Тавро

      Во второй раз я проснулся от странного, липкого ощущения — как будто за мной кто-то наблюдал. Но привычного тепла за спиной не было.       Пусто.       Медленно приоткрыв глаза и моргнув несколько раз, я сразу понял, что ошибался насчёт одиночества. Персефона cидела на краю кровати, укутанная лишь в волосы и эту свою неприлично тягучую улыбку. Такая расслабленная… и такая опасная, что у меня внутри сработал тревожный звоночек.       Вспомнились её слова: «Хочу его себе… Хочу его… Хочу». И, судя по её взгляду, Персефона прекрасно знала, что я сейчас вспомнил.       Она не торопилась. Потянулась ко мне плавно, без резких движений, будто кошка перед прыжком. А потом так же неторопливо оседлала меня, упираясь коленями в матрас и наклоняясь вниз.       — Что вы здесь делаете? — хрипло спросил я.       Слишком рано для таких фокусов.       — Пришла поиграть с тобой, пока нас никто не видит...       Её тембр был как медленно наливаемое вино: скользящий, обволакивающий и обещающий головокружение. Распущенные волосы ниспадали на плечи, не скрывая затвердевшие соски, а ресницы затрепетали, когда она на мгновение прикрыла глаза и покачнулась на моих бёдрах — не провокация даже, скорее демонстрация власти.       «Я не игрушка», — напомнил я себе мысленно, хотя ощущал себя именно ей.       Персефона не спрашивала разрешения. Пальцы легко скользнули по лицу, линии челюсти, вниз к губам... И прежде чем я успел вообще понять, хочу я этого или нет, она уже накрыла их поцелуем.       — Разве ты не обо мне мечтал? — поинтересовалась она прерывистым шёпотом. Пальцы медленно зарылись в мои волосы, чуть потянули, вызывая странную дрожь где-то у основания шеи. — Аида не будет пять дней. Пять долгих ночей, в течение которых можем утолить нашу жажду друг другом… Жажду тепла, которого он не способен подарить ни тебе, ни мне.       Пять дней без главного источника геморроя, и вот уже на горизонте новый кандидат.       Она сжала мою ладонь — легко и игриво, — и поднесла к губам. Её язык медленно скользнул по коже, вдоль вен: от запястья до пальцев. Мурашки пробежали по руке — механически, как рефлекс. И в этот момент Персефона неторопливо сдёрнула с меня одеяло, словно разворачивая подарок. Причём подарок — это, очевидно, я.       Взгляд её скользил по телу, изучающе, оценивающе... И, что бы там ни шептало моё подсознание о её красоте — о безупречной коже, изгибах, тяжёлых распущенных волосах, — внутри была пустота. Вообще ничего. Ни желания. Ни влечения. Только неловкость и странное чувство, что я оказался на кастинге, на который вообще-то не записывался.       — Не стоит, — вмешался я, потянув одеяло обратно и при этом ощущая себя стеснительным девственником.       — Почему? — удивилась она почти по-детски.       И взгляд, конечно, соскользнул на весьма конкретный бугор — последствия сна были пока ещё вполне заметны.       — Просто утренняя реакция, — пояснил я сдержанно, вспоминая сон…       Ох, какой сон… сон с Аидом, который моя память так милосердно выдала мне накануне этого сюрреалистического утренника.       — Ты меня отвергаешь? — вскинула она тонкие брови.       «Персефона не любит, когда её отвергают», — эхом всплыли в голове слова Диты. Очень своевременно. Мне для полного счастья не хватало с утра ещё бегать от какого-нибудь вепря и вновь помереть из-за чрезмерной физической нагрузки…       И где, чёрт возьми, Гелла, когда она так нужна?!       Пальцы Персефоны вновь скользнули по моему лицу, медленно обводя скулы, очерчивая подбородок, как будто в последний раз проверяя — а точно ли я тот самый смертный, ради которого она сюда пришла.       — Неужели так быстро полюбил его? — вдруг спросила она. И в её голосе прозвучало что-то странное: не обида и не злость, а что-то близкое к горечи.       Я чуть поморщился.       — Не понимаю, о чём вы, — и покачал головой в попытке потянуть время и понять, который сейчас час. — Да и зачем я вам нужен?       — Я тебе нравлюсь? — вдруг требовательно осведомилась она.       И вот это было самое страшное.       Потому что я сразу понял, что не важно, что я отвечу. Важно — как.       Мои бёдра сжали её колени, и она едва заметно потерлась о меня в движении, которое, наверное, кого-то бы взбудоражило.       Но не меня.       Потому что в тот самый момент, с какой-то горькой иронией, я почувствовал, как остатки эрекции благополучно исчезли. Прямо вот так — испарились, как все мои мечты о нормальном утре.       И да, судя по тому, как прищурились её глаза — она это тоже заметила.       В воздухе сразу повисло молчание. Такое плотное и давящее, что можно было уже готовиться писать завещание.       — Я могу подарить тебе то, чего он никогда не сможет… — прошептала она, склонив голову. — Разве ты не хочешь насолить Аиду?       — Чем? — спросил я безо всякой надежды. — Тем, что пересплю с его женой? Вас ведь это, насколько я понимаю, не особо трогает. Его — тем более. Он спит со мной, вы спите с кем хотите… Так чем именно это ему насолит? И главное — зачем вам это? — я уже не церемонился и спрашивал в лоб.       Страх… быстро сдулся и испарился, оставляя после себя только глухое раздражение и усталость. Мне не нравилась эта ситуация и своё уязвлённое положение: то, что я с трудом, но всё-таки позволял Аиду, не мог позволить ей — помыкать мной. И вот это было ключевым.       — Хорошо, что я не ошиблась, — внезапно усмехнулась она и одним плавным движением соскользнула с меня, будто и не пыталась только что соблазнить.       Маска в одно мгновение сменилась на деловую, и она уже командовала сухо:       — Вставай. Одевайся. Быстро.       А на ней уже был строгий костюм с накидкой и капюшоном, скрывающий фигуру. Это многое объясняло. Если даже богине понадобилось прятаться, значит, мы точно идём заниматься чем-то… скажем так, не одобренным начальством. Или вообще не одобренным никем. Особенно тем, кто умеет устраивать очень долгие и очень неприятные допросы.       Я не стал задавать лишних вопросов: когда богиня повелевает, следует ей подчиняться. Тем более что хуже быть уже не может… Верно?       Одевался быстро, как на учениях, где в любой момент могут прозвенеть «воздушная тревога» или «сейчас на тебя опять что-то рухнет». При этом умудрялся одновременно чувствовать тупую боль в теле и лёгкое жжение в самых неблагодарных местах после недавних «приключений».       В шкафу я хватал всё подряд. Абсолютно без разбора. Итоговый образ в зеркале напоминал какого-то потерявшегося студента после трёх ночей без сна: свитер в клетку, джинсы в лучших традициях бунтарства с дырками на коленках, строгие ботинки и — венец образа — шапка с помпоном.       Хотя бы уши не отморожу.       И вот в этот момент я понял: если чувство юмора возвращается, значит, жить пока можно.       — Готов, — сообщил я, вывалившись из гардеробной и мельком глянув в окно.       Темно. Ночь едва начинала отступать, но интуиция подсказывала, что времени сейчас где-то часов шесть утра.       И вот тогда она подошла ко мне вплотную и сказала это таким голосом, который не оставлял сомнений: всё, что будет дальше, — не шутки.       — Послушай меня очень внимательно, Павел. Ты следуешь за мной. Ни на шаг не отстаёшь. Ни одного лишнего слова. Ни одной попытки сбежать или устроить самодеятельность. Любое моё слово ты воспринимаешь буквально. Сказала «стой» — замираешь на месте. Сказала «не дыши» — не дышишь. Понял меня?       Судя по её взгляду, вариантов ответа у меня было ровно два: «Да» и… «Да».       — Понял, — кивнул я и мысленно вздохнул.       — Умный мальчик, — отметила Персефона с такой улыбкой, будто я ей только что тапки к ногам притащил и радостно завилял хвостом.       Она скользнула взглядом по моему боевому образу — панк с помпоном — и, кажется, на секунду задумалась. Я лишь неловко пожал плечами.       — Пойдём, — наконец коротко велела она и приоткрыла дверь, выглянув наружу, будто проверяя, не ждёт ли нас там, скажем, карающая гвардия Аида с дубинками.       Я и правда не задал ни единого вопроса. Не тогда, когда мы бесшумно прошли по коридору. Не когда она вдруг резко свернула куда-то в темноту. Не когда уверенно подала жест рукой: «Живо за мной». И уж тем более не тогда, когда мы начали спускаться по какой-то лестнице, о существовании которой я до этого подозревал разве что в страшном сне.       А потом прозвучало едва слышное:       — Замри.       И когда это произносит богиня таким тоном — ты замираешь. Даже если у тебя чешется нос или коленки дрожат.       Не замечая ни меня, ни странной картинки под названием «человек в шапке прижат к стене», мимо проплыла Гелла. Со стопкой папок и выражением лица человека, у которого очередной аврал по работе.       Дверь хлопнула. Звук — как выстрел в этой гробовой тишине. Мы двинулись дальше — ниже, глубже, неизвестно куда — и вскоре оказались в небольшой комнате. Прачечной? Погребом? Место явно было из разряда: «здесь точно что-то прячут или кого-то».       Персефона провела ладонью по стене, словно что-то нащупывала — и на стене появилось углубление, серебристое, странное и абсолютно не вписывающееся в обстановку. Она достала из кармана нечто похожее на ключ и повернулась ко мне.       — Ты никогда не видел в моих руках этой штуки, — категорично заявила богиня и сощурила глаза, выжидающе уставившись на меня.       Я вскинул руки в молчаливой капитуляции и кивнул. Запись в мысленный блокнот: «Не видел. Не слышал. Не было ничего».       Удовлетворённо кивнув сама себе, Персефона вставила артефакт в стену, провернула, вытащила — и кирпичная стена взяла да исчезла.       Она шагнула внутрь, а я незамедлительно поплёлся следом, словно её верный слуга, а когда оглянулся — за спиной с лёгким шорохом сомкнулась пустота.       Тупик. Назад пути не было.       Стоило сделать несколько шагов, как в лицо окатило свежестью. Запах ели, снега, чего-то морозно-чистого. Ассоциация пришла настолько внезапно и ярко, что я чуть не застонал: да чтоб тебя, Нарния!       Впереди по-прежнему тянулся узкий полутёмный коридор, в котором, казалось, даже звук шагов вяз в стенах. Персефона шла первой — уверенно шла, будто весь этот путь до последнего камешка был ей знаком. Я же… я шёл следом. Руки сунул в карманы и губы начал кусать.       Через какое-то время — минут десять, а по ощущениям все тридцать — коридор начал напоминать лабиринт. Узкие повороты, одинаковые стены, повторы-петли… Я стал ловить себя на мерзкой мысли, что мы, может, уже и не идём никуда. А просто заблудились. И теперь моя судьба — медленная голодная смерть.       