Тавро

      Моя жизнь никогда особо не блистала оригинальностью. Не могу похвастаться, что в детстве нашёл портал в другое измерение, в старших классах изобрёл вечный двигатель, а на втором курсе отшил Сатану в костюме рекрутера. Я был обычным. Настолько обычным, что если бы меня внесли в словарь, то рядом с определением стояло бы: «см. также: посредственность».       Я окончил Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения, профиль — кинодраматургия. Потому что с детства грезил тем, чтобы дарить людям иллюзии, эмоции, истории, после которых кто-то плачет, кто-то смеётся, а кто-то выходит из зала и вдруг впервые за долгое время задумывается, что не так с его жизнью. Или со шнурками. Или с мамой.       Фантазировал, как мой сценарий покупают за баснословные деньги, а я такой стою на премьере в чёрной рубашке, слегка скучаю, но очень доволен собой. Разумеется, как и любой выпускник, думал, что меня с руками оторвут сразу после диплома.       Ответов на резюме не было ни в первый месяц, ни во второй. Университетская вера в свою гениальность скукожилась до размера салфетки, на которой пишешь, сидя в кафе: «Может, ну его на фиг?..»       В итоге я устроился стажёром в сценарный отдел одной продакшен-компании. Не очень круто звучит: как человек, который варит кофе, часто использует принтер и в идеале молчит. Но оказалось — не совсем. Моя задача была сортировать сценарии, приходящие в студию. Сотни. От таких же студентов, от безумцев, от, прости господи, графоманов. И даже от парочки талантищ.       И вот тут впервые по-настоящему припечатало осознанием: «Я тоже так писал. А иногда — даже хуже».       Сначала было больно. Потом — стыдно. Потом — поучительно. Виктор Юрьевич, главный сценарист, как-то сказал:       — У тебя есть потенциал. Но кругозор хромает, герои наивные, повороты — как будто ты бросал кубик.       Я, естественно, занервничал.       — Могу я поинтересоваться, в чём причина?       Он насмешливо крякнул, а я, испугавшись, что диалог закончится на этом, поспешил вбросить:       — Это потому что я недавно выпустился? Мне не хватает опыта?       — Причин много. Через год-два сам поймёшь. Пока твои персонажи ведут себя так, будто их с утра уронили, сюжет скачет, как коза в брачном угаре, а финалы — вообще из другой пьесы. У тебя будто в одной комнате собрались люди, которые в целом не должны были там встретиться. Не знают, что делают, как делают и зачем вообще родились, — он почесал подбородок, а я мысленно начал молиться за упокой своей самооценки. — А уж твои метания между мистикой и фэнтези… У нас в стране с этим негусто, сам знаешь. Но, — тут он сузил глаза и ткнул в меня пальцем, — у тебя есть критическое мышление. А это — почти суперспособность. Учишься быстро, видишь слабые места, и, главное — не орёшь в ответ. Останешься — глянешь на всё со стороны. Это спасёт тебе карьеру. Возможно — и психику.       И, чёрт возьми, он оказался прав.       После тысячи чужих сюжетов и сотен бессмысленных страданий я посмотрел на свои первые работы и хотел сжечь их ритуально. Потому что это был чистейший винегрет из идеализма, моральных сказок и таких поворотов, которые не простила бы даже телемыльница 2000 года. Я верил в героев, которые ошибаются, но искренне верят в добро. Даже злодеи у меня раскаивались и становились лучше. Спойлер: такое не прокатывает. Особенно когда требуется, «чтоб зритель плакал, но не думал».       Первое время я злился. Потом — завидовал. А потом начал учиться. Машина сортировки с периодическими сбоями. По крайней мере, именно так меня называли Юлия, Степан, Валера и прочие обитатели сценарного отдела. Они не упускали случая вставить шпильку, выдать оплеуху словом или напомнить, что я на самой низшей ступени пищевой цепи. И не забывал про это, конечно, и Виктор Юрьевич — тот тоже прикладывался.       Но за три года я стал работать так, что спать научился с автоответчиком: «Да, понял. Уже исправил. Нет, не завтра. Сейчас. Вчера. Позавчера. По ощущениям — родился уже, исправляя, Виктор Юрьевич!» И как ни странно, именно эта боль и закалила. Я стал видеть, где у истории позвоночник, а где просто скомканный салфеточный загиб. Где герой, а где функцией попахивает. Где есть суть, а где — «красиво звучит».       Так незаметно из пацана с горящими глазами и папкой наивных сценариев подмышкой я превратился в сценарного редактора. Того самого, кто теперь читает входящие, расставляет акценты, выкидывает лишнее и вежливо объясняет, почему «герой, воскресший с тремя змеями в штанах» — это не очень уместно в мелодраме о школьной любви.       В общем, катались на моём горбу все кому не лень. Просто теперь это происходило в кабинете, а не в коридоре между принтером и кулером.       