Тавро

      Не знаю, сколько времени мы провели, сверля друг друга взглядами, но, судя по тому, как у меня начали чесаться лопатки от внутреннего напряжения, у Аида, определённо, было больше шансов проделать в моей тушке метафизическую дыру.       Нужно было собраться.       Я медленно облизал губы. И повторил это движение, на сей раз нарочито, скользя языком от одного уголка рта до другого, потому что уловил странный отблеск в его глазах: затаённый и голодный. Вспыхнул он всего на миг, но этого хватило, чтобы я понял: да, фокус он оценил. Рука на затылке сжала мои волосы, но не дёрнула. Напротив, пальцы начали лениво перебирать пряди — почти нежно.       В голове тем временем всё смешалось: от «беги» до «бей и беги» — не то чтобы я на это решился, но сама мысль как-то бодрила. Инстинкт самосохранения в этот момент тихо шептал: если не можешь победить — притворись ковром и выжидай. Адаптироваться — тоже стратегия. Главное — знать: для защиты ли эта адаптация или же для последующей атаки. Я пока ещё не разобрался, но определённо склонялся ко второму варианту.       — Павел, — выдернул меня из внутреннего митинга сиплый голос Аида.       Я вновь коснулся губ, на этот раз просто смачивая их слюной для дальнейшего действа. Однако очередной еле слышный рваный выдох говорил о многом: например, что я не ошибся в оценке. Кто бы мог подумать, что такие банальные жесты могут вызывать такую реакцию.       — Я… не умею, — честно признался я, и рука с затылка тут же перекочевала к подбородку.       — Научишься, — буднично выдал второй Аид, всё ещё затаившийся за спиной.       Движения сзади прекратились, но ощущение заполненности — нет. Он замер, скользя ладонями вдоль бёдер и ног, отчего кожа моментально разогревалась. Я бы, конечно, предпочёл, чтобы он и вовсе отошёл, но выбирать не приходилось.       — Делай то, что было бы приятно тебе самому, — расщедрился на советы Аид.       Меня же сейчас больше волновало не то, доставлю я ему удовольствие или нет, а вероятность подавиться: смерть с членом во рту и вовсе прославит меня на столетия вперёд.       Я сжал его член в ладони — горячий, пульсирующий, твёрдый — и повторил движение, проведя рукой вверх-вниз. Когда его ладонь скользнула с моего лица на живот, я послушно склонился, коснувшись губами головки. Солоноватый привкус ударил по рецепторам, а в нос — тот самый терпкий запах: смесь кожи, металла и чего-то… аидовского.       Отвращения, вопреки ожиданиям, не возникло. Хотя я был уверен, что стоит хоть на миг задуматься о том, чем именно я сейчас занимаюсь, как желудок тут же экстренно эвакуирует содержимое. Но, похоже, тело решило не мешать. Оно вообще сейчас принимало участие в происходящем куда активнее разума. Я никак не мог отречься от своего проклятого желания пакостить каждые пять минут. В идеале — словами. В реальности — тем, что было под рукой. Но на удивление, организм в этот раз решил играть не на моей стороне и действовал по другому сценарию — под шумок вырубал саботажника и запускал режим… условного сотрудничества. Я не совсем понимал, откуда эта странная покорность: то ли выработанный инстинкт самосохранения, то ли капитуляция тела перед собственными слабостями.       Возможно, Аид во мне откопал тот самый винтик, за который нужно было дёрнуть, чтобы весь механизм, выстроенный на упрямстве и сарказме, внезапно заработал на него. Или хотя засбоил. Это бы многое объяснило.       Только поэтому я обхватил головку губами, пользуясь тем, что за спиной наступило временное затишье, и оттого неприятные ощущения постепенно стихали. Другой он тем временем касался моей спины, буквально переминая каждую мышцу, а сменяющееся ощущение тепла и холода казалось странным: будто чужие ладони зачерпывали воду, а затем роняли её на меня вместо массажного масла.       Раскрыв рот шире, я поднял взгляд и медленно опустился на его член. Головка уткнулась в нёбо, и горло тут же свело спазмом подступающего кашля.       Я не представлял, блядь, как это нужно было делать, чтобы не задохнуться или не подавиться слюнями в процессе!       — Не напрягай плечи. Расслабь гортань, — прошелестел Аид. — И не задерживай дыхание.       Тут же захотелось огрызнуться, сказав, что, наверное, в советах он исходит из своего богатого опыта, но представить Аида делающим минет было довольно-таки сложно. Не потому, что это было чем-то унизительным, а скорее я вообще его не представлял в иной позе. Казалось, что тот родился сидящем на троне, пока в ногах путались всякие угождающие индивиды…       Рабовладелец хренов.       Отвлёкшись, я помимо воли расслабил гортань, когда член скользнул глубже, а губы сжались вокруг. Ощущал текстуру и мягкость кожи, понимая, что стоит мне стиснуть зубы и… Но вместо этого подался назад и снова вперёд, медленно начиная двигать головой, избегай той тонкой грани, где спазм сдавливает горло. Язык почти привычно скользил, а глаза перестали слезиться, и я бы даже возгордился собой, если бы здесь было чем гордиться.       Челюсть ныла, как будто я грыз булыжник весь вечер, а в уголках губ начало предательски жечь — точно где-то там уже поселилась трещинка. А может, и не одна. Я шумно выдохнул носом, напоминая себе пыхтящее паровозное депо, и, поймав ритм, чуть ускорился. Слюны, словно назло, стало больше, и я с трудом сглотнул, стиснув плоть во рту и еле слышно замычав, когда чужая ладонь сжала мою ягодицу, явно оставляя следы на коже. Вместе с тем послышался сдавленный вздох, и я сбился, обхватив губами головку и лаская её языком так, как нравилось именно мне.       И вот тут, прямо в этот момент, где-то глубоко внутри пробудился тот самый Павел, который любит жаловаться, язвить, посылать к чёрту — и всё это одновременно.       «Что я вообще делаю? Почему? Ради чего? Мне это… нравится?!»       Мысль врезалась в сознание, будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды, но вместо холодного отрезвления — только ещё большее смятение.       Его ладонь вновь легла мне на затылок, а пальцы зарылись в волосы. Выпустив плоть изо рта, я коснулся языком уздечки, пощекотал её и провёл ниже, поймав губами мошонку, пока рукой сжимал ствол, продолжая поступательные движения. Кожа Аида буквально плавилась под ладонью, и рот сам раскрылся, несколько грубо всасывая её. Язык скользил по шву мошонки, и мне даже показалось, что тот уже на грани. И это от неумелого минета новичка?..       Я не понимал, нравится ли мне сам процесс или то, что чувствую контроль. Или наоборот — что теряю его. Может, всё сразу.       Отстранившись на мгновение, я глянул на Аида исподлобья. Его голова была запрокинута, вены на шее проступали, кадык дёрнулся, когда я вновь накрыл его член ртом, глубоко заглатывая — и плевать на выступившие слёзы и на першение в горле.       «Ну что, хозяин подземки, неужели я тебя всё-таки достал?» — скользнула мысль. Наверное, в этот момент во мне активировался какой-то древний демон самодоказательства: мне нужно было показать, что я тоже способен влиять, цеплять, дразнить. Возможно, это глупая попытка уравнять весы — у кого власть, а у кого… рот.       Может быть, я и правда перегнул палку. Увлёкся не на шутку, как говорится. Хотел — и получил реакцию. Только не совсем ту, которой ожидал, так как Аид выдохнул:       — Абаддон…       Меня как будто окатило. Член с пошлым хлюпающим звуком выскользнул.       — Какого хрена?.. — вырвался хрип.       До этого момента закрытые глаза распахнулись и холодно блеснули. Это был молчаливый приказ не произносить больше ни слова, будто мои слова прозвучали неуместно, как грубый аккорд посреди симфонии, и я прикусил губу. Та припухла, а слизистая была раздражена от непривычки.       Что это за абракадабра? Стоп-слово, что ли? Нет, я всё, конечно, понимал: имя пропавшего демона, слова Зевса о схожести… Сложить мозаику было просто, но признать, что сейчас я для него не Павел, а всего лишь похожая на пропавшего любовника мордашка, было ещё неприятнее, чем всё случившееся до этого.       — Продолжай, — процедил он, но адресовано это было явно не мне.       