Но нет — Персефона шагала, как по нитке, не сбиваясь, не сомневаясь. А значит, она действительно знала, куда ведёт меня. Вскоре проход начал расширяться. Появились ступени — всего пять, но они почему-то казались чертовски важными. За ними — огромный холл.       Похоже, мы пришли.       В центре были врата. Или даже не врата, а что-то древнее и тяжёлое, как само слово «вечность». Две массивные арочные двери, по обе стороны которых громоздились чёрные колонны. Материал был странный — будто застывшая лава. На колоннах — скелеты с арфами.       Скелеты. С. Арфами. И они «смотрели» на нас пустыми глазницами так, будто музыка — последнее, что они хотели бы сейчас дарить незваным гостям. И всё это — с какой-то извращённой торжественностью: красиво, жутко и, разумеется, без намёка на практичность.       В отличие от меня Персефона не мешкала. Спокойно подошла к первой арфе и провела по струнам. Потом перешла ко второй, играя в некоем порядке. Вначале еле слышная мелодия заполнила холл; струны завибрировали с каким-то металлическим эхом, которое пробирало до костей, резонируя и набирая частоту.       И тогда двери… ожили.       Вибрация прошлась по полу. Я машинально вжал голову в плечи, как будто это могло меня защитить. Каменные створки начали медленно, очень медленно, разъезжаться в стороны.       — Идём, — коротко бросила Персефона, даже не оборачиваясь.       Я пошёл. Мимо скелетов, которые уже не были музыкантами. Они стали стражами. И смотрели на меня так, как смотрят те, кто слишком хорошо знает: ты — чужой, ты здесь лишний, тебя здесь не должно быть…       Я опустил взгляд, старательно рассматривая напольное каменное покрытие. Странное, вязкое чувство тревоги тянулось внутри. Мне стало казаться, что я переступаю какую-то невидимую черту, которую не должен был переступать никогда, и что за ней меня не ждёт ничего, кроме разочарования и одиночества. Дурное предчувствие сгущалось, и было желание повернуть назад и отказать Персефоне, сообщив, что мне не нужно ничего из того, что она может предложить… И всё же я вцепился в ногу, через дырку царапая кожу и этим отгоняя мрачное настроение, а затем вошёл внутрь.       Полутёмный зал встретил меня тем самым запахом снега и ели. Внутри было холодно и просторно. Своды... Колонны — те самые чёрные, но здесь они стояли не по кругу, как в обычном храме, а закручивались в спираль. Неровно. Беспокойно. Вели куда-то в центр. А там…       А там чувствовалось что-то необъяснимое.       Не место. Не предмет. Даже не энергия.       Это было как взгляд без глаз. Как дыхание без тела. Как снежный обрыв посреди гор, где вниз — только пустота.       Я нервно поёжился.       Место само по себе казалось... неправильным.       Зал был скорее аскетичным, чем величественным. Ни золота, ни мрамора, ни дежурных божественных побрякушек — только голые стены и ряды высоких кованых подсвечников вдоль них. Сейчас свечи не горели, но замёрзшие потёки воска говорили сами за себя — зажигались. И явно не раз.       Храм?..       Нет… что-то другое.       Молча стоявшая всё это время Персефона шагнула вперёд, и я последовал за ней автоматически, как за стрелочкой на навигаторе. Когда ты даже не пытаешься вникнуть — просто идёшь. Она остановилась у крайней колонны. Там висел чугунный светильник, но освещал этот участок зала вовсе не он. Свет здесь исходил... из пола.       Вернее — из центра пола.       Не люк, не дверь, не портал — это была настоящая, замороченная на все сто процентов печать. Рунная вязь, тонкие линии, точки, сплетённые в замысловатый рисунок. В полумраке они переливались приглушённым золотом, будто пульсировали в такт чему-то очень старому и очень опасному. А по полу к этой печати тянулись тонкие борозды, будто прорезанные чем-то острым... и окроплённые алым.       На одну из таких борозд я, разумеется, тут же наступил. И, разумеется, моментально отдёрнул ногу, как только осознал, что на чём именно стою.       Скелеты на входе, кровавые борозды, печать посреди зала... — вращайте барабан, у вас тринадцать букв.       Ж-е-р-т-в-е-н-н-ы-й З-а-л.       Твою ж мать...       Глазами я медленно — очень медленно — нашёл Персефону и замер в немом вопросе. А спрашивал я, не собирается ли она принести меня в жертву на каком-нибудь забрызганном кровью алтаре, который непременно материализуется из блядской печати. Но она лишь спокойно показала рукой — не на меня, а... наверх.       Я машинально стянул шапку и спрятал её за пазуху — не знаю зачем, наверное, потому что человек так устроен: если тебя ведут в жертвенный зал — сними шапку, прояви уважение. И только тогда посмотрел туда, куда она велела.       Прямо над печатью в воздухе завис чудной сосуд. Что-то вроде стеклянной капсулы, оплетённой металлическими ветвями, почти как паутиной. Внутри — тёмно-красная муть. Сам же сосуд, словно маятник, слегка раскачивался.       — Зачем… — Я кашлянул, прочищая горло. — Зачем вы привели меня сюда?       Ответа не последовало сразу. Её отсутствующий и какой-то тоскливый вид не внушал мне доверия, как и покачивающаяся над головой махина вкупе со сверкающими на полу символами. Персефона, будто очнувшись, шагнула к печати и застыла рядом, гипнотизируя её взглядом некоторое время.       — Что это такое, по-твоему? — вдруг спросила она.       — Зал для жертвоприношений, — спокойно ответил я.       Потому что если это не так — то я, наверное, единорог.       Персефона чуть кивнула.       — Частично, — уточнила она и медленно обвела рукой печать на полу. — Там заключён Абаддон. Или, как мы его зовём... Аполлион.       Меня перекосило.       Абаддон?       Здесь?       Под нашими ногами?       Она посмотрела на меня — не как на человека, а как на временное отражение чего-то знакомого.       — Полагаю, ты уже слышал его имя. Гелла — та ещё любительница сплетен, — добавила Персефона рассеянно.       А я стоял и смотрел на эту чёртову печать, ощущая, как меня начинает накрывать медленным, но неотвратимым осознанием.       И только один вопрос бился в голове: зачем? Зачем она показывает мне это? Чтобы тоже сравнить?.. Или, может, просто посмеяться над очередным наивным смертным, который «слишком быстро успел влюбиться»?       Я мотнул головой и устало выдохнул.       Нет. Слишком мелочно для богини. И слишком рискованно — ради простой забавы тащить меня сюда, прямо к сердцу запретного. А Персефона определённо рисковала.       Потому что, если Абаддон… всё это время был здесь — не мёртв, не где-то там за границами миров, а именно тут, буквально под ногами у всех — значит, его запер не кто-нибудь, а сам Аид. Но с какой целью?.. Запереть любовника в клетке и потом годами искать по свету похожих на него смертных… чтобы что? Играть в замену? В наказание? В вечный самообман? Это даже не жестоко, а попросту глупо.       — Вижу твоё смятение, — негромко прозвучало у самого уха.       Я вздрогнул — даже не заметил, как Персефона оказалась совсем рядом. Смотрела на меня без намёка на злорадство или иронию — будто видела подобное тысячу раз.       — Не скажу, что меня удивляет, как быстро вы оставляете свои сердца в его руках, — продолжила она задумчиво. — Аид обладает несколько мрачным очарованием, и это вас, смертных, завлекает. Как игра со смертью... Впрочем, не только вас, — без тени улыбки протянула она, не сводя с меня немигающего взгляда. — Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем же ты здесь?       Я не успел даже выдавить привычное "ага" — она уже двигалась дальше. Подошла к самой печати, присела, провела ладонью по рунам — те еле заметно дрогнули.       — Демона такого уровня невозможно убить, — сказала она ровно. — Его можно только остановить. И остановить — значит запечатать. Запечатать одного из принцев требует титанических усилий, — вела она кончиками пальцев вдоль мерцающей линии. — Такие печати прожорливы, своенравны и требуют платы: конкретной. И Аид эту плату собирает давно, — она чуть прищурилась, переводя взгляд на тёмный сосуд над нашими головами. — Там, кстати, есть и твоя кровь.       Я уставился на бурлящее месиво. Холодок пробежал по спине, и в горле застрял тошнотворный ком.       — После каждой смерти сосуд пополняется, — продолжила она как ни в чём не бывало. — Похоть и ненависть. Желание его любви и ненависть к нему — всё это… топливо для печати, насколько знаю.       Я машинально провёл ладонью по груди, словно пытаясь стереть с себя что-то липкое. Персефона между тем встала, медленно обернулась ко мне.       — В ином случае ваша кровь попросту бесполезна, — в её голосе слышалось полное безразличие, словно она повторяла эту речь раз за разом на протяжении долгого времени. — Потому он и выбирает всегда один типаж. Он не ищет смертных, а отражения. Отголоски... Но ты обладаешь просто поразительной схожестью с Аполлионом.       Будто чья-то ледяная рука сомкнулась на горле.       Я закрыл глаза, надавил на веки до светлых кругов, до боли — и всё равно, открыв их, не увидел привычного пробуждения. Это был не сон, и голос Персефоны был тому подтверждением.       — Он растит в каждом из вас желание и ненависть одновременно. Он раз за разом погружает вас в это эмоциональное… болото, чтобы кормить печать. Пока от вас есть прок.       На секунду она замолчала. А потом — почти равнодушно, но без тени злобы — добавила:       — Не знаю, неудача ли это или проклятие, но ты скоро себя исчерпаешь. Думаю, у тебя осталось несколько месяцев.       Месяцев?       МЕСЯЦЕВ?       Я ощущал себя ещё одной колонной — самой холодной и неподвижной частью этого чужого мира. Омертвевшей. Лишённой даже права на нормальные человеческие эмоции. Что я должен был сейчас чувствовать? Страх? Боль? Злость? Предательство? Я сам уже не знал.       «...Наш мир для смертных травмоопасен», — всплыло в памяти, будто со дна чёрного озера, его ровное, спокойное, знакомое до дрожи выражение.       Лжец?..       — Каждый из вас жертвовал тринадцать жизней на протяжении пяти лет, — отстранённо произнесла Персефона. — В среднем — раз в четыре месяца. А ты… сгораешь быстрее. Ты отдал три за одну неделю.       Она скользнула взглядом по залу, по печати, по сосуду — и по мне.       — Для него ты идеальное вложение, — задумчиво добавила она. — Судя по твоей причудливой невезучести, он завершит всё куда раньше, чем рассчитывал.       И её слова легли поверх других — совсем недавних:       «…Я же, знаешь ли, теперь боюсь отпускать тебя дальше, чем на шаг».       