Тавро

      Было одновременно и жарко, и холодно. Причём в лучших традициях: голова варится, ноги мёрзнут. Веки разлепились с трудом, как будто кто-то особо извращённый капнул клеем «Момент», да ещё и сверху прижал утюгом для надёжности. Я с усилием потёр лицо ладонью и шумно выдохнул — чисто рефлекторно, как человек, которого только что жизнь приложила лицом об реальность.       А потом… потом медленно, как загрузка старого Windows, начали подгружаться воспоминания.       Ага. Секс. Два Аида. Моя очередная маленькая смерть… Смерть ли? Может, сознание потерял от переизбытка чувств?       Приоткрыв кое-как один глаз, я осмотрелся. Комната оказалась спальней — хоть на этом спасибо. Я на мгновение представил, что попал в своего рода «День сурка», и мысленно перекрестился. Оказалось, что жарко мне было по простой причине: Аид валялся рядом, заботливо устроив меня у себя под боком. А холодно — потому что одеяло сбилось в унылый клубок где-то у моих ног.       Я осторожно приподнялся, разминая затёкшую шею, и машинально тронул грудь. Привет, фантомная боль. Пронеслась, щёлкнула по мозгам и ушла обратно. Типа: «Напоминаю, что ты — идиот».       Может, то была паническая атака?.. Не мог же я действительно помереть от сердечного приступа во время секса? Да это ж даже в анекдоты стыдно. Кто-то умирает от старости, кто-то — в бою, кто-то — на руках любимой… а я? Павел. Причина смерти: «Перетрудился на койке с богом подземного царства». Ну прекрасно же.       Пиздец, вот честно.       Довёл меня этот придурок, иными словами.       Показательно вдохнув (ещё раз проверяя — дышу ли нормально), я покосился на источник всех своих страданий.       Аид… Спит как невинное проклятье: мирно так, даже благостно. И ведь вот за что его ударить? И чем? Если пнуть, скорее ногу сломаешь. Тем не менее меня упорно трясло на тему «разбудить и приложить чем-нибудь тяжёлым». Хотя я в принципе не особо был склонен к бытовому насилию. Даже в школе максимум до словесных разборок доходило.       Пока что решил временно проявить чудеса благоразумия. Потёр глаза, по миллиметру отполз от источника адских температур и сел на краешек кровати, пытаясь отдышаться и убедиться, что я, во-первых, ещё жив, а во-вторых — всё ещё я.       Жив вроде.       И я. Побитый морально, физически и особенно в пятую точку, но — я. И да, по состоянию этой самой пятой точки было понятно: да, детка, это был секс. Прям вот с большой буквы. Потому что не столько задница, сколько ломота в теле намекала на меня вчерашнего в стиле «где ты это взял и зачем так активно пользовался».       Хотя, справедливости ради, видимо, зелье и правда помогло. Потому что если бы его не было — я бы сейчас тут не сидел, а ползал по полу и тихо матерился, как старый дед с радикулитом.       Но нет — я сидел. И даже соображал — а это уже, как по мне, было достижение уровня «герой-любовник».       Осторожно приподнявшись — будто боясь наступить на сухую ветку и привлечь внимание хищника, — я на цыпочках добрался до окна и, чуть отведя тяжёлую штору, выглянул наружу.       Темно. Всё ещё ночь.       И всё бы ничего, если бы не один вопрос, гнездящийся где-то на подкорке: а сколько вообще времени прошло? Если всего пару часов, возможно, праздник кипит вовсю… Тогда что, чёрт возьми, делает Аид здесь?       Я поджал губы, машинально сжав рукой ткань шторы, точно она могла дать мне ответ на этот немой вопрос. Можно было бы удивиться, но я уже успел привыкнуть к тому, что реальность здесь по большей части не особо дружит со здравым смыслом. Так что моё «удивление» вылилось лишь в усталость.       Это ведь не первый раз, когда он спит рядом… Но разве не ему положено блистать на «царственном» мероприятии? Руководить оркестром? Как минимум объявлять о закрытии всего этого действа?       Снова странность, с какой я уже столкнулся тысячи раз с момента невольного подписания злополучного контракта. Я не понимал Аида. Никогда его не понимал. И наверное, в глубине души уже смирился с этим фактом, как с чем-то вроде закона природы: есть гравитация, у молока — срок годности, есть Аид — и ты его не поймёшь. Может, смертному вообще не положено вникать в логику существ, которые видели зарождение мира, наблюдали, как динозавры сменяются офисными планктонами, а мамонты — людьми в скинни? Может, чем древнее и могущественнее существо, тем более хаотично оно мыслит? Ну, в конце концов, если ты бессмертный бог с набором сверхсил и личным бюро умерших, рано или поздно крышу должно снести. И, судя по поведению Аида… его крышу не просто снесло — её унесло и где-то далеко теперь по морю качает как старую лодку. А может, боги действительно такие: капризные, переменчивые, как погода в марте. Сегодня они играют с тобой, как кот с мышкой, а завтра — великодушно перебинтовывают те же лапы, что сами же и переломали.       Кнут и пряник; без счастья нет страдания, без страдания — счастья…       И всё бы ничего — раздражало бы и ладно — если бы не одно но: при всей своей дурости, при всей показной жестокости и играх на грани, я прекрасно понимал одну вещь — Аид делал свою работу. Делал хорошо. И как ни крути, без бюро эта планета давно бы превратилась в адский филиал на земле. Другое дело — зачем ему всё это?       Я понятия не имел, что за мотивацию надо иметь, чтобы добровольно таскать на плечах мир мёртвых. Это же не только ответственность — это стиль жизни на грани безумия. Любой нормальный человек давно бы свалил в отпуск без возврата.       Но боги… они ведь не люди. И вот тут начиналась та часть размышлений, где мой внутренний сценарист срывал голос, споря сам с собой. Боги ли они вообще? Или что-то другое? Какая-то забытая ветка эволюции? Пришельцы, про которых так любила затирать сестра?       — Паш, пирамиды! Ну ты сам подумай! — цыкала она с заговорщицким видом.       — Ага, — кивал я. — И Биг-Бен, наверное, тоже возвели по акции.       Тогда мне это действительно казалось смешным. Сейчас — не очень.       