Что началось за спиной, напомнило, насколько я не управляю ситуацией. Воздух вырвался из лёгких со свистом, и я стиснул зубы, пытаясь отвлечься. Хоть как-то. Хоть чем-то. Всё, что происходило, смешивалось в один поток ощущений — беспорядочный, противоречивый, обжигающий. Аид подавался назад, давая прочувствовать постепенный процесс опустошения, а затем заполнял меня собой до упора.       Тянуло, зудело, давило…       Зажмурившись, я непроизвольно обхватил его член губами, пытаясь отвлечься — вот таким вот странным образом, — и взял глубоко в рот. Дыхание перехватило. Одно ощущение должно было перебить другое, но этого не случилось: мурашки пробежали по спине, а стон завибрировал в горле. Стон не боли — наслаждения.       Саднящее ощущение всё ещё жило во мне — пульсировало, отзывалось глухо при каждом движении. Но вот что странно: боль постепенно отступала, уступая место чему-то новому, тягучему, как мёд, и точно так же прилипавшему к мыслям, телу, ощущениям. Это «другое» было вдвойне раздражающим — не потому, что пугало, а потому, что нравилось. Оно ползло по телу, как мурашки, но не от холода — от какого-то извращённого восторга. Оно прокатывалось по телу рокотом истомы, с каждой секундой всё более концентрированным, заставляя подчиняться ритму и двигаться вместе с ним. Обхватив член Аида у основания рукой, я медленно насадился ртом и задвигал головой, всасывая кожу и сжимая губы, всё ещё не раскрывая глаз и пребывая в блаженной темноте. Я молчаливо позволял себе отгородиться от самого себя, который сейчас делал минет этому говнюку и, кажется, ловил толику кайфа в процессе. А ещё показать ему: хочет перед собой видеть другого — пожалуйста, но я тоже хочу видеть уж точно не его.       Ладонь машинально юркнула вниз, и я даже не понял, когда начал дрочить себе в ритм движений — обоих движений. Член тяжелел, болезненно пульсируя. Губы покалывало, а тело содрогалось под толчками, заставляющими меня взять ещё глубже в рот. Но только мне показалось, что я сейчас лопну от желания кончить, как Аид перехватил меня поперёк тела, заставляя мгновенно приостановить оральные ласки. Он провёл ладонью вдоль бёдер, задев запястьем истекающую смазкой плоть, чем вынудил еле слышно замычать и слегка выгнуться навстречу прикосновению.       Раскрыв глаза, я тяжело и часто дышал, вздрагивая от каждого толчка, точно приходящегося по простате — или мне так казалось, иначе почему, блядь, было так хорошо? Внутренности сводило, каждое движение отзывалось в позвоночнике, поднимаясь к затылку вспышкой и разрядами, будто внутри кто-то бил ложкой по батарее. И я не понимал, что именно держало меня в этой точке кипения — унижение или возбуждение. Наверное, оба. Потому что это был момент, когда тебе всё ещё обидно, но ты уже не можешь отступить, потому что — а куда, чёрт возьми, уже отступать?       Я знал, что ненавижу его. Но почему-то хотел знать, как он выглядит в этот момент. Хотел увидеть, врезать по самодовольной роже и тут же коснуться — губами, пальцами, хоть как-то, лишь бы доказать, что в этой игре я не пешка. Что я тоже умею держать удар. И даже извлекать из него пользу.       Наверное, именно в таких моментах человек узнаёт себя заново. И, честно сказать… не уверен, что мне понравилось то, что я нашёл в себе.       Аид потянулся ко мне плавно и с ленцой, садясь на кушетку, и коснулся губами живота, который я тут же втянул, избегая прикосновения.       — Ш-ш, — сказал он, словно призывая расслабиться в очередной раз.       И я вновь прикрыл веки и откинул голову на чужое плечо, когда ощутил неторопливое скольжение языка от пупка до груди. Горячее дыхание опалило сосок, и я замер, беспомощно содрогаясь, когда зубы мягко зацепили, а язык щекотно мазнул по горошине.       И всё равно — тряхнуло. Прошило судорогой, когда он повторил это движение. Я не застонал, но выдох получился таким, что в нём легко можно было расслышать всё: и отчаяние, и мольбу, и злость, и, чёрт бы его побрал, — удовольствие.       Почему он так делает? Почему после всего… после всего он делает вот это? Почему между унижением и болью вклинивается эта обезоруживающая ласка? Зачем доставляет наслаждение?.. Такое же, сука, болезненное наслаждение, потому что…       Но это не про прощение и не про сочувствие. Это — контроль. Самый тонкий, самый сволочной. Сделать тебе хорошо после того, как сделал плохо. Чтоб ты сам запутался, где свет, где тьма. Где любовь, а где — насилие.       