Конечно, это не прошло бесследно. Моё общее состояние всё чаще балансировало на грани «десятая чашка кофе» и «желание бросить всё к чёрту», а личная жизнь… что ж, её можно было бы сдать в музей как вымерший экспонат.       Отношения с друзьями превращались в переписку и встречи раз в месяц максимум, а с родителями — в звонки, где я отчеканивал, что жив-здоров и в кои-то веки ем не одни дошики да гамбургеры с пиццей, и обедоужины в выходные.       Могло ли это стать причиной того, что моя личная жизнь не складывалась все эти семь лет? Вполне. Хотя я всё списывал на карму. Или звёзды. Или на то, что просто не время.       Баланс — хорошая штука. Но моя стрелка компаса, судя по всему, всегда указывала в сторону «работа». Бегал с семи утра до десяти вечера (а иногда и позже), и в какой-то момент начал ощущать себя не человеком, а функцией: монтирует эмоции, вырезает сопли, корректирует мотивацию персонажа. Когда на мою голову обрушилось повышение до старшего редактора, я… растерялся. Казалось бы, вот она — победа. Заслуженное признание. Финальный уровень. А я — стою с пустыми руками и не понимаю, что делать с дополнительным временем и увеличившейся в три раза зарплатой.       — Копи на будущее. Никогда не знаешь, когда придётся разбить копилку, — сказал отец философски.       — А может, тебе вернуться в хоккей? — предложила мама. — Ну, просто как увлечение. Без фанатизма.       В спорт я, конечно, не вернулся. Желания не нашлось. Да и ноги не туда несли. А вот копить получилось на удивление легко: когда тебе ничего не надо, деньги некуда девать. На доставку еды, одежду и пару подписок на стриминговые сервисы — это не траты, это минимальное поддержание жизнедеятельности.       Так что будни изменились, а выходные остались прежними: пустыми, тихими, с вечным ощущением, что я стою на линии старта, жду сигнала… и никак не дождусь. Как будто жизнь подмигивает: «ещё немного, вот-вот…» — а потом опять тишина.       На моё прежнее место, к слову, быстро посадили другого. Ему доставалось от разъярённых гениев даже больше, чем мне в своё время. Или, может, я просто адаптировался, а он — нет. Парень сбежал через год, почти в слезах.       И тут появилась она — Алиса.       Миниатюрная, улыбчивая, с глазами цвета капучино. И роман у нас закрутился… стремительно. Настолько стремительно, что, оглядываясь назад, я даже не уверен, что он был. Может, это был сон. Или шутка. Курортный роман, только вместо моря — офис, а вместо песка — рассыпающаяся по столу стопка сценариев. Закончилось всё ещё быстрее. Словами:       — Ты такой… старомодный, Павел.       И хлопком двери.       Было ли наше расставание обусловлено моим предложением съехаться, я так и не понял. Впрочем, Алиса не задержалась в офисе, и я флегматично наблюдал, как она удаляется в коридор с фикусом и рамкой с кошками в руках. Видимо, я стал для неё как тот же фикус: милым, но непригодным для настоящего контакта.       Через полторы недели на её место пришла Натали Шварц. С ударением на последнюю гласную и ни капли иронии. Об этом она сообщила уже на собеседовании. Натали была из тех, кто сразу выстраивает личные границы, ставит чашку строго в один и тот же угол стола и пишет замечания карандашом, чтобы в случае чего «можно было стереть и всё обсудить, Павел». Не то чтобы я жаждал продолжения романтической линии. После Алисы я, скорее, жаждал перерыва. Или полного обнуления. Желательно с переездом на необитаемый остров.       Но, как мы знаем, вселенная умеет шутить. Особенно над теми, кто её всерьёз не воспринимает.       — Стерва, — шептались все за её спиной. — Ещё ничего путного не сделала, а уже с псевдонимом. Натали Шварц, блядь. Цирк!       Но саму «стерву» почему-то никто не трогал. И не потому что боялись — скорее потому, что придраться было особо не к чему. Пунктуальная до абсурда, работящая, как муравей, и с такой целеустремлённостью, что казалось, если бы завтра в офисе появилось объявление «Прыгаем с крыши ради карьерного роста», она бы уже паковала рюкзак. При этом — вполне себе вежливая, ухоженная, эффектная, амбициозная и в карман за словом не лезет. Даже… чем-то похожа на меня.       И вот тут мне стало тревожно. Потому что если она — стерва, то я, выходит, тоже?       — Ты просто спокойный, — смеялась Натали. — Но мне нравится… Мой стервозный Паша. В этом есть шарм.       Роман у нас получился крепче предыдущего — полгода. Почти победа. Но закончился, как водится, классически. То есть ледяной фразой, от которой у любого психотерапевта задёргалось бы веко:       — Ты душишь меня своей любовью.       Это она сказала, когда я предложил отметить новогодние праздники у родителей. Просто и по-семейному — без фанфар. А я стоял и моргал, как в мультике про пучеглазую сову. Моргнул, промолчал; отписался маме, что не приеду, потому что работа, потому что дела. Потому что жизнь — вот такая кривая лошадь, которая не всегда доставляет тебя из пункта А в пункт Б.       