Потому что смешно становится ровно до той поры, пока кто-то не начинает разрушать твой привычный, логичный и более-менее безопасный мирок. А потом приходит реальность и как бы говорит тебе: «Здрасьте, Павел. Вот тебе лично боги, мир мёртвых и бонусом твоя жопа в роли трофея».       И вот эти самые «существа», о которых мы когда-то с Анжеликой спорили на кухне за кружкой чая, оказывается, ходят где-то рядом. Не по облакам, не по звёздам, а по тем же самым улицам. Может, даже в той же самой пробке стояли, пока я матерился в маршрутке. Вот только их город — закрыт. Без права входа и без маршрутов на Яндекс.Картах и гугл-подсказок «как добраться на транспорте». Его нет — для нас. Но ведь контакты были. Легенды, мифы, сказки — они ведь не на ровном месте появились. Значит, кто-то когда-то их видел, кто-то что-то знал.       И да, пожалуй, Анжелика тогда была права: я правда когда-то хлопнул дверью перед всей этой мистикой и ушёл писать свои истории о чём-то более простом, более понятном и, честно говоря, более удобном.       Жизнь, как выясняется, не очень-то интересуется, удобно тебе или нет.       Да, я не отрицал возможность существования чего-то большего: другой разумной жизни. Космос большой. Вселенная вообще безразмерная. И считать, что мы — единственные умные создания во всей этой бескрайней песочнице? Ну это уже диагноз.       Хотя, конечно… когда этот «другой разум» лежит у тебя в кровати и сопит прямо в ухо после того, как едва не отправил на тот свет, — философствовать как-то становится тяжелее.       Я вздохнул, глядя в стекло.       Честно? Меня сейчас меньше всего волновала правда об их мире, Олимпе, антропогенезе и всякой прочей умной херне. Меня волновал Аид.       Вот с какого, простите, хрена?       С того самого момента, как он тогда сказал: «Вы заговорили, и я вас увидел». Эта фраза засела в голове как заноза. Это ведь не шутка была и не издёвка. Он сказал это так, будто правда увидел меня. Меня ли?       Я склонился ближе к стеклу, разглядывая отражение.       И впервые за долгое время поймал себя на мысли, что смотрю на себя не как обычно — не равнодушно, не мимоходом. А так… будто тоже пытаюсь понять: а что он там, чёрт возьми, увидел?       Красавцем я себя никогда особо не считал. Да и вообще — лицо всегда было для меня чем-то вроде визитки, которую раздают без спроса на улице: ну есть оно и есть.       В детстве все мамины подруги дружно восхищались: «Ах, какой милашка уродился!» Отчего, конечно, эго радовалось ровно секунду. До осознания, что это, по сути, переводится как: «Ни в мать, ни в отца — интересно, из какой коробки выпал».       И да… на фоне двух тёмноволосых, синеглазых родителей я выглядел как ребёнок сбежавшего с облаков: карие глаза, светлые волосы, абсолютное отсутствие сходства с ближайшими родственниками.       Видимо, чтобы уже тогда судьба предупредила: «Паш, не расслабляйся, твоя жизнь будет странной».       Спойлер: судьба не врала.       Где-то в тринадцать я очень серьёзно сидел и очень долго смотрел на родителей. Примерно так же, как смотрят герои в драматичных фильмах, когда собираются задать «тот самый» вопрос, который переворачивает жизнь с ног на голову.       — Мам… — начал я тогда осторожно. — А я приёмный?       В голове у меня уже выстраивалась сцена вселенской трагедии: слёзы, паузы, папа выходит в коридор, чтобы «пережить эмоции», мама рассказывает долгую историю о нелёгкой судьбе подброшенного младенца… В общем, всё как положено.       Но мама посмотрела на меня пару секунд… и расхохоталась.       Не тот эффект, на который я рассчитывал.       Потом ушла куда-то на пару минут и вернулась с семейным фотоальбомом. Величественно бухнула его на стол и ткнула пальцем в пожёлтевшую чёрно-белую фотографию где-то на середине. На меня смотрел мужик. С очень знакомым лицом. Черты — практически мои. Только старше. И с таким выражением, будто он сам только что кого-то спросил: «Я что, приёмный, или мне показалось?»       — Это твой дедушка, — мягко сказала мама. — Он умер за три года до твоего рождения. Я показывала тебе его раньше, но ты, видимо, забыл.       И вот с тех пор как-то всё это беспокойство за внешность у меня, в общем-то, отпало. Ну похож и похож: на деда, а не на папу. Бывает.       И вот сейчас я снова смотрел на отражение в окне и задавался вопросом, который в тринадцать мне даже в голову не пришёл бы: насколько я похож на этого чёртового Абаддона? Настолько, чтобы Аид забывался? Или настолько, чтобы закрывать глаза и представлять совсем не меня?       И да, я вроде как взрослый мужик, вроде бы всякое повидал, но эта мысль… она неприятно осела в горле каким-то горьким осадком: таким, который ни проглотить, ни выплюнуть.       И вот что самое паршивое — я ведь, кажется, знал ответ. Лишь делал вид, что не знаю.       Потому что как это вообще выразить? Что с этим делать? Как не сойти с ума от того, что ты здесь не ты, а чужая тень, подходящая по габаритам?       И впервые за долгое время я поймал себя на том, что не могу отбиться от этого состояния ни шутками, ни привычным сарказмом, ни даже внутренними издёвками. Меня это действительно жрало изнутри.       Впрочем… впервые ли?       Всю мою жизнь можно было спокойно назвать чередой очень странных отношений не с теми людьми. И да, Аид — лишь ещё одна остановка в этом поезде идиотизма.       Как Лера, как Юлия, как Анфиса и даже как Оля.       Вот только мы с ним не встречаемся и я не нужен ему как Павел. Ни как человек, ни как кто-то живой. Максимум — как функциональная единица. Как удобная вещь. Как тело. Как временно пригодный к использованию объект. Но даже в этом амплуа я сомневался, что не наскучу ему в ближайшем будущем. И вот тут, наверное, логично было бы радоваться: ага, тогда он оставит меня в покое и я поработаю пять лет, а затем вернусь к своей жизни, к привычному распорядку дня… к родителям и сообщениям от Анжелики с мемами.       