Лжец.       — После тринадцатой смерти ты ему больше не понадобишься. Особенно ты, — добавила Персефона и повела ладонью по воздуху, словно коснувшись моего лица.       Сглотнув, я снова услышал его слова: «Я могу вернуть тебя к жизни тринадцать раз. После этого контракт считается разорванным одной из сторон».       Лжец!       — Но я слышала, что ты отлично справляешься со своими обязанностями. Он может оставить тебя работать дальше — если захочет. Тем не менее умерев в четырнадцатый раз, ты исчезнешь, и подозреваю, что подобное обязательно случится. Но если этого не произойдёт, он передаст контракт Вамматар — она отлично умеет хранить тайны. Твоя судьба — вопрос удобства, — усмехнулась Персефона.       «Именно поэтому мы сейчас и говорим. Я тебе по-своему симпатизирую...»       ЛЖЕЦ.       — Многие до тебя питали иллюзии, — едва ли не мирно продолжала Персефона. — Кто-то надеялся, что за пять лет он привяжется. Кто-то верил — стоит только быть терпеливее, ласковее, преданнее… и лед тронется. Кто-то пытался разбудить в нём то, чего там уже нет. А может, и никогда не было. — Она усмехнулась коротко и холодно. — Но для Аида ни один из вас не был важен настолько, насколько важен он, — её взгляд скользнул в сторону печати. — Аполлион — центр его мира. Всё остальное — вы… — она чуть наклонила голову, будто прикидывая, как бы помягче выразиться, — лишь инструменты. Расходный материал. Пустые оболочки, которые можно приспособить для определённой задачи.       «…Ты решил, что занимаешь в моей иерархии эмоций достаточно весомое место, чтобы я тратил на тебя хоть что-то — скажем, ненависть…» — вместе с её голосом звучало в моих мыслях.       Смешно.       Наверное, я и правда был таким же дураком, как и все до меня. Тоже, по сути, начал строить этот свой хлипкий воздушный замок, только на стадии фундамента — с кирпичиками злости, обиды, желания. Мне лишь не дали времени возвести стены.       И тем не менее… зачем тогда всё это? Зачем слова ночью? Зачем объяснения? Тени заботы и странной привязанности?       Ответ напрашивался сам собой и был куда прозаичнее любой драмы. Потому что это часть системы — правила игры. Потому что эмоции — топливо. Нельзя давать мне слишком много — но и слишком мало тоже нельзя. Американские горки: подъём, падение, страх и экстаз. И на выходе — капля по капле, стекающая в подвешенный сосуд.       И всё ради него.       Сраного Абаддона.       Усмешка, больше похожая на оскал, сама растянула губы.       Глупо. Обидно. Горько. И так больно, что внутри что-то дернулось — живое, уязвлённое, но ещё не сломленное. Просто надо было переступить через себя. Вот и всё.       Я медленно шагнул вперёд, скользнув пальцами по линиям на полу, ощутив их вибрацию. Тёплую и едва заметную — словно у самой земли билось сердце. Какое-то печальное очарование было в этом мгновении: стоять здесь, на грани, на самом краю его мира. Мира, в который тебя никогда по-настоящему не впустят.       — Почему я? — прохрипел я. — Почему я должен вам верить?..       Персефона замерла у края печати.       — Мне нет смысла тебе лгать, — ответила она ровно. — У меня есть свои причины желать помочь.       — Помочь, — вторил я всё с той же усмешкой.       — Помочь нам обоим, — уточнила Персефона негромко.       Звучало почти странно — будто мы с ней внезапно оказались в одной лодке.       — Вы не хотите, чтобы печать была сломана, — задумчиво произнёс я, скользя кончиками пальцев по линиям рун.       Они пульсировали, как след кровеносной системы, забытый в камне.       — Но раз я у вас тут самый невезучий экспонат и одновременно последняя капля для этого сосуда… значит, всё к этому идёт. И совсем скоро.       Заключение звучало так буднично и сухо, будто речь шла не о моей жизни.       — Именно поэтому лгать тебе нет смысла, — спокойно подтвердила Персефона. — Ты уже стоишь на границе. Дальше — твоё решение. Я не стану тебя удерживать. Вернёшься в свою комнату — и забудешь всё, что сегодня увидел. Всё, что услышал. Для тебя это будет самым безопасным выбором. — Она замолчала, а затем, почти не меняя интонации, добавила: — Но если ты решишься выйти из этой клетки… я протяну тебе руку. Я помогу тебе выбраться.       Не ловушка ли это? Не провокация? Не очередная игра богов?       Всё могло быть. Но прямо сейчас я чувствовал только одно — это предложение прозвучало слишком спокойно, слишком равнодушно… чтобы быть ложью.       — Это Аид его запер? — спросил я, сам не зная, зачем.       Наверное, в глубине души надеялся, что всё это — действительно его рук дело. Что это просто... способ наказать любовника за что-то. Или его безумие.       Ответ Персефоны был мгновенным и резким, как хлыст:       — Нет.       Её взгляд на мгновение дрогнул, скользнув по печати, по рунам, по застывшему в центре залу сосуду. Но в этих глазах промелькнуло нечто большее, чем просто сухая злость или утомление от разговора. Промелькнула тень чего-то далёкого — личного. Глубокого настолько, что внутри всё замерло. Я не знал, что именно она вспомнила или кого, но это выражение лица… этот еле заметный надлом, спрятанный за холодной маской, врезался в память сильнее, чем любые её слова.       