На следующий день Натали подошла ко мне в офисе и вручила письмо — заявление об уходе… Из моей жизни, то есть. После этого она снова стала ледяной королевой, игнорируя всех и вся, но успела-таки к концу года добраться до карьерной вершины — и быстрее меня. Её повысили и перевели в другой офис. Я не удивился и даже не обиделся. Я просто порадовался за неё и… пошёл дальше. С лёгкой недоумевающей ухмылкой на лице и ощущением, что, может быть, и правда душу. Не специально. Просто не умею по-другому и не знаю, любовью ли.       На её место пришёл Владимир. Толковый парень, душа компании, ходячий анекдот. Его невозможно было не любить — даже когда он косячил, всем почему-то было смешно. Владимир — это как если бы котёнок умудрился свалить ёлку, но при этом так мило мяукнул, что ты ещё и извинился, что посмел посмотреть на него с укором.       А я… я каким-то чудом сблизился с Юлией. Да-да, с той самой Юлией, которая в начале моей карьеры отчитывала меня так, будто я подвёл съёмки «Игры престолов». На корпоративе, под шум алкоголя, она призналась:       — Ты мне всегда безумно нравился.       Безумно. Прямо с горящими глазами и надрывом в голосе.       «Ну окей», — подумал я. — «Бывает». Но уже через неделю — вердикт:       — Ты такой… скучный, Паш. Давай просто забудем?       Скучный? Скучный?!       Что она хотела — чтобы я с утра переодевался в фокусника и жарил лягушек? Или чтобы, проснувшись, начал играть на балалайке, лежа в шапке с ушами и роняя слёзы над «Детством» Горького? Ну простите, не вписался в её сценарий.       Вот такой я: скучный, сдержанный, без «изюминки». Хотя, может, изюминка была, просто они все искали ананас.       Сестра долго смеялась, а я в очередной раз задумался: может, я правда ничего не понимаю в женщинах? Или, хуже того, они ничего не понимают во мне — и это уже хроническое. Я тогда пообещал себе больше не ввязываться в отношения. Ну, хотя бы на время. Хотя бы месяц. Ну ладно, два. Но не прошло и тридцати календарных дней, как друг познакомил меня с Ольгой, при этом с абсолютно серьёзным лицом выдав:       — Офисные романы — зло.       И, надо признать, старт у нас был отличный. Оля — умная, симпатичная, с чувством юмора и взглядами на жизнь, которые мне казались адекватными. До определённого момента. А потом начались… аттракционы.       Экстрим в отношениях, экстрим в постели, экстрим на работе. Эмоциональные американские горки без тормозов. То она роняет тарелку в порыве гнева, то исчезает на всю ночь, то с кем-то флиртует, пока я стою рядом с бокалом вина и подрагивающим веком. А потом — скандал, обвинения, крики про контроль. И в какой-то момент очередной хлопок входной двери уже не вызвал ни дрожи в руке, ни желания кинуться вдогонку. Позже я узнал, что она этого и ждала: расставание было очередной горкой. Вот только та сломалась.       После этого я стал больше ездить со съёмочной группой и как-то в дороге познакомился с Анфисой. Это были, пожалуй, мои самые мирные и… странные отношения. Почти как «гостевой брак»: она у себя, я у себя, переписки длиннее романов Достоевского, редкие встречи и практически ноль конфликтов. Потому что, чтобы поссориться, надо хотя бы встретиться.       Закончились они банально: в её жизни появился другой. А в моей — Лера.       И вот тут меня накрыло по-настоящему. Я снова поверил, что вот оно. Вот оно, настоящее, не как раньше, а с перспективой, глубиной, искренностью. По крайней мере, мне так казалось. Даже сестра отметила, что я выгляжу в этих отношениях как-то… отчаянно.       — Больше отчаянным, чем влюблённым, — заметила она.       Я тогда отмахнулся.       Осенью я уже знакомился с родителями Леры, а Новый год планировал праздновать у моих. Всё шло к чему-то настоящему. Опять же, я в это верил. И, похоже, я один, потому что тридцатого декабря я пришёл домой и застал Леру на кухне, а её чемоданы — в коридоре. Разговор вышел сумбурным, как обычно бывает при «неожиданном» расставании. И, как это у меня водится, закончилось всё фразой, достойной быть высеченной на моём личном мемориале неудач:       — Ты странный, Павел.       И ушла. Как будто и не было её никогда. Ни разговоров до утра, ни кино под пледом, ни планов на весну.       Сейчас вся жизнь промелькнула перед глазами. Забавно, что даже во время физической смерти такого не было — а тут вот оно. Видимо, Лера была права: я действительно странный.       Иначе как объяснить тот факт, что я сижу на коленях у Аида, сзади ко мне прижимается другой он, а внутри всё одновременно кипит, звенит, протестует… и хочет продолжения?       Никто не объяснит. Даже я.       — Подожди… — вновь попросил я, голос дрогнул, но Аид проигнорировал мольбу и провёл языком от выемки меж ключиц до линии подбородка, пока двойник тянул за волосы, заставляя запрокинуть голову.       «Давай поговорим», — мысленно простонал я, в тщетной попытке договориться с тем, кто скорее сыграет симфонию на моих нервах, чем позволит вставить хоть одну ноту от себя.       Где-то в глубине сознания вспыхнул глас разума — родом из прошлого, который называл меня идиотом. Я пытался ухватиться за него, как за якорь, но тот лишь махнул рукой и ушёл, как всегда.       Всё, блядь, без толку.       — Ты хочешь спросить… — прошептал один из них, почти мурлыча.       — …что я собираюсь сделать, — подхватил второй и вновь погрузил язык в мой рот, не позволяя ответить.       — Неужели ты ещё не понял? — добавил первый.       Понял? Да. Уже давно. Может, даже ещё тогда, в комнате, когда неуверенно лгал, не осознавая, насколько плохо у меня получается. Я не хотел, чтобы кто-то «воспользовался» мной — я хотел, чтобы это был именно он. И теперь желания спутались в узел. Страсть в мыслях вела танец с ужасом, и параллельный страх не перед болью — перед тем, что мне это понравится.       С кем-то другим всё, возможно, свелось бы к механике: скучный биологический квест без бонусов и побочных эффектов. Ни тебе вспышек, ни подрыва эмоциональных пластов — просто галочка «акт выполнен». Но с Аидом… или, чёрт возьми, с двумя Аидами сразу — всё было иначе. Это не просто «встряска», это эмоциональное землетрясение по шкале Рихтера. И дело даже не в физике. Физика — это как раз то, с чем я, как выяснилось, справляюсь. А вот что будет с моей психикой после этого — об этом думать хотелось меньше всего.       Мысли тут же растворились в вихре чувств. Руки… одна — жёсткая, властная, точно с намерением переписать мои границы, другая — ласковая… обволакивающая. Я терял ощущение собственного тела, как будто его обволакивал туман из жара, стыда и какого-то первобытного желания. Не знаю, какая из них, обхватила член, зажимая у основания и медленно ведя вверх, а затем — вниз, отчего мурашки под кожей устроили марш-бросок. Дрожь охватила тело, и я начал задыхаться. Аид номер два, видимо, понял, что воздуха, поступающего через нос, стало внезапно не хватать — он разорвал поцелуй, напоследок мазнув по мне нечитаемым взглядом, и вновь исчез за спиной. Я только собрался перевести дух, но куда там: Аид, словно знал, что мне нужна пауза и не позволил этому случиться. Он впился в губы. Язык его не двигался — он чертил какие-то сложные орнаменты у меня во рту, пока я не начал таять, как пломбир в аду. Или плыть, как потерянная шлюпка посреди океана во время шторма, цепляясь за него. А потом… потом чьи-то наглые ладони — вторая пара, само собой — легли на мои ягодицы, бесстыдно их сминая.       — Хотел… — хрипло пробормотал я, сам не веря, что говорю всю эту чушь вслух, — спросить, нет ли у тебя близнеца… но, видимо, поздновато, да?       И дёрнулся, когда палец проник внутрь.       — Ты пренебрёг всеми моими рекомендациями? — голос Аида прозвучал вдруг строго и с упрёком.       В ответ я напрягся ещё сильнее, с вызовом скривив губы — мол, держусь, не дождётесь. Но стоило пальцу задеть ту самую точку внутри, как тело предательски задрожало. Я уткнулся носом в его плечо и услышал довольный смешок — сразу в двойном экземпляре.       Прекрасно, просто прекрасно.       — Не трудись, — прошипел я, втягивая носом пряный, колючий аромат. Казалось, даже его парфюм кусался и жалил. — Всё равно… мне будет неприятно и больно. Как и на столе, — соврал с упрямством осла, но зубы сцепил крепче, потому что двойник прошёлся по простате уже двумя пальцами, массируя её.       Чёртовы умельцы.       Член, зажатый между нами, отреагировал быстрее головы — запульсировал, сигнализируя о желаниях, которые я не заказывал.       — Вставляй уже, — буркнул я мрачно и с обречённой готовностью, — и не церемонься.       — Смеешь мне приказывать… — безразлично произнёс Аид.       —…Наглый мальчишка? — мягко вплёл вопросительную интонацию в это равнодушие другой он.       — Ещё не поздно позвать слуг Диониса или Посейдона. Подарить им сомнительную честь — отнять мою девственность, — выдохнул я с надрывом, процитировав его же слова.       Драмы, как всегда, выше крыши.       Пальцами коснулся украшения на его шее: какого-то ребристого металлического символа. Нащупал застёжку, и она поддалась с пугающей лёгкостью. Ткань зашуршала, соскальзывая с плеч, наполовину падая на камень, наполовину исчезая в воде.       — До или после того, как ты меня разденешь? — с ленцой выдохнул один из них.       Не разобрал, кто именно, но ответил молчанием. Меня интересовало другое: кожа под ладонью была как белый гранит — плотная и прохладная. Но внезапно стала теплеть, как будто от моего прикосновения. Я сжал плечо, с удивлением почувствовав, как легко поддаётся плоть. И, не удержавшись, наклонился — коснулся губами и прикусил. Не сильно, но на грани. Внутри мелькнула паническая мысль, что сейчас треснет челюсть или зубы снова покрошатся, но ни того ни другого не случилось. В ответ ладонь легла мне на затылок. Не чтобы оттолкнуть — напротив: погладила… поощрила.       