Нужно было радоваться, но радости почему-то не ощущалось. Было пусто. И… как-то очень, очень тихо внутри.       Я машинально оглянулся через плечо — Аид всё так же спал. Мирно. Как после трудового дня, блядь. Хоть бы вздрогнул, чтобы я почувствовал хоть каплю триумфа.       Я вздохнул.       Пить хотелось до одури. На столе стоял графин с водой — слава богу. И рядом ещё один: явно с вином.       Отлично.       Выбор между «поправить здоровье» и «добить окончательно» был почти символичен.       Постояв пару секунд, прикинул варианты — и сначала налил воды. Выпил. Потом посмотрел на стоящий рядом графин с вином… и, не особо задумываясь, плеснул себе полбокала — чисто для душевного равновесия. И залпом опрокинул внутрь.       Тепло разлилось по телу. Мозгу, правда, легче не стало, но хотя бы руки перестало трясти от накрывшего чувства «что я вообще делаю со своей жизнью».       Повернувшись в который раз, чтобы оценить — не разбудил ли я кого-то своими пьяняще-стратегическими действиями — я наткнулся взглядом прямо на Аида.       Ну естественно.       Он не спал. Лежал себе на боку, подложив руку под голову, и смотрел на меня так, будто мое место — на полке среди прочих человеческих парадоксов.       Его глаза снова были ярко-синими — они меняли цвет с завидным постоянством. То чёрные, как ночь, то яркие, как чёртова арктическая лагуна. Стабильность — не его конёк, видимо.       — Ты не предохранялся, — выпалил я первым, сам охренев от того, что именно сейчас ляпнул.       Ну а что? Надо же было как-то нарушить гробовое молчание.       В ответ он едва заметно поднял брови.       Всё, поздно отступать.       — Откуда мне знать, сколько там у тебя было партнёров за все эти столетия? — с нарастающей обречённостью продолжил я копать себе яму. — И какие болячки ты мог за это время нахватать…       М-да.       Браво, Павел. Просто браво. Мастер светских бесед после секса с божествами.       Аид прищурился. Выглядел он так, будто одновременно и охренел, и скучает, и слегка подумывает — не вышвырнуть ли меня сейчас в окно.       Молчание затянулось настолько, что я уже почти успокоился, но тут его сиплый, чертовски низкий голос всё-таки нарушил тишину.       — Раз уж мы заговорили о болячках… — лениво начал он, — ты не сказал о своих.       Я напрягся.       — В смысле?       — Например, о слабом сердце.       Тут злорадство уступило место удивлению.       — Но у меня не слабое сердце… — уверенно заявил я. И тут до меня дошло. — Подожди… — я медленно выпрямился. — Я ведь… опять умер?       Последние слова я уже прошептал как постыдную семейную тайну.       — Ведь. На этот раз причина внутри тебя, — махнул он в мою сторону, как на неисправный тостер. — Так повторю вопрос: почему ты не сказал?       — Ну ты охренел, конечно, — выдохнул я. — Во-первых, у меня с сердцем всегда всё было нормально. Во-вторых, если оно и начало шалить, так это исключительно благодаря тебе!       И всё. Трубу прорвало.       — Ты вообще в курсе, сколько нервов ты мне попортил? Сколько ночей я не спал из-за твоих приколов? Из-за твоих внезапных появлений, намёков, угроз… И, как вишенка на торте — целый день с железным стояком! Ты сам попробуй пожить в таком режиме! А потом ещё и умереть во время секса из-за каких-то твоих… монументальных амбиций в виде двух засунутых разом членов!       Я даже сам не заметил, как повысил тон на пару октав. Аид же…       Аид моргнул. Лениво так. Как кот, на которого накричали за то, что он сбросил вазу.       И — о, чудо — уголок его губ чуть дрогнул. Очень едва. Кажется, он только сейчас вспомнил, что я — человек. Ну надо же, какое открытие — Колумб бы умер от зависти.       Однако его следующие слова отрезвили меня похлеще ледяного душа.       — Врач сказал, что это наследственное. И симптомы должны были проявляться задолго до происшествия.       …Наследственное?       — Какие ещё симптомы? — медленно уточнил я, чувствуя, как внутри начинает неприятно холодеть.       — Учащённое сердцебиение, обмороки, головокружения, проблемы с дыханием, — перечислял Аид.       — Не было никаких симптомов, — мотнул я головой, машинально положив ладонь на грудь, как будто мог нащупать там объяснение. Или инструкцию по эксплуатации. — Что это вообще за фигня?       Аид на секунду запрокинул голову назад, задумчиво разглядывая потолок, а потом опустил взгляд:       — Сердечная каналопатия, — выдал он спокойно, будто объявлял прогноз погоды на завтра. — В твоём случае вызвавшая полиморфную желудочковую тахикардию.       Я смотрел на него в полном ощущении, что он перешёл на эльфийский. И видимо, это отлично отразилось на моём лице, потому что он тут же добавил, лениво и с расстановкой:       — Проще говоря… аритмия. Которая, если тебе интересно, привела к внезапной сердечной смерти.       Супер.       Моё сердце, до этого вроде как исправно работающее, тихонечко взяло и решило: «Ну его на фиг — увольняюсь».       Рука сама сжалась на груди.       — Когда меня вообще кто-то успел осматривать?! Какой врач? — просипел я.       — Пока ты был без сознания, — пояснил он, потянувшись, и присел. — После того как ты вернулся, аритмия продолжалась какое-то время. А без сознания ты, между прочим, пробыл почти на день дольше, чем обычно.       Я застыл.       — То есть… — у меня начали складываться куски мозаики, и картина выходила так себе.       — Прошло почти три дня, — подтвердил он невозмутимо. — Началась рабочая неделя. Гелла тебя временно заменила.       Сказано это было с интонацией: «Ну что ты как маленький? Заболел, ничего страшного, бывает».       — Павел, — внезапно позвал он меня чуть мягче.       От одного его тона меня передёрнуло, потому что мысли сами полезли туда, куда не надо: в воспоминания о термах и всём, что там творилось. Меня бросило в жар почему-то.       — Наша сделка предусматривает страховку, — продолжил Аид. — Я могу вернуть тебя к жизни тринадцать раз. После этого контракт считается разорванным одной из сторон. То есть — тобой. В четырнадцатый раз ты умрёшь окончательно, а твоя душа, — он пошевелил пальцами в воздухе, словно рассеивая что-то, — развеется.       — Что?..       — Ты не читал регламент?       — Какой ещё регламент?! — взвился я.       Аид только устало вздохнул. И тут я вспомнил. Ту самую кипу бумаг, что он всучил мне в первый рабочий день. Которую я с великим чувством ответственности отложил… куда-то. Настолько надёжно, что даже понятия не имел — где оно вообще.       Очередной залп аплодисментов самому себе.       Вздохнув обречённо, я повернулся к столу и плеснул себе ещё вина — да, я знал, что это не выход. Да, я знал, что это тупо. И да, мне было абсолютно по фиг. И ровно в этот момент за спиной раздалось:       — Врач не рекомендовал тебе пить алкоголь.       А вино тут зачем тогда стоит? Для декораций?       — Как заботливо с его стороны, — буркнул я себе под нос и залпом опрокинул бокал.       Если раньше в голове царил хаос, то теперь там воцарился хаос… организованный. Типа «Вот тут у нас паника. Здесь — экзистенциальный кризис. А это полочка со спокойствием… временно доступна благодаря шоку».       Потому что пугаться, видимо, я уже не успевал.       — Сколько… сколько у меня там осталось жизней в запасе? — сам удивился, как ровно это прозвучало.       Аид приподнялся на локтях и, конечно же, посмотрел не на меня, а куда-то мимо:       — Первая — когда ты разбил голову. Вторая — когда на тебя упал мой племянник. Третья — сердечный приступ. Осталось десять.       — А автобус? — напомнил я.       — Подарок, — спокойно пояснил он.       Ах ты, сердобольный мудак, блядь.       — Как заботливо, — буркнул я и машинально потянулся за графином с вином — ну надо же хоть чем-то себя добить, раз судьба уже начала.       Только вот графина на столе больше не было. Вместо него стояло нечто фиолетово-подозрительное.       — Свекольный сок, — сообщил Аид. — Полезно для сосудов. Замедляет старение клеток.       Свекольный. Сок.       — Гадость, — констатировал я с чувством. — А ты, случаем, не можешь меня… типа, подлатать? — я так вяло провёл рукой по себе, как показывают мебель в шоурумах. Типа: «вот тут, тут и вот тут желательно — всё поменять на нормальное».       И в этот момент мой взгляд случайно упал вниз.       …Ага.       Я, оказывается, весь этот монолог выдавал голышом. Рассекал по комнате абсолютно в стиле «уже плевать на всё». Картинка дня.       И пусть.       Честно, меня уже не столько смущало собственное отсутствие трусов, сколько наличие в груди механизма с таймером и кривыми настройками.       Развернувшись обратно к столу, я не сразу заметил, что кровать за спиной опустела. Но воздух чуть дрогнул — и вот он уже рядом.       Стоит.       Смотрит.       Давай, смотри. Я тоже, знаешь ли, на многое насмотрелся.       — Понятно, — кивнул я обречённо, наливая себе воды.       Мозг медленно пытался переварить информацию. Сердце, оказывается, у меня было не только для любовных страданий, но и вполне себе для медицинских внезапностей.       И откуда они только взялись?       Мама когда-то говорила, что дедушка умер внезапно и довольно молодым. Тогда я не особо задумывался над этим — мало ли причин бывает для внезапных финалов. Но вот сейчас впервые закралась мысль: а не прихватил ли я от него в наследство не только внешность, но и какой-нибудь бонусный комплект с багами?       Проверялся я, конечно, когда-то. Давно. И, признаться, для галочки. Разок у меня была одышка, помнится… Врач тогда посмотрел на меня так, будто я жалуюсь, что у меня голова в наличии, и без малейшего смущения выдал: «Если Вас это не беспокоит — значит, волноваться не о чем».       Вот и не волновался… до сегодняшнего дня.       Закрыв лицо руками, я устало потёр лицо о ладони.       Получается, официально я — тот самый человек, который реально умер от оргазма.       Пиздец.       — Что мне ещё нельзя? — хрипло спросил я, опуская руки.       — Сильные физические нагрузки и стресс.       — Гениально, — выдохнул я. — То есть всё то, из чего в основном и состоит моя жизнь с тобой, да?       Повисла тишина, а потом вылезла на поверхность мысль, которая на самом деле и крутилась в голове последние минуты.       — А продолжение банкета вообще планируется? — уточнил я с видом человека, который сам себя ненавидит за то, что спросил это вслух.       — Да, — безапелляционно ответил Аид. — Я заметил, что ты довольно-таки стрессоустойчивый. К тому же врач сказал, что в твоём случае умеренная физическая активность позволит повысить порог безопасности.       — Это сейчас был комплимент? — невесело хмыкнул я. — Значит, вместо велотренажёра или утренней йоги ты планируешь и дальше применять авторскую методику: «терапия путём летального секса». Стратегия рискованная, но, полагаю, у тебя ещё десять попыток убедиться в её эффективности.       И ведь, чёрт возьми, даже не поспоришь.       Проблема была только в одном: я реально — и это меня бесило — не то чтобы очень-то и против. Если уж совсем начистоту. Наверное, это и был тот случай, когда люди на смертном одре говорят: «но зато не зря жил». Только у меня почему-то выходило: «не зря умирал».       Я усмехнулся сам себе. Горько.       Интересно, в их мире есть что-то вроде Книги рекордов Гиннесса? Потому что я чувствовал себя как минимум претендентом на номинацию «Самый невезучий смертный года». Или «Чемпион по количеству внеплановых воскрешений за единицу времени».       — Не думаю, что это повторится, — вдруг уверенно сказал Аид. — На столе ты был куда более напряжён, чем в термах. Возможно, стечение обстоятельств.       Ну да, стечение. Стресс, побег, соседство с котом-мутантом, странный алкоголь, смертельная игра в догонялки и кульминация в стиле «спи, моя радость, усни… навсегда». Обычный вечер пятницы, чего уж там.       И всё бы ничего — я бы даже списал это на хроническое невезение, — если бы мой рот, совершенно наплевав на моё же желание промолчать, вдруг не спросил:       — Кто такой Абаддон?       