Я ловил себя на том, что сам — сам — двинулся навстречу. Инстинкт? Сбой? Или потому что тело не знает моральных дилемм — оно знает только стимул и реакцию. И если от этого приятно, значит, надо. А разум? Разум отступил. Взял отгул. Стоит в сторонке с кофе и смотрит, как я окончательно схожу с ума.       Мысли плавились. Внутреннее ощущение жара перекликалось с жаром чужого рта, всасывающим кожу, и я невольно двинул бёдрами назад, насадившись на него и не сдержав стона.       Я хотел спросить. Хотел бросить в лицо: «Зачем ты это делаешь? Зачем всё так? Зачем ты… ты?»       Не успел я оформить свой вопрос, да и вообще, наверное, не собирался его задавать (вряд ли Аид даст мне правдивый ответ), как моих губ коснулись другие, и я раскрыл рот, позволяя языку проникнуть внутрь. Поцелуй был глубоким и злым. Почти агрессивным, но не в том смысле, в каком обычно бывает. В нём не было грубости, зато было слишком много жадности. Как будто он хотел достать что-то внутри меня — вырвать, забрать, оставить пустоту.       Я уже давно потерял счёт минутам, когда мои яйца должны были взорваться от переизбытка спермы, но именно такое ощущение пронизывало меня насквозь с каждым его прикосновением. Особенно там, где он касался головки, дразняще обводя её большим пальцем.       Не имело смысла отрицать, что телу хорошо.       «Вот и всё», — сказал бы кто-то. — «Ты сломался».       Но я не был уверен. Сломался ли? Или это я просто понял, что борьба — вещь бесполезная, если ты даже не уверен, за что воюешь.       Мне хорошо.       Сказать это — признать. А значит — проиграть.       И всё же, когда его голос раздался над ухом:       — Всё ещё больно?       Я выдал:       — Нет… уже нет.       И это было, наверное, самое честное, что я сказал за всё это время.       — Посмотри на меня, — позвал он, и я сфокусировал взгляд на нём.       Аид полусидел между моих ног, руки спокойно покоились на бёдрах, а взгляд был… другой: живой… Глубокий. Заставляющий почувствовать, что ты попал в эпицентр чьего-то внутреннего сомнения. Или боли.       Лоб Аида пересекла едва заметная складка. Тонкая морщина, будто бы прорезавшая его лицо вопреки всем законам божественного идеала. Я почему-то уставился именно на неё. И даже почувствовал странное, почти нелепое желание — прикоснуться и разгладить. Как будто от этого что-то изменится, станет проще… Честнее. Теплее?.. Да уж, фантастика.       — Кого ты видишь перед собой? — вдруг спросил он.       «Подонка», — хотелось бы ответить, но я поджал губы. Потому что вопрос должен быть другим: «Кого ты, чёрт возьми, видишь вместо меня, Аид?» Но я не произнёс его. Зачем задавать вопрос, ответ на который знаешь заранее?       Потому что это бы сделало всё происходящее ещё больнее, ещё грязнее и ещё запутаннее, чем уже есть. Так зачем спрашивать? Зачем копать, если и так стоишь по грудь в дерьме?       В какой-то момент я поймал себя на мерзкой, абсолютно непрошенной мысли: «А что было бы, если бы он — этот Абаддон — вот так вдруг, эффектно и драматично, вернулся?» Явился на праздник, а затем сюда: в термы? Что бы тогда произошло? Меня бы отшвырнули за ненадобностью? Мол, спасибо за участие — был полезен, но мы тут семью воссоединяем. Гелла, проводи гостя.       Аж скулы свело от злости.       Блядь.       Как же злило.       Как же смешно и обидно одновременно.       Чёрт, ну почему так и чешутся кулаки двинуть ему в божественную челюсть? Почему вообще меня это волнует? Ну видит он во мне кого-то другого — и что? Я же не собирался устраивать кастинг на роль ушедшего великого и ужасного Абаддона. Не претендовал на вакансию «утешительный приз». Да меня просто бесит одно: этот псих страдает по ушедшему любовничку, а козёл отпущения в итоге почему-то я.       Он злится — я огребаю.       Он молчит — я додумываю.       Он смотрит сквозь меня — а я, идиот, замер и надеюсь, что хоть в этот раз — на меня.       