Я был настолько ошарашен внезапной метаморфозой, что мой мозг, очевидно, перезапустился и только к моменту, когда окружающее пространство уже радикально сменилось. Вместо бортика — центр купальни, вместо твёрдой плитки — уютная кушетка, ножки которой утопали в воде, но при этом та оставалась абсолютно сухой.       Я хлопал глазами, как перепуганный совёнок, пока Аид плавно откинулся назад, утягивая меня с собой — будто приглашал к диалогу, который на поверку оказался не разговором, а… гм, телесной конференцией на двоих. Точнее — на троих.       — Аид… — с лёгкой паникой выдохнул я, инстинктивно оборачиваясь.       И вовремя: за моей спиной разворачивалось зрелище, достойное как минимум премии за «Самое грациозное расстёгивание брюк под напряжённую музыку». Пальцы неспешно скользили по чёрной коже, расстёгивая всё поэтапно и без спешки, будто Аид хотел, чтобы я запомнил этот процесс в мельчайших деталях и до конца дней своих… Которых, к слову, могло быть не так уж много, если учесть предстоящие события.       Стоило мне осознать, что всё это реально происходит, как Аид резко прижал меня к себе: крепко и с посылом «сиди, не рыпайся, пассажир маршрутки, у нас без остановок».       Как я вообще мог бы сбежать, простите? Я находился ровно между… скажем, двумя крайне мотивированными представителями одного лица. И любой рывок в сторону был бы похож на попытку слизняка выбраться из вакуумной упаковки.       — Ты сам просил вставить, — напомнил Аид.       — И не церемониться, — поддержал его голос за спиной.       Я открыл рот, чтобы вставить хотя бы робкое «но», и не успел: за спиной что-то щёлкнуло и с подозрительным плюхом шлёпнулось в воду. Скосив взгляд, я заметил под искажающим картинку движением воды флакон.       Смазка, блядь.       — Нельзя же вот так сразу!.. — возразил я, забарахтавшись, как сом в сетке.       — Почему же? — с невинным лицом поинтересовался Аид.       Его ладони неспешно скользнули вверх по спине, очерчивая каждый позвонок, как если бы он действительно собирался пересчитать их вслух — «один, два, три — ага, все на месте». Мурашки пошли табуном, и я поймал себя на мысли, что сейчас он не просто меня трогает — он, мать его, демонстрирует, что я в его власти. Целиком и полностью.       — Я не готов… — прошептал я, и это прозвучало так жалобно, что самому стало неловко.       — Тебе следовало слушать, — донёсся глухой голос из-за спины.       — Да я слушал! — фыркнул я, чуть не подавившись несправедливостью упрёка. — И даже спал с этой штуковиной в заднице, между прочим!       Пытался, по крайней мере.       — Так почему же её нет в тебе сейчас?       — А потому что никто не сказал, что её нужно нести как вступительный взнос! Надо было, мать вашу, чек-лист приложить, — огрызнулся я, сверкая глазами.       — М, — только и отозвался он.       И вот за это «м» мне реально захотелось его укусить. Прямо за самодовольную улыбку, или за язык… или за задницу — пока не определился.       Как будто реально перед глазами встала картинка: Аид, раскинувшийся на животе, чертовски собранный даже в безмятежности, с вызывающе безупречной спиной и… задницей. Вот она — идеальная мишень для моих внезапно проснувшихся инстинктов. Я будто ощутил под пальцами его кожу, как поддаётся упругость мышц, как тепло собирается в ладонях… И вот я уже склоняюсь и вгрызаюсь в ту самую половинку, оставляя след. Глубже, чем хотел, — да и не потому что злился, а потому что мой. Его тело дёрнулось, и в тишине раздался глухой, сдавленный стон — тот, от которого кровь тут же приливает к члену.       Я моргнул, резко вернувшись в реальность.       Вот это какой-то новый уровень фантазий…       — Я не буду расслабляться, — небрежно заявил я и, тяжко вздохнув, уткнулся лбом куда-то меж его плечом и грудью.       Из-за неудобной позы шея затекла, и было неудобно держать голову на весу.       — А я не буду нежничать, — парировал Аид.       — И проявлять терпение, — добавили сзади.       Вдоль позвоночника пробежался холодок.       Я, конечно, понимал, на что подписался, но, чёрт подери, не настолько же!       Когда ладони легли на ягодицы, а затем начали методично, без лишних прелюдий их разводить, мне захотелось либо засмеяться, либо убежать, либо телепортироваться в Икею в отдел «Пледы». В итоге я просто вскинул голову, глотая воздух, как рыба на суше.       — А… а подготовка? — отчаянно напомнил я, подавшись вперёд.       Но вторая пара рук, заботливо схватив меня за бёдра, аккуратно впечатала обратно — мол, не прыгай, малыш, это не батут.       — Я уже готовил тебя, — ответил Аид.       — Долго. И кропотливо, — добавил его клон.       — И это было давно! — выдохнул я в тот момент, когда сразу несколько пальцев проникли внутрь. — Ты сам это сказал!..       А внизу — влажно, неприлично… захлюпало.       Вопреки растерянности, сжимающей грудную клетку, стоило мне лишь чуть сдвинуться, чтобы создать иллюзию контроля — и тут же тело откликнулось на движение слишком ярко. Касание, будто незначительное, пронеслось искрой по нервным окончаниям, и я сдавленно выдохнул, зажав зубами губу, прежде чем стон вырвался наружу.       — Тебе нравится дерзить мне, — констатировал Аид.       — И противоречить самому себе, — с насмешливым отголоском добавил он же из-за спины.       — А я должен молчать в тряпочку? — проворчал я, упрямо вскинув подбородок, словно это могло изменить расстановку сил.       Аид прищурился, словно оценивая, насколько далеко я ещё зайду в своём притворном неповиновении, и в ответ раздалось:       — Или стонать в голос. Оба варианта приемлемы.       Пальцы исчезли, а вместе с тем душа ушла в пятки, когда Аид подтянул меня за бёдра, заставляя нависнуть над своей копией и тем самым упереться коленями в мягкую обивку кушетки. Я оказался прижат членом к его паху, пока второй член символично упёрся мне меж ягодиц, потираясь и соскальзывая раз за разом.       — Прекрати сопротивляться, — заключил Аид.       Эти слова будто транслировали: «Прекрати сопротивляться своим желаниям». И, словно по команде, я ощутил, как его ладони вновь развели мои ягодицы, за чем последовало медленное и неумолимое проникновение, которое не дало времени ни чтобы послать его к чёрту, ни чтобы выдохнуть всё скопившееся напряжение, ни чтобы смириться…       Сжавшись, я закусил губу и спрятал лицо у него на груди, желая тоненько завыть от ощущения каждого миллиметра проникающей в себя твёрдой и горячей плоти. Дыхание сбилось, став тяжёлым и рваным: я словно позволял себе малюсенькие глотки воздуха, боясь, что глубокие только усилят это ощущение, которое разительно отличалось от игрушки, отличалось также и от пальцев, да и от любых других ощущений, что я в принципе испытывал когда-либо. Не знал, что тело вообще может так чувствовать. Что можно одновременно хотеть вырваться и остаться. Что боль и желание могут переплетаться в нечто новое, пугающее, но неотвратимое.       Мне казалось, я падаю — не вниз, а внутрь; внутрь самого себя. Как будто всё, что я раньше знал о границах, о близости, о себе — трескалось под этим натиском, и из этих трещин сочилось нечто… другое: сырое, живое… Настоящее.       Толчок — и сдавленный стон-всхлип эхом разнёсся по помещению, возвращаясь ко мне бумерангом. Толчок — я хотел закричать, но не знал — от чего именно. От боли? От стыда? От того, что мне нравилось и не нравилось одновременно? Или от страха, чем всё это закончится для меня?       Это было так, словно мои внутренности расступались под его напором, отчего хотелось позорно захныкать. Но я лишь сильнее стиснул зубы. Понимал, что это лишь самоощущение, совершенно субъективное — лишь растяжение-сокращение мышц, — но ничего не мог с этим поделать.       Всё слилось в одно — жар, давление, пульсирующий ритм и сумбурные мысли, которые перемешивались, как записки в урне: «Это неправильно», «Ты сам хотел, чтобы это был он», «Он же тебя порвёт», «Почему это так… глубоко».       Соскользнув одной рукой на край кушетки, я сжал её до побелевших костяшек.       — Больно? — донеслось откуда-то сбоку, и я, кажется, кивнул. Не потому, что хотел пожаловаться — нет, просто сказать вслух всё равно не смог бы.       В горле пересохло, в голове крутился рой несмелых «почему» и одно упрямое «зачем», а мышцы в теле сводило от напряжения так, что я бы с радостью вывернулся наизнанку, лишь бы это прекратилось.       И тут он вновь толкнулся — резко, без предупреждения, как поезд, срывающийся с тормозов.       Я лишь смог кивнуть, и тут же содрогнулся всем телом, когда он подался назад, чтобы ворваться в меня до упора, вырвав сиплый возглас:       — Бо… больно! — вырвалось у меня, но даже собственный голос казался чужим.       Как будто это не я сейчас здесь, а какая-то карикатура на меня: ироничная, страдающая, злая на себя и одновременно неспособная ни остановить, ни отвернуться.       И где-то в этой боли — неотвязной, тянущей, горькой — всё ещё пульсировало недоумение: зачем мне всё это? Почему я не сижу дома с чашкой чая и передачей о животных, а вместо этого зажат между двумя версиями одного и того же существа, у которого, судя по всему, жестокость — любимое хобби?..       — Ты сам виноват, — прошелестели за спиной.       Я хотел обернуться — и тут же сменил траекторию, буквально проехавшись животом по торсу Аида, как по водной горке, когда очередной толчок заставил меня сделать то самое — позорно заскулить.       — В… чём?.. — выдавил я. — В чём, блядь?!       