Конечно, я и сам знал ответ. Формально знал. Но этот вопрос был совсем не о биографии…       — Тебя это не касается.       …что Аид, безусловно, понял.       — Неужели? — фыркнул я. — Ты назвал меня его именем. Твой брат чуть ли не нарёк меня его копией. И вот это, — я махнул рукой в воздухе, обводя всё вокруг и одновременно самого себя, — это, знаешь ли, мягко говоря, не очень приятный экспириенс.       «Мягко говоря» — это я ещё очень аккуратно выразился. На самом деле хотелось сказать что-то вроде: «Это ёбаный ад для самооценки, если ты вдруг не заметил».       Плечи сами собой дёрнулись, и я замолчал, чувствуя какое-то неловкое разочарование: в себе, в нём, во всём происходящем.       И — разумеется — вот оно: это его вечное, выводящее из себя, ленивое «м».       Я даже не обернулся. Не хотел видеть его лицо. Не хотел, чтобы он видел моё. Не хотел вообще думать, насколько в его голове моё лицо смешалось с чужим.       — Тебе было настолько хорошо, что ты умер, — вдруг сказал он, словно это было его единственным аргументом в защиту.       Спасибо, что напомнил.       — Я, если что, про душевное состояние, Аид, — устало выдохнул я.       Вот зачем я затеял этот разговор? Нет, правда, с кем я вообще говорю? Мы с ним были будто с двух разных планет. А если быть совсем честным — именно так оно и было.       И кто я такой, чтоб он со мной вдруг решил душевно поболтать о великом и неповторимом Абаддоне? О его священной травме веков, о чувствах древнего бога, для которого моя жалкая смертная персона была, по-хорошему, даже не в графе статистов.       Злость медленно, но верно начала укореняться где-то под рёбрами, заставляя машинально растирать костяшки пальцев. До боли.       Надо было тогда сразу дёрнуть Афродиту и вызнать у неё всё что можно. Уж кто-кто, а она наверняка знала про все амурные делишки драгоценного родственничка. Вот только, как водится, догадался я об этом слишком поздно.       — Неприятно быть чьей-то заменой, — пробормотал я почти шёпотом.       И вдруг стало чуть легче. Пустяк, мелочь… но хотя бы честно.       — Почему? — тут же последовал, конечно же, его вопрос.       Абсолютно прямолинейный; абсолютно тупой.       — Что значит: «почему»? — я даже повернулся в недоумении.       Он стоял прямо за моим плечом.       Вот уж чего не хватало — близкого контакта на фоне разговора о моём, скажем так, не совсем блистательном статусе в его жизни.       Взгляды пересеклись, и в горле пересохло.       Воспоминания, оказывается, и правда имеют мерзкую привычку висеть в голове свежими, как только что смонтированный трейлер — со всеми эффектами и звуком 7.1.       — Ты желаешь, чтобы я хотел именно тебя, — усмехнулся он, будто только этого признания и ждал.       — Каждый этого желает, — слова прозвучали как оправдание.       Хотя стоп. А какого чёрта я должен оправдываться?       — Я предложил тебе представить кого-то другого на моём месте, — небрежно напомнил Аид.       — Ты сказал смотреть на тебя, — возразил я, больше распаляясь.       — Потому что увидел твоё замешательство, — спокойно объяснил он, как будто комментировал погоду. — И понял, что в твоей унылой смертной жизни не было никого дорогого твоему сердцу. Разве в этом моя вина?       Чёрт.       Вот это было больно. Даже не потому, что грубо, а потому что, как ни крути, он попал в яблочко.       — А тебе-то откуда знать? — спросил я тихо.       И, опустив взгляд, обхватил себя за плечи — глупая, но старая защитная реакция, ещё с детства.       Пауза повисла сама по себе.       — Зачем ты это делаешь, Аид? — продолжил я глухо. — Что тебе даёт это… временное забвение? Что тебе даёт то, что ты трахнешь кого-то другого, но при этом закроешь глаза и будешь называть его чужим именем?       Может, я и человек, может, я и смертный, и по его меркам — вообще что-то вроде одноразовой зажигалки, но унижение пахнет одинаково мерзко в любом мире.       — Не знаю, что у вас там случилось, не знаю, насколько у вас там вообще разбиваются сердца и есть ли они в целом… — Я пожал плечами, не поднимая взгляда. — Но сколько бы ты меня ни трахал, сколько бы раз ни закрывал глаза, представляя его вместо меня — это ничего не изменит. Он не вернётся. А я… я не стану твоим Абаддоном. Никогда.       Слова давались тяжело: как будто каждое я отрывал от себя с мысом.       — Может, в моей скучной человеческой жизни и правда не осталось никого, кого бы я любил вот так: до дрожи, до безумия. Может, не осталось, потому что я, в отличие от тебя, умею отпускать, переживать и идти дальше. Чего, собственно, и тебе желаю.       Откуда во мне столько смелости?       Я медленно поднял взгляд с пола и встретился глазами с Аидом. И… лучше бы не встречался: его лицо стало восковой маской. Но глаза… Боже. Глаза почернели так, что даже веки, кажется, потемнели. Будто вся злость мира медленно сгущалась именно там: холодная, древняя, страшная… настоящая ярость.       — Ты ничего не знаешь, — произнёс он ровно: так, как, наверное, звучит приговор на вечность в муках. — И всё же позволяешь себе судить меня. Позволяешь себе говорить о нём так, будто имеешь на это право…       — Как и ты обо мне, — выдал я. — Ты понятия не имеешь, кем я был или есть, но ведёшь себя так, словно я вообще случайно эволюционировал из камня на обочине. Почему я должен молчать? Потому что могу умереть? — хмыкнул я горько и зло. — Ну так я уже умирал, Аид. И не раз.       Это почему-то его остановило.       Он на миг прикрыл глаза, провёл рукой по лбу, будто пытаясь… нет, не успокоиться, скорее, вспомнить, как это вообще — разговаривать с человеком, а не командовать всем сущим. И потом — словно бурю перемотали вперёд — шагнул ко мне и обнял за талию. А затем его губы коснулись моих — так легко, что я аж растерялся. Улыбка стала мягкой, как воск, а в уголках глаз появились едва заметные лучики морщин. Но слова… слова он всё равно впустил, как яд под кожу:       — Твоя душа сложна, Павел. Многослойна. Древняя или юная — неважно. Она несёт в себе больше, чем ты способен сейчас осознать. И называть тебя, м, «эволюцией камня на обочине» — было бы глупостью. Но ты сам… — он слегка покачал головой, — ты сам по-прежнему прост.       