Ага. Щас.       Очень он мне, блядь, нужен.       Я досадливо тряхнул головой.       — Павел, — снова позвал Аид, — раз нет никого, кого бы ты видел, смотри на меня.       Внутри пополам злость и всё то же мерзкое тянущее удовольствие. Пятьдесят на пятьдесят.       Классика жанра.       «Раз нет никого, кого бы ты любил, значит, служи, обожай, смотри только на меня», — примерно так это звучало в переводе. И что самое поганое — ведь был прав. Некого мне там в мыслях поставить на его место. Некого любить и желать; некого вспоминать до дрожи… пусто. И слова Диты всплыли вообще некстати: «Ты никого никогда не любил по-настоящему…»       И что дальше?       — Павел, — повторил Аид уже тише и протянул мне ладонь.       Абсолютно обычный жест. Но смотрел я на эту ладонь как на гранату без чеки.       Вдох. Выдох.       Ну давай, Павел, прими великое приглашение бога на собственную казнь.       Судорожно сглотнув, я вложил руку в его — как идиот, который знает, что сейчас точно куда-то втянут. И да, меня реально втянули: в это странное полулежащее положение, где я автоматически застонал — то ли от резкого движения, то ли от того, что второй Аид не особенно деликатно вышел из меня. Пустота после такого ощущалась не телесно; пустота была где-то глубже.       И ладонь… была не жестом нежности — приглашением. Как галочка в графе «принял условия договора». А договор, как известно, с мелким шрифтом и подвохом.       Наверное, где-то внутри я дожидался очередного «хороший мальчик». Чтоб сорваться и двинуть ему чем-нибудь тяжёлым. Но Аид только улыбнулся. Так натянуто и искусственно, что я даже вздрогнул. Как будто ему вся эта сцена так же приятна, как приём у стоматолога. Словно, блядь, это я заставил его спать со мной.       Вот только вопрос: если я ему противен — зачем вообще продолжать? Или, может, это и есть горькое забвение? Как долго можно глотать тоску и называть это близостью?.. Как трудно должно быть кого-то любить, но довольствоваться только временными заменами? И как долго всё это длится?..       И да, я понимаю, насколько это всё… глупо. Пытаться влезть в голову самому Аиду — даже не мазохизм, а клиника. Но я всё равно делал это. По привычке.       — Аид?.. — нерешительно позвал я.       Ответом мне стал поцелуй. Тот самый фирменный — когда не спрашивают, а просто затыкают тебе рот, мол, «Ш-ш, не думай, не говори, не мешай». Наверное, даже если наши с этими мифическим Абаддоном лица похожи, голоса всё-таки отличаются, и стоило бы возмутиться или хотя бы фыркнуть, но не вышло: в этот момент за спиной послышался очередной щелчок. Он дополнился скользящими меж моих ягодиц пальцами, и я задрожал, забываясь в поцелуе, пока меня снова смазывали — да так, что прохладная субстанция потекла между ног.       О, ну конечно, передышка закончилась: теперь черёд первого.       Ладони легли на бёдра, слегка приподнимая, и в следующий момент член скользнул меж ягодиц, плавно надавливая на вход. Хотелось разорвать поцелуй и оглянуться, но Аид запутался пальцами в волосах, проникая языком в рот и начиная меня им трахать.       Толчок был плавным, каким-то вязким. Процесс, растянутый настолько, что казалось — можно успеть выкурить сигарету, составить завещание и пожалеть обо всех жизненных выборах разом. Вместо этого я втянул воздух сквозь нос и… сам, чёрт возьми, насадился до упора. Крепко стиснул внутри и поймал губами его сдавленный вздох.       Не думать. Не думать. Не думать…       Но это же я. Конечно, думать.       Воображение врубилось на полную катушку и выдало мне очень живописную картинку того, как это всё сейчас выглядит со стороны. Спасибо, мозг. Очень вовремя.       Скользя языком по его губам, я вновь покачнулся вперёд, но, когда опустился, как назло, двойник (а проще говоря — подлец номер два) медленно погладил спину, а потом… развёл мои ягодицы, словно со стороны наблюдая за точкой нашего соединения. И похоже, дело было не только в наблюдении: он дотронулся как раз в тот момент, когда Аид толкнулся в меня. А затем…       Толчок.       Пальцы.       Господи.       