Аид поднял моё лицо за подбородок, и мы встретились взглядами. Чернота опять затопила белок, и, казалось, я гляжу в глубины чёрного моря, что когда-то лицезрел на грани смерти, а синие искры — не более чем блики луны на поверхности бушующих волн.       В его взгляде не было ничего, кроме непроглядной тьмы.       — Если бы ты не искал лазеек в моих приказах, тебе бы сейчас не было больно, Павел, — монотонно проговорил он.       Толчок.       Твою ж мать!       — Если… бы ты… растянул меня… — я сам уже не понимал, жалуюсь ли, обвиняю или просто истерично повторяю, чтобы хоть как-то справиться с происходящим.       Все силы уходили на отчаянные попытки уговорить своё тело расслабиться, не сжиматься, не защищаться, не бежать.       — Мне… тоже не было бы больно! — сорвался я на крик, когда меня рывком потянули назад и как куклу насадили, словно я был создан исключительно для этого.       И всё. Свет погас.       Внутри что-то оборвалось. Или перегорело. Как лампочка — миг, и темнота. Сознание будто разом отключилось от всех внешних раздражителей, оставив только одну ось: ощущение. Пронзительное. Глубокое. Тупое и острое одновременно.       Блядь. Это… это уже не боль, это какое-то безумие.       В башке будто кто-то щёлкнул рубильником — только не выключая боль, а смешивая её с чем-то совершенно иным. Это было слишком. Слишком ярко, слишком остро, слишком вовремя. Как будто весь мой организм пытался выжить, переведя ощущения на другой язык — язык невыносимого наслаждения. Или капитулировал, сдавшись под натиском чужой воли. Член сочился смазкой, а из-за постоянного трения наших тел во мне начало вскипать какое-то болезненное неудовлетворение.       Чувствительность зашкаливала, даже пульс казался громким. Я едва дышал.       — Разве я что-то тебе должен? — тембр Аида прошёл по нервным окончаниям, как сраный удар в гонг: глубокий и раскатистый.       — Разве не ты должен был ублажить меня? — прошелестели где-то у уха.       Вдруг показалось, что меня держат не они, а само место, сама ситуация, словно всё здесь подстроено, чтобы я окончательно перестал понимать, где верх, а где низ.       Я вцепился в его плечи, чтобы не утонуть в этом ощущении, и тяжело выдохнул. Кожа покрылась испариной, волосы на затылке взмокли, а в горле пересохло, когда толчки внезапно стали интенсивнее и ритмичнее, сливаясь в непрерывное ощущение чего-то дурманящего, саднящего, сладкого, терпкого, глубокого, животного, поспешного… Всё в этом действии было противоречием: боль, что делалась томлением, стыд, ставший топливом; желание, замешанное на страхе, и страх — на уязвимом признании: я не знаю, как остановиться.       — Могу лишь… сказать, — прохрипел я, сбивчиво хватая ртом воздух, — что любовник из тебя… так себе. А сколько пафоса-то было…       Зачем я это сказал?       Нет, серьёзно. Я ведь буквально своими же руками выкапываю себе могилу. С эпитафией: «Умер за дерзость, воскрес — чтобы повторить». Но я не могу иначе. Укусить за самооценку — моя личная форма самозащиты. Особенно когда я уже и так на грани того, чтобы раствориться в этом проклятом вихре ощущений.       Гортанный смех стал неожиданным ответом. Такой… звериный, густой. Он пронёсся по телу, как разряд — не по нервам, а по самому позвоночнику, отчего я удивлённо моргнул, будто не узнал в нём Аида.       Тот сощурился, и в его взгляде появилось нечто предвкушающее. И в следующий миг он отделил себя от меня, оставив внутренности ноющими и пульсирующими, как будто отобрал тепло, к которому я только начал привыкать. Я не успел ни ахнуть, ни спросить, что он делает — как руки другого перехватили меня поперёк живота, и он толкнулся. Глубже. Резче. Точнее.       Очередной разряд прошиб тело насквозь, заставляя прогнуться в спине и зажмуриться, надрывно выдыхая. Он остановился, заполняя меня собой, и скользнул губами вдоль плеча, слизывая выступившую испарину. И, мать твою, почему каждое касание ощущалось как иголки, но не колючие, а такие… как от удовольствия, которое чертовски близко к пытке.       Я приоткрыл глаза — и застал Аида, спокойно расстёгивающего штаны: пуговица… молния. Он не снял их, нет — высвободил напряжённую плоть и сжал у основания. Лицо — будто высеченное из мрамора, идеально спокойное, только губы дрогнули в едва заметном оскале. Я шумно сглотнул. Наверное, эхо ушло гулять по всему зданию.       Здравый смысл в этот момент просто махнул мне платочком. Типа: «Сам понимаешь… дальше ты без меня. Если выживешь, я, быть может, вернусь. Но это не точно».       И, как всегда, был прав. Потому что следующим же движением меня подняли, как тряпичную куклу, и переставили ближе к краю кушетки. Поясница оказалась под чужой ладонью — и та уверенно продавила, прогибая меня, будто я должен принять это как должное. Колени уткнулись по обе стороны, локти — в мягкую поверхность. Лицо — в пах Аида.       