Я задышал медленнее.       Аид продолжил, и в его голосе уже не было насмешки — только то самое пугающее спокойствие, за которым чувствуется что-то такое, отчего мурашки по коже бегают.       — Я видел твою жизнь с первых шагов; видел твоё одиночество и твою усталость от мелочей, которые ты считал вечными спутниками быта. Ты сам поверил, что твоя жизнь ничтожна, обыденна, скучна. И даже не заметил, как сам себя этим обокрал. А теперь представь, как ты выглядишь для меня, — его глаза широко раскрылись, а чернота из них медленно стала собираться вокруг зрачка. — Для того, кто наблюдал за бессчётными жизнями. Для того, кто вращал колесо. Мне действительно любопытно наблюдать за тем, как ты открываешь для себя этот мир, Павел. Видеть, как в тебе вспыхивает чистое, незащищённое изумление… почти детское. Но в тебе нет той сложности, которую ты сам так отчаянно пытаешься придумать.       Внутри что-то скреблось: злое и уязвлённое. Но он не останавливался.       — Я знаю, что ты пытаешься мне сказать. Даже знаю то, в чём ты сам боишься признаться себе. Твои слова — это не обвинение и не злость. Это крик души, что рвётся быть понятой. Быть принятой. Быть любимой.       Дыхание перехватило.       Он знал?.. Он видел. Где я прокололся… Неправда! Нет!       Наверное, это было подобно пощёчине, но изумление, разбавленное растущим отчаянием и злостью, было настолько велико, что я даже не попытался выпутаться из кольца рук.       — Я всё понимаю, — сказал Аид тихо и почти безэмоционально, и от этого слова прозвучали только весомее, — смертные легко влюбляются — это ваша природа. Не слабость и не вина — способ не сойти с ума в собственной краткости жизни. Мне же эта крохотная и быстротечная любовь совершенно без надобности.       Не нужна моя любовь, да? Да кто вообще её предлагал?       Он выдержал паузу, глядя на меня с какой-то выжженной временем усталостью, которая делает любые его слова похожими на аксиому.       — От тебя мне нужно другое, — продолжил он. — Твоя похоть, твоя злость и твой ум — всё, чем ты способен гореть, не обрекая себя на хрупкие иллюзии вечности.       Слова резали, точно под кожу вбивали тонкие ледяные иглы. И чем отчётливее я понимал, что он говорит это без насмешки, без издёвки — как есть — тем горше становилось внутри. На языке так и крутились резкие слова. Они буквально жалили меня, требуя сказать, что не нужен он мне сто лет в обед; сказать, что даже демон сбежал от него… Но я прикусил щёку изнутри, понимая, что реакция обусловлена тем, насколько его слова оказались болезненными. А если они ранят, значит, в них есть толика истины, и, высказавшись, я лишь продемонстрирую, что он прав.       — Время от времени… такие, как ты, действительно необходимы, — проговорил Аид задумчиво, словно объясняя что-то само собой разумеющееся. — Не ради утех или прихоти. Ради того, чего мне самому уже не дано. Ты способен видеть иначе. Предлагать иное. Давать… разнообразие. И это то, чего я действительно хочу от тебя. Выполни свой пятилетний договор: дай мне твои идеи, твоё видение, твой взгляд на то, как можно раз за разом делать старую историю новой. — Он на секунду замолчал, а затем добавил уже тише: — Выполни его — и проживёшь свою жизнь до конца. Как пожелаешь. Вернёшься к тому дню, что оставил. Или начнёшь новую — здесь, в столице. Это и есть плата за твои услуги.       Услуги.       Я чуть не рассмеялся — так странно и пусто прозвучало это слово.       — А похоть и ненависть — тоже входит в обязанности? — едко поинтересовался я, чувствуя, как глухо закипает раздражение.       Аид едва заметно приподнял бровь.       — Это твой багаж, не так ли?       Чистая правда. И от этого — ещё обиднее.       — Я слышал, что все твои работники закончили у Вамматар.       — Некоторые из них.       — И только один получил свободу.       — Теперь живёт в Олимпе. Можешь как-нибудь навестить его и попросить поделиться опытом.       В словах не было открытой насмешки, но я почему-то ощущал, что это был самый настоящий сарказм.       — Наверное, я тоже закончу у Вамматар. Те, кто влюблялся в тебя, обычно туда и отправляются, да?       Усмешка вышла кривой.       — А раз ты так уверен в моих чувствах, — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза, — зачем весь этот фарс, Аид?       Он посмотрел на меня так, будто взвешивал не мои слова — меня целиком.       — Именно поэтому мы сейчас и говорим. Я тебе по-своему симпатизирую, — ответил он. — Ты оказался в условиях, чуждых твоей природе, но обжился и адаптировался. Ты стал частью этого механизма быстрее, чем многие из тех, кто жил здесь десятки лет. Уже на третий день ты перестал цепляться за страх и растерянность, словно всегда знал, как вести себя. Для смертного это поразительная способность, а потому — ценная. Особенно для меня. Но вместе с тем ты остаёшься человеком со всеми его слабостями и чувствами. Я надеюсь — искренне надеюсь, Павел, — что твои чувства не станут помехой. Не станут тем, что помешает тебе делать то, что ты умеешь лучше всего — работать. Быть хладнокровным там, где прочие теряют голову.       — Что же ты до этого глупых набирал? — почти зло фыркнул я и тут же поинтересовался: — То есть, получается, мы будем трахаться, а я при этом должен делать вид на работе, будто ничего не происходит? Строить из себя памятник имени святого Пофигиста?       — Насколько мне известно, ты и раньше работал с теми, с кем спал.       Он сказал это так спокойно, что даже непонятно: он действительно сообщает это к сведению или так изящно проходится по больному? Хотя… зная его — и то и другое.       И это, конечно, раздражало.       