Я сглотнул, едва не задохнувшись в поцелуе, и машинально стиснул зубами его нижнюю губу. На вкус — кровь. Видимо, всё-таки прикусил. Неловко.       Глаза в глаза.       Мои — злые, уставшие, охреневшие от происходящего.       Его — тёмные и спокойные, как бездонные колодцы.       Очень хотелось попросить его: «Может… не надо? Может, блядь, не обязательно в первый раз рвать мне жопу?!»       Но, конечно, я промолчал. Потому что гордость — она такая мерзкая штука. Позволяет тебе молча страдать ради сомнительной победы в войне характеров. И потом… ну а что я скажу? Прекрати, а то расплачусь? Спасибо, достаточно, я и так чувствовал себя не участником секса, а героем древнегреческой трагедии в пяти частях: страх, паника, боль, смирение и «ну ладно, вроде норм».       Единственный акт протеста: мычание, когда движения возобновились и вместе с толчками стали ещё и растягивать уже точно двумя пальцами. Резко разорвав поцелуй, я стиснул зубы. Аид слизал с губы вновь выступившую каплю крови и улыбнулся, а в улыбке было уже куда больше азарта, чем тоски.       Пальцы исчезли, оставив после себя нелепое ощущение пустоты — как будто мозг такой: «Сейчас дадут передохнуть». Ага, держи карман шире.       Ладони легли на бока, и я почти слышал этот немой вопрос позади: «Готов?»       Нет. И не буду.       Едва я успел поймать жалкий полувдох, как вторая головка упёрлась между ягодиц, мучительно-тревожно прожил мгновение, когда она надавила на уже и без того растянутый вход, и особенно чутко отнёсся к выворачивающему нутро постепенному проникновению, от которого судорогой свело всё тело…       Замер, забывая как дышать.       Охренеть.       — Не дёргайся, — почти ласково прошептал Аид на ухо.       Совет века.       Чужие губы захватили мочку, язык скользнул вдоль раковины, щекоча кожу; толпы мурашек пробежали от шеи до поясницы, и захотелось тряхнуть головой. Сам же он замер вместе со мной, в отличие от другого себя, проникающего с каждой секундой всё глубже. Казалось, предела не было, и я был готов поверить, что он, сука, собрался свою палку до моего желудка проталкивать. Такая перспектива заставила вздрогнуть, как и ощущение жуткого распирающего давления, сконцентрированного в одной точке.       Прошипев сквозь сжатые зубы, я вцепился в мягкую обивку. Аид неторопливо покусывал край моего уха, щекоча дыханием, а второй рукой придерживал за шею, отчего повернуться и глянуть назад было невозможно.       Да и смотреть там было не на что. Моё воображение и так без проблем всё рисовало: два члена во мне. Наоборот, я пытался отогнать от себя эту картинку, от которой яйца поджимались. Вот только не совсем понятно от чего именно: страха или возбуждения.       До чего ты докатился, Павел…       Двойник стал на удивление молчаливым и подался назад, прежде чем снова медленно, до упора, вжаться в меня. И я… ну, я сдался. Потому что стон сорвался с губ сам, без всякой цензуры, длинный, полный, такой, из-за которого хочется провалиться сквозь землю и больше никогда не вылезать. И, разумеется, от этого же стона меня же самого и накрыло дурацким смущением. Отлично. Браво, Павел. Аплодисменты стоя. Я даже честно уткнулся в плечо Аида, как будто это могло спасти мою репутацию — какую, впрочем? Её тут уже даже археологи не откопают.       Сердце гремело где-то под рёбрами, как мячик, запущенный в стиральную машинку. А дышать… дышать нормально я не мог вообще. Потому что стоило сделать вдох глубже — и всё внутри отвечало таким залпом ощущений, что казалось, я сейчас или свихнусь, или сломаюсь, или, что логичнее всего, кончу.       — Что ты чувствуешь? — глухо поинтересовался он, зарываясь носом в мои волосы.       Как будто это имело для него какое-то значение, а я буду тут философию разворачивать на тему «что чувствует человек во время двойного проникновения». Очень кстати.       