Кожа, металл, тот же терпко-горький аромат, от которого я хотел одновременно и застонать, и выругаться. Всё это, смешавшись, забивалось в ноздри и выдавало какой-то наркотический шлейф. А сердце моё гремело, как литавра.       — Не боишься, что я откушу-у… — попытался пошутить я, но угроза утонула в стоне.       Потому что в меня опять вошли: без предисловий и без счёта до трёх. Просто взяли и снова поимели одним резким толчком.       Боль вернулась — не такая острая, как в начале, но всё ещё плотная, жаркая, как накалённый металл, опускающийся на оголённую кожу, но ещё не коснувшийся её. Я даже не сразу понял, что заскулил как щенок — просто в какой-то момент осознал, что звуки вырываются из меня без спроса.       — Ты здесь исключительно ради моего удовольствия, — неторопливо произнёс Аид.       Я выдохнул с возмущением — не громко, но выразительно.       — Приступай, — очередной приказ.       Его слова неприятно откликались внутри: они заставляли в груди что-то надрываться и болезненно ныть; ныть куда сильнее, чем тянущие и раздвигающие ощущения от члена внутри. Это было довольно-таки неприятное душевное состояние: когда тебя выдернули из коробки с людьми и подписали как «инвентарь». Вещь. Предмет. Объект обслуживания. Я чувствовал себя героем древнегреческой трагедии, но не тем, что с монологами на фоне горящего города, а тем, кого забыли в кадре на заднем плане, в цепях и с отрешённым взглядом. Я был Федоном, только без философской стойкости — и с подозрением, что следующий диалог со мной будет начинаться с фразы: «Клиент просит побыстрее».       — Это не так! — вспыхнул я и оборвал себя на полуслове, когда мои бёдра болезненно сжали, зафиксировав на месте.       Он стал вбиваться в меня, не щадя ни тела, ни чувств. Тело под толчками ходило ходуном, и я не успевал за что-то ухватиться, не мог убрать его руку со своей поясницы, буквально елозя щекой по шершавой коже брюк.       — Ненавижу тебя, Кронт, — процедил я, даже не разобрав зачем, и попытался протолкнуть застрявший в горле ком.       Тот с каким-то чудовищным усилием продвинулся вниз, давя на лёгкие, и камнем упал на сердце, заставляя его ёкнуть, а внутри что-то болезненно оборваться.       Только бы не заплакать. Только бы не сейчас. Только бы не…       Он поднял мою голову. А я в панике пытался не смотреть ему в глаза, потому что знал — там всё видно. Всё. Даже то, чего я сам не понимаю до конца.       Только не сейчас, только не ему…       — Раскрой рот, — прозвучал очередной приказ.       Я невольно приоткрыл губы, и Аид провёл большим пальцем по ним, задевая несколько раз нижнюю и будто царапая её, бегло коснулся зубов и тут же обхватил подбородок, стальной хваткой заставляя ещё шире открыть рот.       Я вновь шумно сглотнул, чувствуя, как дёрнулся кадык, и рассеянно посмотрел на него. Но дымка перед глазами сразу развеялась, стоило мне услышать:       — Ты ведь не глупый — значит, понимаешь, к каким последствиям ведёт твоя дерзость.       И вот оно — контрольное.       — Если останешься без зубов на время — упростишь процесс, — заключили сзади.       Мудак.       Вот же мудак, блядь!       Только я подумал — точнее, почувствовал, — что что-то меняется. Что он вдруг… стал мягче? Ага. Мягче. Прям весь такой заботливый бог подземного мира, заваривающий ромашковый чай и позволивший на своих коленках полежать.       Ну конечно.       Наверное, мне ещё померещилось, что он был терпелив, ласков и снисходителен, мать его. Вот только это не он был — это я наивно списал всё на пережитый стресс и начал выдумывать себе сказочку.       Просто роль у него такая: немного жалости в начале, чтобы потом эффектнее было меня ломать. И ведь сработало: я почти попался на крючок, как глупая рыбёшка…       Дебил.       Очередной толчок судорогой прошёлся по телу. Я застонал — уже не смог сдержаться. Резко сжал член у основания, будто это могло как-то остановить надвигающийся взрыв. Я отказывался кончать; отказывался идти на поводу у тела и той смеси боли и напряжения, которые скапливались внутри и прокатывались, словно обжигающая каждую клетку лавина.       — Моё терпение на пределе, Павел, — раздался над головой бесконечно спокойный голос.       Ага. А моё, по-твоему, где? Где моё, мать твою, терпение, Кронт?       Я вскинул голову, сверля его взглядом, и срывающимся голосом процедил:       — Подавись.       Он усмехнулся: гадливо и с прохладцей одновременно. А затем пальцы коснулись уха, заправили прядь за него… И тут же вцепились в волосы, дёрнув голову назад так резко, что я аж взвыл. Шея и мышцы напряглись, вены вздулись…       — Я, кажется, тебя предупреждал, — сказал он тихо.       А в голове эхом и с предательской ясностью пронеслось: «Я могу и прекратить быть милостивым».       И вот он — конец представления. Занавес. Павел, мальчик-катастрофа, снова сел не туда.