Работать с бывшей девушкой — одно, а работать с существом вроде Аида, который одновременно трахает тебя, отказывается в тебе видеть конкретно тебя и при этом считает всё происходящее частью строго делового договора — это было вообще за пределами человеческой логики.       — Все остальные тоже умирали? — перескочил я на другую тему, потому что стоять, продолжая эти дурацкие обнимашки, становилось как-то… невыносимо.       — Ты сам видел, — всё так же ровно ответил Аид. — Наш мир для смертных травмоопасен. А значит — страховка необходима. И это лучшее, что я могу предложить.       — Премиум-пакет, — ядовито усмехнулся я. — Но что мне делать после?       Он вопросительно приподнял бровь — немой сигнал «конкретизируй мысль», — и я выдал:       — С болезнью, с сердцем… Когда — если — я вернусь в свою прежнюю жизнь… что мне тогда делать?       Прозвучало это, конечно, двусмысленно. И даже самому стало не по себе — потому что вопрос, кажется, был не только про орган.       — Ты ведь сам сказал, что после выполнения контракта я проживу свою жизнь до самого конца, — затараторил я, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Но… я же болен. И кто даст гарантию, что до этого самого конца я вообще дотяну?       — Посмотрим, — произнёс он серьёзно. — Время у нас ещё есть. А ты — всё обдумай.       Он отпустил меня легко, как будто и правда вспомнил, что мы стоим слишком близко и слишком долго. Для него, наверное, и это было излишеством.       — Так говоришь, будто…       — Павел, сейчас три утра. Ложись спать: завтра тебя ожидает километровая очередь из душ.       «…будто куда-то собрался», — закончил я мысленно, а он уже отвернулся.       И вот оно опять: эта глухая тяжесть в груди, этот знакомый уже ком в горле, эта странная пустота где-то под рёбрами. Всё, что я так успешно гнал от себя в термах, сейчас возвращалось втройне.       Способен ли я? Смогу ли я так жить пять лет? В качестве кого?       Не работать — нет. Работу я как раз начинал воспринимать как вызов, как что-то даже любопытное. Тут всё честно: я — сценарист, я — мозг процесса, за это мне и платят. Но вот всё остальное…       Эта его безупречная отстранённость, за которой время от времени вдруг проступает что-то почти живое. Эта роль, на которую меня назначили: не партнёр, не возлюбленный, не случайная постельная история, а что-то среднее между арендуемым телом и удобным собеседником для бессмертного, которому иногда становится скучно.       Вот так и выглядело моё многообещающее будущее, блядь.       Может, я и правда чудной. Старомодный. Или вообще динозавр в эпоху тех, кто умеет отключать чувства по щелчку пальцев. Но для меня близость — это всегда было что-то большее, чем физиология. Глупая романтическая конструкция в голове: если уж впускать кого-то под кожу, то хотя бы не в аренду, а на правах… ну, не знаю, владельца, что ли. И вот что с этим делать — хрен его знает. Даже мой многострадальный «гениальный» ум, который мог выстроить идеальный сюжет для клиента за пару часов, тупил, как старый компьютер. Если я уже сейчас бешусь и выворачиваюсь наизнанку от незавидной роли дублёра Абаддона… что будет потом? Когда это чувство, это раздражающе живучее «что-то» в груди пустит корни, окрепнет, станет чётче?       А если всё перевернётся, и в итоге я начну его искренне ненавидеть? Насколько глубоко можно ненавидеть того, кто однажды заставил тебя дрожать всем телом и — будь он проклят — дарил удовольствие?       И ведь что самое забавное — я не был навязчивым. Если страдаю, то где-то в углу, тихо и с достоинством, как раненый кот за кроватью. Все эти якобы «остальные», которых он, по слухам, загнал в лапы Вамматар… Может, они и правда плели интриги, вцеплялись в него мёртвой хваткой, пытались забраться не только в постель, но и в голову. А я? Я максимум — это молча страдать и гордо удалиться в закат.       Вот только этот закат пока, судя по всему, не планировался.       Я устало вздохнул, машинально бросив взгляд на его фигуру, уже полусидящую на моей — нашей? — кровати.       Вот что делать с ним?       Может, действительно пора обозначать границы? Вывесить табличку «Рабочая зона. Секс — есть, сон — нет». Или «Посторонним вход воспрещён без особой необходимости (и да, под необходимостью я имею в виду только одно…)»       Совместный сон — это ведь уже совсем другая история. Это рутина. Это пара. Это… страшно.       Я скосил взгляд на диванчик — тот самый, у которого мне уже однажды довелось скончаться в лучших традициях дешёвой мелодрамы. Поёжился. Нет уж. Ещё одной смерти за ночь я как-то не планировал. Даже ради принципов.       Взгляд скользнул к двери в ванную. Полчаса в одиночестве звучали сейчас как лучший подарок судьбы. Но, разумеется, судьба по имени Аид была на страже.       — Пожалуйста, ложись спать, — раздалось непререкаемо со стороны кровати. — Не хотелось бы, чтобы ты провалялся в постели ещё несколько дней, поскользнувшись в ванной.       — Я что, теперь и шагу ступить не могу?..       И, конечно, послушно поплёлся обратно к нему.       — Попрошу Фортуну благословить тебя, — хмыкнул Аид за моей спиной, когда я устало перевернулся на другой бок, — а то и правда кажется, что тебя преследует злой рок.       — Слышишь мой смех? Вот именно, — буркнул я в подушку.       В ответ Аид как-то абсолютно буднично перехватил меня, подтянул к себе и уткнулся носом куда-то в основание шеи.       «Ну вот зачем он так делает?» — буквально застонал я. Зачем вот это всё? Зачем рушить границы, если сам их же и выстраивает? Зачем давать иллюзию близости, если потом с ледяным спокойствием говорит: «мне от тебя ничего не нужно, кроме твоей похоти и ума»? Какой смысл заставлять меня привязаться к себе, а затем вести себя как мудак, причинять боль, следом дарить наслаждение, издеваться надо мной, а затем заменять алкоголь свекольным соком?       Наверное, боги и правда все немного… того. Поехавшие. Как можно прожить тысячи лет и остаться в своём уме? Видимо, никак. А мне, естественно, попался самый психованный из всех возможных.       