Я только всхлипнул в ответ… или простонал. Может, что-то между этим, потому что мозг давно отказался регистрировать такие мелочи, как «контроль над собственным телом». Но если бы можно было сформулировать ответ, он звучал бы так: «Господи, остановите эту карусель, я выйду». Потому что вопреки ожидаемой боли, распирающее нутро чувство омывало меня тянущей, едва болезненной волной и заканчивалось острым наслаждением. И так по кругу, с каждым толчком. Я не совсем понимал, откуда берётся нарастающее наслаждение, ни куда оно девается, но растворялся в нём полностью… Просто, чёрт, безумно хотелось получить разрядку — подобной мысли я придерживался, загоняя подальше тот факт, что мне, кажется, всё это нравилось. Нет, не мне — телу.       Да какая, к чёрту, разница?       В башке сгустилась каша.       И вишенкой на торте стало то, что Аид начал двигаться синхронно со своим же двойником — идеально, блядь, в такт, будто они на репетицию заранее записывались. Моё дыхание с каждым движением становилось всё более рваным, хриплым и отчаянным; становилось дыханием того, кого, скажем так… победили в нечестной борьбе. Без вариантов на отыгрыш.       Каждый толчок заставлял пальцы вцепляться то в обивку, то в его кожу — и, наверное, я должен был бы чувствовать стыд. Наверное. Но вместо этого было странное, тихое, мерзкое удовольствие от этого злого жеста. Ну вот хоть так. Хоть как-то показать своё «пусть мне хорошо, но я тебя ненавижу, сволочь».       Заданный ритм внезапно изменился, став более лихорадочным, словно тот поставил себе цель растянуть меня на века вперёд, бля.       — Аид… — сорвалось с губ почти жалобно.       Я вцепился в его плечи уже обеими руками так и поцарапал.       Моя слабость.       Моя злость.       Моё «ты, сука, не забудешь меня никогда».       Сколько бы я ни огрызался... Ладони легли на меня с той же тяжестью, с какой ложится на плечи понимание, что ты отныне окончательно и бесповоротно принадлежишь кому-то. Не по договору. Не по глупой случайности. А всем телом — каждым напряжённым мускулом, каждой дрожащей жилкой.       Одни ладони крепко сжали мои ягодицы, разводя их в стороны — бесцеремонно, как своё. А другие — опустились на поясницу, будто окончательно закрепляя этот безмолвный приговор.       И мне даже не нужно было видеть. Я чувствовал. Чувствовал, как к спине прижимается горячее, сильное тело. Как вжимает меня в другое такое же, делает нас всех ближе, когда и без того тесно от чужого присутствия. Зажатый меж нашими животами член ощутимо пульсировал в постоянном преддверии оргазма, и я прекрасно понимал, отчего зависела финальная стадия: стоило Аиду излиться в меня, и мне даже дотрагиваться до себя не придётся, чтобы поспеть за ним. Но он не торопился. Ни один из них. Каждый толчок становился не просто движением, а почти целой историей — о том, сколько я выдержу, сколько смогу впустить в себя, сколько ещё останусь собой. Моё тело гудело — слишком чувствительное, слишком наполненное, слишком… живое. А сердце… стучало где-то под рёбрами так яростно, будто хотело вырваться наружу — сбежать отсюда первым, оставив меня разбираться в одиночку с этим сладко-горьким безумием.       Я почти забыл, как дышать.       Нет… я учился дышать заново. Между толчками. Между стонами. Между ударами сердца, пока внутри меня натягивалась и звенела струна. Пока один их толчок не становился продолжением другого, пока движения не сплетались в какой-то безумный ритм, в который невозможно было не втянуться.       Я терял контроль: поспешно и мучительно. И, возможно, в этом было что-то страшно прекрасное. Не потому что я этого хотел, а потому что переставал хотеть чего-то другого.       Низ живота начало сводить в болезненно-сладких судорогах, и малейшая стимуляция провоцировала судорожный спазм — а чего и было в избытке, так это стимуляции. Всё тело отзывалось на их движения, на их тепло, на их присутствие так остро, будто я существовал сейчас только здесь. Только для этого. Только для них. И в этом тоже была правда.       Моя ладонь дрожала, царапая кожу чужих плеч, будто я мог удержаться за реальность, вцепившись в него покрепче. Но реальность была другой: почти непереносимой, но такой… неизбежно настоящей. И я сам не заметил, в какой момент перестал бояться этой близости, в какой момент перестал злиться, к какой момент захотел...