интимности.       Я оторвался лишь для глотка воздуха и выдохнул в губы Аида:       — Если я укушу тебя за губу, ведь не останусь без зубов?..       — А ты попробуй, — с ленцой обронил он, а потом как ни в чём не бывало опустил руки и сжал мои ягодицы.       Нервная система прислала уведомление: «Положение нестабильное. Вероятность потери контроля — 97%».       — Боюсь, второй раз за сегодня такой потери я не переживу…       Договорить не дали — он снова накрыл мои губы, прихватив нижнюю губу зубами. Тихий стон завибрировал в гортани, и я запустил ладонь во влажные чёрные волосы, оттягивая его голову назад. Аид и сам отклонился, опираясь на колонну, множество которых располагалось по бортикам купальни. А я зачем-то всё-таки укусил его: не сильно, но с энтузиазмом. И уставился, как маньяк, наблюдающий за реакцией жертвы.       — Если ты только что начал планировать моё убийство — боюсь, разочаруешься, — усмехнулся Аид и слизал с губы проступившую каплю крови.       — И как вообще это у вас работает? Какие части тела у вас… гм, мягкие? — я уже на автомате ощупывал грудь, потом плечи, а потом… наткнулся на объект, который явно не проходил по категории «мягкий». — Ну вот, загадка раскрыта.       Пока его чёрная одежда плавала в воде, словно живая чернильная жижа, я успел подумать, что, возможно, именно так и выглядят одержимость и падение в бездну, если придать им текстуру.       — Думаешь, я могу тебе доверять? — снисходительно протянул он.       И слегка притухший гнев вновь вспыхнул требованием насадить чужое самодовольство на пику. Как минимум.       — Если я откушу тебе… губы, ты умрёшь от кровопотери?       Аид хмыкнул, подняв глаза к небу:       — Это единственное, что тебе пришло в голову?       — Вообще-то хотел сказать «член», — проворчал я, не в силах избавиться от сладковато-металлического привкуса крови.       — В таком случае ты ужасающе опасен, — заметил Аид с едва заметной улыбкой на лице.       Я почувствовал, как напряжение внутри расползается чем-то горячим и липким. Хотелось ещё. Всё, что происходило, шло вразрез с логикой, но плевать — всё это уже давно не про логику. В следующую секунду я, поддавшись на зов этой… чёртовщины, сам потянулся и снова поцеловал его. Потому что больше не мог — не целовать.       В голове мои тараканы устроили карнавал: «Ну, сейчас он тебя точно оттолкнёт! И ты наконец сможешь его мысленно расчленить!» Но Аид, как назло, не только не оттолкнул — он ответил с тем самым поглощающим жаром, от которого пульс подскочил, а тело точно прилипло к нему. Ладони вновь проделали путь от лопаток к ягодицам, чтобы подтянуть меня ближе крепко и собственнически.       — Кому ты отдашь меня? — прошептал я.       Оттягивать с этим вопросом смысла не было. Всё равно рано или поздно он выстрелит. Так уж лучше сразу и без сюрпризов, чем потом ошарашенно хлопать глазами в стиле «мам, я снова облажался».       Хотя… кого я обманываю?       Я уже был предельно растерян. Наверное, я в принципе родился растерянным, просто раньше это не так бросалось в глаза.       — Кому? — повторил я, вскинув взгляд… и застыл, когда на талии ощутил вроде как… ещё одну пару рук.       — Мне, — прошептали у самого уха, и по коже прошёлся разряд.       — Какого?.. — выдохнул я, резко обернувшись…       И встретился с ещё одним Аидом: теми же чёрными глазами, тем же мрачным ореолом величия, тем же взглядом, в котором мерцали молнии и «чёрт с ним, подожгу мир, если захочу».       — Аид?..       — М? — откликнулись сразу оба, и в следующую секунду меня синхронно поцеловали: один в шею, другой — в плечо.       — Как это… — слова застряли в горле.       Я замер.       Что. Это. За. Хрень?       Скорее всего, я умер. Снова. Либо не вылез из комы. Либо меня окончательно скосило, и теперь я живу в персональной эротической версии «Тёмного дитя». Потому что если и один Аид был перебором… то два?..       На одного меня?!       СТОП.       — Подожди, Аид... — прошептал я, поднимая руки в попытке остановить ласковые, но целеустремлённые ладони, скользящие по телу. — Да стой же ты!..       Но они, как водится, игнорировали. Один — уверенно касался губами ключицы, второй — исследовал спину, и кто-то, а может, оба только что нагло коснулись члена.       Я вцепился пальцами в чью-то руку, пытаясь хоть кого-нибудь остановить:       — Ты… — прозвучало сначала как угроза, но неожиданно сдулось до сдавленного стона, — планировал это изначально?       — Может... — прошептал один, и уголки его губ дрогнули в ленивой улыбке.       — ...быть, — закончил второй, сминая мои бёдра в ладонях, будто тесто.       Всё. Хватит. Где блядская кнопка «выйти из симуляции»?!