Может, его папаша действительно уронил его при рождении. Причём пару раз.       Вздохнув, я кое-как натянул одеяло и прикрыл глаза, ощущая всем телом чужое тепло за спиной. Что, к слову, было довольно странно: кожа у Аида обычно прохладная, а тут… жар. И это ощущение… раздражающе цепляло. Где-то глубоко внутри.       Проблема была в том, что я совершенно и окончательно запутался.       И если раньше я думал, что знаю, как с ним себя вести — держать дистанцию, быть язвительным, не давать слишком много… — то теперь всё это казалось какой-то смешной теорией с форума психологической самопомощи.       Дистанция?       Как её держать, если он может буквально вытрахать из меня душу? Как её держать, если он, этот божественный выродок, совершенно спокойно заваливается ко мне в постель, ложится рядом, хватает за талию так, будто мы сто лет знакомы — и при этом завтра опять скажет с ледяной мордой: «Ты мне никто».       И ведь сказал же правильно: смертные влюбчивы. Я влюблялся. Несколько раз. И даже не думал, что это проблема. Но сейчас… Сейчас впервые было страшно, что это ощущение — странное, липкое внутри, греющее и раздражающее одновременно — может оказаться чем-то большим. Чем-то, с чем я потом хрен справлюсь. Потому что проблема даже не в том, чтобы влюбиться — проблема в том, в кого.       В того, кому ты нужен ровно настолько, насколько удобен. В того, кто засыпает у тебя в постели не потому что любит… а потому что может.       И вот от этой мысли было особенно тоскливо.       Особенно… по-человечески больно.       Потёршись щекой о подушку, я зажмурил глаза, ощущая себя, пожалуй, максимально глупо и одновременно… чертовски несчастно. И это было то удручающее сочетание, из которого не выбраться ни шуткой, ни сарказмом. Какое-то нелепое месиво из раздражённой растерянности и внутреннего щемящего волнения.       Вот чего он тут разлёгся?       Какого хрена, он вообще делает в моей постели? У него, на минуточку, есть жена. Неужели Персефоне и правда плевать, с кем её муж проводит ночи? Серьёзно? Вот так спокойно спит себе где-то, пока её законный супруг уютно обнимает смертного пацана?       В голове это никак не укладывалось. Ну хоть убей. Пожалуй… слово, которое следовало вычёркивать из моего обихода — учитывая, как весело у меня с ним складывалось в последнее время.       Но тогда зачем Афродита вообще сказала ту странную фразу? Что сердце Персефоны становится жестоким, когда дело касается её любви. И тут уж какие угодно версии можно было строить, но самая логичная и самая неприятная всплывала первой: Персефона могла считать реальной угрозой только Абаддона. Только его. А я?.. А я для неё — как комнатный зверёк. Милый, временный и незначительный. Забавная игрушка, на которую Аид отвлечётся на пару лет, пока сердце его всё равно принадлежит другому. Потому что моя жизнь для них — вообще не жизнь. Это… миг. Щелчок пальцев. Столько времени, сколько у них уходит на вдох.       Интересно, Аиду также было безразлично, когда Абаддон с кем-то спал и наоборот? Типа:       — Сегодня я у жены. Семейный вечер. Тили-тили, трали-вали.       Абаддон невозмутимо кивает:       — Прекрасно. Тогда завтра моя очередь… А нет, завтра я сплю с мистером или миссис икс. Встретимся хуй знает когда.       На что Аид с энтузиазмом отзывался:       — Прекрасно, тогда увидимся через десять лет!       Прям образец здоровых полибожественных отношений.       Смешно и горько.       Потому что я не мог этого представить. Вообще. Хотя, может, у них так и принято: любовь без ревности, секс без собственничества, привязанность без глупой человеческой боли. Но в эту теорию не вписывалась Гера, не вписывался подслушанный разговор меж Посейдоном и Медузой — многое не вписывалось.       С каждой секундой поток мыслей становился всё более сумбурным, а предположения — смехотворными. Мне стало интересно, какой из себя Абаддон. Каким тот должен быть, чтобы любить это создание за моей спиной, и чтобы оно настолько любило его?..       Почему от одной мысли о нём хотелось заорать в подушку и выругаться так, чтобы даже Хронос в гробу перевернулся?       Вот он — блядский укол ревности. Такой знакомый, мерзкий и такой живой. Я не понимал, как они живут без этого чувства. Или делают вид. Или они другие? Или притворяются лучше нас?       Лучше бы он ушёл к себе.       Лучше бы не лежал сейчас здесь, обнимая меня так крепко, будто это было чем-то естественным.       Но стоило мне подумать об этом, как тело предательски прижалось ближе.       Сдохни, инстинкт привязанности.       Я вновь закрыл глаза, но тело машинально прижалось к Аиду.       Перед глазами вспыхнул образ завтрашнего дня — километровая очередь клиентов, ожидание, усталость. И на удивление меня это даже немного… успокоило. Вернёт в рутину: туда, где я точно знаю правила игры.       А правила поведения с Аидом… Они писались прямо сейчас.       Я вдруг поймал себя на том, что разглядываю в памяти оттенки его глаз. Сине-чёрные — когда спокоен. Полностью чёрные — когда зол. Чёрные с синими искрами — когда возбуждён. А вот ярко-синие?..       Может, усталость. Может, сонливость. Или… покой?       Я прикрыл глаза, чувствуя, как постепенно проваливаюсь в сон, и перед последней волной дремоты меня вдруг посетила абсурдная мысль.       А вдруг он сейчас здесь, потому что не хочет оставаться один? Но почему не хочет и почему он должен оставаться один? Почему не спит со своей женой?..       Хотя, скорее всего, всё прозаичнее.       Он боится, что если я ночью встану попить воды, то убьюсь об угол шкафа.       Вот гад.       Я чуть заметно усмехнулся в подушку, ощутив, как он погладил мой бок.       А потом, уже почти засыпая, вдруг подумал, что надо бы как-нибудь спросить у него… есть ли у богов своя Книга рекордов Гиннесса. Потому что я, похоже, уверенно шёл к номинации «Самый невезучий смертный, случайно вписавшийся в древнегреческую Санта-Барбару».