Не потому что меня заставили. А потому что внутри — очень глубоко — где-то там, на стыке боли и наслаждения — зародилось это странное, ломающее всё прежнее желание быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть нужным.       Хотя бы на этот раз. Только тела и это мучительно-сладкое «здесь и сейчас».       Стоны рвались сами собой: низкие, глухие, охрипшие от дыхания, от напряжения, от слишком долгого сдерживания всего, что копилось внутри. Они звучали так, как будто я сам себя не слышал раньше. Даже не узнавал. Казались чужими — животными. Я дрожал от толчков — глубоких, тяжёлых, настойчивых, — от которых моё тело будто ходило ходуном. Чужие ладони то держали меня, фиксируя, то скользили по коже, а я каждым касанием ощущал собственную зависимость.       Мир вокруг был размыт до предела. Только отражения на водной глади: расплывающиеся и тревожные; только напряжённое лицо над собой; только эти губы — приоткрытые, словно он тоже едва справлялся с собственным дыханием.       И — странно — именно в этот момент я был благодарен, что не вижу своего отражения. Потому что не знал, что разгляжу в собственных глазах: слабость? поражение? удовольствие? От этого хотелось сбежать сильнее всего. А тело — предавало. Самым паршивым образом.       В один момент я был в себе и даже шутил, в другой — всё это растворилось под его напором. С одной стороны, я слишком многое осознал, с другой — не успел ничего понять. Не знал, когда начал так двигаться сам: навстречу им, в их ритме, с той зависимостью, что обычно бывает только у потерянных. Когда руки сами потянулись, шаря по чужому телу; когда стал искать губы Аида и цепляться за них в поцелуе, который уже не был ни вызовом, ни игрой — потребностью. Когда начал жадно вылизывать шею, постанывать в неё и едва ли не утробно урча; когда начал выпячивать задницу, еле заметно двигаясь навстречу, чтобы наш контакт не разрывался ни на секунды; когда зарывался рукой в его волосы, стискивая их в кулаке и оттягивая, чтобы открыть больше пространства для изучения… Не знал, когда совершенно беззастенчиво и бесстрашно кусал его подбородок и, дёрнув за зажатые в кулаке пряди, накрыл губы, начиная в который раз вылизывать полость рта.       Каждый толчок будто выжигал из меня остатки контроля. Каждое движение — пробирало до дрожи. Я терялся в ощущениях — в их тепле, в их запахах, в ритме, в этом невозможном ощущении наполненности, которое и сводило с ума, и позволяло забыться.       Именно в этом забытье, в этой полуосознанной простоте существования я и растворился. Меня мелко затрясло. Я не знал, сколько это длилось — чувствовал, как их движения становятся отчаяннее; чувствовал, как дрожь охватывает целиком. Как он вжимается в мои ягодицы, изливаясь внутрь, а за ним и другой резко вскидывает бёдра, растягивая меня настолько, что поясницу свело, а узел в паху затянулся до предела и лопнул, вырывая у меня жалостливый всхлип.       Я кончал. Кончал, чувствуя, как его сперма заполняет меня и как моя такими же толчками выплёскивается, собираясь лужей подо мной и размазываясь между нашими телами. Всё нутро вибрировало от удовольствия, которое жаркими волнами продолжало накатывать, заставляя ещё сильнее цепляться за него. Мне чудилось, что если я разожму руки, то провалюсь куда-то в бездну, да так там и останусь навечно.       А потом… потом пришло странное ощущение пустоты.       Будто сердце на мгновение забыло, как биться.       Будто дыхание застряло где-то в горле.       Я попытался вдохнуть — и не смог, а томление превратилось в боль, сковавшую грудь тисками.       — Павел? — словно из-под толщи воды донёсся до меня низкий голос, и вес на спине исчез.       Вдох... Не могу.       Руки Аида — бережно? — сжали моё лицо. Он заставил поднять голову и, кажется, выругался. Но его обеспокоенно-недовольная гримаса обрывками стала уплывать в темноту.       — Если ты умрёшь от переизбытка чувств…       Что там дальше — я не расслышал: уши заложило, и осталось лишь мерное гудение.       Умереть от оргазма — я бы, наверное, даже усмехнулся, если бы не понимал в тот момент, что сейчас у меня происходит остановка сердца.