Я медленно втянул воздух и провёл ладонями по лицу, зарываясь пальцами в волосы, сжимая их чуть сильнее, чем стоило бы.       Неважно… Господи, ну вот, правда — неважно. Не важно, кто здесь кому лгал и кто играл. Важно одно — Абаддон всё это время был ближе, чем я мог себе представить. Совсем рядом. Под ногами. За парой стен.       В голове тут же, будто назло, всплыл образ: тёмная фигура в глубокой тени. Стоит, говорит что-то низким голосом. Нечётко. Слишком реально для фантазии и слишком странно — для воспоминания.       Я поспешно моргнул, стряхивая наваждение.       Интересно… сколько раз сюда спускался Аид? Сколько часов мог стоять напротив этой печати, глядя на слабое сияние? Что думал? Что чувствовал? Молился или проклинал? Как много жертв он принёс, желая взломать чёртову печать? Воздвиг ли он эти стены, пряча темницу от всего мира или же охраняя её?       Желваки болезненно свело. Я отпустил волосы и уставился в сторону неподвижных рядов подсвечников.       Это ведь правда напоминало храм. Храм, посвящённый не богу… Демону. Абаддону.       Я еле заметно ударил себя кулаком в грудь — коротко и машинально. Это была не боль — тоска... Тоска злая и какая-то унизительно-живая, пока в груди — будто затянулась петля. Но это был неподходящий момент для жалости к себе и слабости.       Я обернулся к Персефоне и сдержанно спросил:       — Как он оказался здесь?       Персефона замялась. На мгновение будто колебалась между тем, чтобы ответить честно, соврать… или напомнить мне, что я вообще-то никто и это всё — не моё дело. Но выбрала третий путь.       — Я предложила тебе побег… — напомнила она с лёгким оттенком удивления в голосе, — а ты продолжаешь копаться в деталях, которые для выживания совершенно не важны.       — Вы уже знаете мой ответ, — равнодушно отозвался я, устало глядя на неё. — Я не хочу умирать ради чужого счастья. И уж тем более не собираюсь быть жертвоприношением в любовной драме, в которой даже не участвовал.       Я не собирался умереть ещё десять раз, чтобы потом — возможно — где-то издалека наблюдать, как Абаддон воскреснет на моих костях. На костях таких же идиотов, как я: людей, которых заманили, развели на чувства… и превратили в топливо. Если вообще не окажусь у Вамматар или того хуже — развоплощённым.       Я знал себя достаточно хорошо, чтобы честно признать: да, внутри побега желал не разум, а раненая гордость. Та самая обида, что сидит где-то под рёбрами и шипит сквозь зубы: «Беги, пока можешь. И пусть он страдает; пусть поймёт, кого упустил…» Только вот в сказки я не верил — Аид не будет страдать. И Персефона знала это не хуже меня: я был никем. Фигурой на доске. Не Павлом, не личностью, не чем-то незаменимым — всего лишь деталью его игры, нужной ровно до того момента, пока моя кровь — мои эмоции — приносили пользу. И, чёрт возьми, она это подтвердила.       — Думаю, у вас есть план, — глухо сказал я, поднимаясь на ноги и бросив взгляд на печать. — Иначе вы бы не выбрали именно этот момент и не стали бы рисковать, таща меня сюда ради пустого разговора.       Персефона шагнула ко мне.       — Очень жаль, что именно ты оказался последним, — сдавленно прошептала она. — Ты мне симпатичен, Павел.       Я криво усмехнулся, вспоминая то самое «симпатизирую» от Аида.       — Позвольте усомниться, — отозвался я сухо. — Пользовались мной все. Вы — не исключение. Разница только в целях.       Персефона не разозлилась и не оскорбилась; лишь задумчиво провела пальцами по контуру моих губ — странно бережно. А потом, словно спохватившись, убрала руку и достала из складок мантии тонкий браслет со свисающей на нём монетой в виде женщины с плодами и колосьями в руках.       — Символ Фидес, — пояснила она негромко. — Богини верности и клятв. — И, коснувшись моей руки, быстро закрепила браслет на запястье. — Пока он на тебе — твой контракт с Аидом будет считаться временно аннулированным, — продолжила Персефона. — Он не сможет найти тебя. Но и ты не сможешь вернуться домой… пока не истекут те самые пять лет договора. — Она подняла на меня серьёзный взгляд: — Стоит тебе снять его — и Аид в ту же секунду обнаружит тебя, следуя зову поставленного им тавро. Надеюсь ты понимаешь, что в ином случае он также заглянет туда, где ты обычно бывал: на работу, к твоим близким и друзьям… Я сказала, что как личность ты не важен, но важен.       — В качестве жертвы, — мрачно заключил я за неё, и Персефона кивнула. — Он будет искать меня первое время… А потом найдёт кого-то другого на замену?       — Скорее всего, — честно признала она.       Вот и всё.       Любая трагедия разбивается об эту простую формулировку. Любой страх — об это равнодушное «скорее всего». Не роман, не судьба, не интрижка — потребность в расходном материале.       — А если я умру за пределами бюро? — хрипло спросил я, бросив взгляд на сосуд над головой; на этот алчный стеклянный желудок, в котором переваривалась кровь тех, кто тоже много думал.       — Так как ваш договор будет временно аннулирован. Если ты умрёшь — твоя душа окажется в одном из бюро. Будем надеяться, что не в этом.       — А если перед смертью сниму браслет? — раздражённо потряс я серебряным знаком на запястье.       — Тогда смерть станет жертвой, — сказала она ровно. — И Аид придёт за тобой, воскресит и заберёт обратно.       — Как гуманно, — усмехнулся я сквозь зубы. — Почти забота.       — Не советую проверять это на практике, — холодно предупредила она.       — Потому что он будет в ярости? — горько усмехнулся я. — Я как-то переживу его гнев… если переживу вообще.       Тишина, что повисла после этого, была тяжелее любых угроз.       Мысли роились в голове — острые, как иглы, и спутанные, как клубок змей. Я, как никогда ясно, почувствовал, что стою посреди чужого мира, в который меня затащили против воли, и любой шаг здесь — чужой и неправильный.       Но я всё равно продолжал шагать.       — Когда срок моего контракта закончится… — тихо спросил я, наверное, больше для себя, чем для неё, — я ведь не смогу вернуться в ту же секунду, когда пропал, верно?       Её молчание было достаточно красноречивым. Но всё же она ответила:       — Увы, нет. Время для тебя снова потечёт, так как вместе с контрактом аннулируется и договор с Хроносом.       — С Хроносом?.. — переспросил, не сразу уловив смысл.       Персефона чуть склонила голову, как будто удивляясь моему невежеству.       — Контракт, который заключает с тобой Аид, задействует не только его собственную власть. Он использует договор с Хроносом — богом времени. Это часть их старых соглашений. Пока ты находишься в пределах его досягаемости — твоя жизнь как бы… извлечена из общего потока времени. Ты существуешь внутри его правил.       — Значит… я просто исчезну, — медленно кивнул я, чувствуя, как в горле появляется противная горечь.       Моя семья, мои друзья, всё, что знал — в их мире я пропаду без вести. Стану частью статистики. Строкой в сводке.       — Они будут искать меня, — прошептал я, чувствуя, как что-то внутри дрогнуло.       — Скорее всего. Но другого выхода нет, — вздохнула Персефона, словно действительно могла сочувствовать мне.       Как будто это хоть каплю оправдывало происходящее.       Жертвой в этой истории был я; жертвой чьих-то правил, чьих-то забав и древних договорённостей, в которых моё имя стояло мелким шрифтом на последней странице: там, где никто не читает.       И самое паршивое — это не страх за себя, а мысль о родителях. О том, как будут звонить, писать, бегать по знакомым, писать заявление в полицию, хвататься за любую зацепку, глотать успокоительные и не находить покоя. А я буду знать… буду знать и не смогу сделать ровным счётом ничего: ни позвонить, ни появиться, ни сказать, мол, я тут временно уехал на Мальдивы, пока поживу там.       Но оставаться здесь — не альтернатива. Оставаться означало либо умереть, либо сгнить в лапах Вамматар. И тогда они потеряют меня совсем.       — А что если… он захочет отыграться на мне, когда я вернусь? — спросил я.       Глупый вопрос, о котором я сразу же пожалел. Потому что ответ был очевиден: я для Аида — временное явление. Не центр вселенной, не потеря и не трагедия. Очередной из тех, кого можно выбросить и заменить.       Он найдёт нового. Такого же. Или лучше. Может, менее проблемного. Может, более покорного. Проблема здесь была не у меня, а у неё. Возможно, он сразу же догадается, кто приложил руку к моему побегу — вот и всё.       Персефона сделала несколько шагов по кругу, как будто не замечая, что ступает на печать. И я вдруг понял — она нервничает не меньше меня — может, даже больше, — но отчаянно пытается это скрыть.       Поэтому, нервно потерев подбородок, я тут же задал следующий вопрос:       — Так почему именно я? Почему вы не помогали другим, чтобы ещё больше отсрочить… гм, освобождение соперника?       — Соперника? — тихо хмыкнула она с горечью, словно это слово как-то задело. — Ладно, — добавила она после паузы. — Это не имеет значения.       Было ли это потому, что она не считала Абаддона достойным соперником в делах любви… или причина крылась в чём-то, чего я даже близко пока не понимал.       — Этот ключ невозможно достать или воспроизвести, — ровно продолжила Персефона. — Существует всего две копии, и так получилось — не спрашивай меня почему, — что я не единственная, кто заинтересован в твоём побеге. Моё бездействие все эти шестьдесят лет было обусловлено не страхом и не равнодушием, — медленно продолжала она. — А простым расчётом. Все до тебя… — она на секунду замолчала, будто перебирая в памяти те лица, — они бы ни за что не поверили мне. Для них я всегда была преградой: помехой на пути к их иллюзиям. Всё, что я говорила, воспринималось как очередная ложь… Ложь, чтобы очернить Аида.       Губы Персефоны искривились в безрадостной усмешке.       — Смертные… — чуть тише добавила она. — Вы одновременно наивны и подозрительны до смешного.       Она посмотрела на меня, будто взвешивая, стану ли я сейчас таким же.       — Однажды я уже пыталась, — тень пролегла на её лице. — Его звали Артенис. Он согласился, а потом… пошёл и сам всё рассказал Аиду.       Персефона фыркнула почти по-человечески.       — После этого мне был закрыт доступ в бюро на все пять лет его контракта. И ещё на пять… в качестве превентивной меры, — пояснила она.       Я удивлённо вскинул брови, а она с отстранённой насмешкой отозвалась:       — Вряд ли ты поверишь, но это ещё был мягкий вариант.       Она взглянула на часы. Морщинка пролегла на переносице.       — Но ведь если вы уже однажды провалились… — осторожно начал я, — моё внезапное исчезновение ведь тоже поставит вас под удар?       Она не сразу ответила. Сначала аккуратно поправила выбившуюся прядь волос — как будто думала не над моим вопросом, а над тем, насколько прямым будет ответ.       — Поставит, — всё же произнесла она спокойно. — Конечно, поставит. Но я не привыкла бояться последствий. Аид догадается… возможно, даже быстро. И да, я переживу ещё десяток лет «изгнания», если он решит повториться. Только… у меня есть надежда, что основной удар придётся не по мне.       Я сжал челюсть.       — Значит… есть кто-то третий, кто поможет мне скрыться, — медленно озвучил я самую очевидную мысль.       И именно это беспокоило меня больше всего.       — Есть, — подтвердила Персефона просто. — Помогая тебе, он помогает себе. Его интерес к тебе — не альтруизм. Это сделка. У него нет причин обманывать тебя, но и у тебя нет причин ему верить. Будь осторожен.       Я стиснул пальцы.       Контракт Аида возвращал меня к жизни — он кормил этим чёртов сосуд над печатью. Любая моя смерть при активном контракте только ускоряла освобождение Абаддона. Но без контракта?.. Без контракта смерть была просто смертью. Нет человека — нет проблемы, что было весьма удобно для третьего участника, заинтересованного в моём побеге, а значит, не желающего, чтобы Абаддон освободился. Так зачем кому-то нянчиться со мной, когда можно убрать без лишнего шума?       Могла ли быть помощь Персефоны лишь тонкой игрой на выжидание? Надеждой на то, что я сам сдохну где-нибудь по дороге — от руки её таинственного союзника или просто по воле злого рока?       Браслет на запястье внезапно потяжелел — ощущался сейчас, словно кандалы. Захотелось сорвать его с яростью и бросить под ноги. Грудь сжало неприятно туго. Воздух стал вязким, как мёд. Я машинально вдохнул поглубже, пытаясь унять дрожь, и едва заметно покачнулся на месте, мгновенно ощутив на плече лёгкое прикосновение.       — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — тихо проговорила она. — Желай я твоей смерти, мне ничего бы не стоило освободить твою душу от этой оболочки прямо сейчас.       Она чуть склонила голову, показывая глазами на браслет, и добавила:       — Никто бы не узнал. Никто бы не смог мне помешать.       — Тогда зачем? — голос сорвался на хрип прежде, чем стал ровнее. — Я всё ещё не понимаю, зачем вы это делаете? Из-за любви?       Глупо и дерзко, но я хотел знать.       Уголок её губ дрогнул в усмешке:       — Всё куда сложнее, Павел.       — Любовь, политика, война?.. Есть нечто, что вы хотите скрыть, — пробормотал я, всматриваясь в её лицо.       И не ошибся.       Лёгкая, почти неуловимая тень пробежала по её лицу. Брови едва заметно нахмурились, пальцы чуть сжались — и ладонь, ещё недавно лежавшая на моём плече, исчезла.       Надо же. Оказывается, боги тоже могут быть предсказуемыми.       И вот в этот момент страх окончательно уступил место азарту — чистому, хищному, как в хорошей игре, где на кону не деньги, не секс и даже не жизнь, а истина. Пожалуй, в этом я был по-настоящему собой. Если мне и предстояло дальше плескаться в этом дерьме, то хотя бы не как беспомощный щенок.       — Это вы его заперли? — я указал подбородком на печать.       Персефона на долю секунды застыла, будто забавляясь моей дерзостью, а потом… коротко рассмеялась.       Ответ был очевиден ещё до её реакции.       — Нет, — сам себе ответил я, медленно перебирая всё, что знал. — Если бы это сделали вы… Аид бы этого не простил.       Пальцы машинально прошлись по волосам — привычка, когда мозг лихорадочно искал связующее звено.       — Он не хочет участвовать в войне на стороне Асмодея… но хочет воевать, — повторил я, вспоминая слова Зевса. — Война ему без надобности: Аид может отомстить по-другому… На вас он не злится, а вот на демонов — да. О! — протянул я, усмехнувшись. — Понятно.       Последний фрагмент мозаики встал с глухим щелчком на место.       — Я восхищён, Павел, — внезапно раздался за спиной мелодичный голос.       Я резко обернулся.       — Спасибо за приглашение, дорогуша, — вполне буднично добавил голос — и это уже было точно не для меня.       Прибывший плавно ступил буквально из ниоткуда и, не сводя с меня взгляда, плотоядно улыбнулся.       — Что ж, мистер «я не умею веселиться», вы готовы покинуть эту уютную могилку? Времени у нас в обрез: цепная псина Аида уже бродит по следу.       «Этот ключ невозможно достать или воспроизвести… Существует всего две копии…»       Мельчайшая дрожь пробежала по коже: не от страха — от той самой холодной злости, когда наконец складывается картина.       — Асмодей, — прошептал я одними губами. — Значит, я был прав: это ваших рук дело.       Один ключ у Аида, второй — у демона. И этот демон почему-то доверил его Персефоне. Может быть, на торжестве? Но с какой целью? Просто чтобы убедить меня? Или, может, здесь есть какой-нибудь потайной выход?       — Прав ты, не прав — какая, в сущности, разница? — усмехнулся он и за пару секунд оказался у самой печати, склонившись к ней с тем самым интересом, с каким художник разглядывает чужую работу. — Через пятнадцать минут в твою комнату зайдут и поднимется шум. Паникуешь? Не стоит: сюда они не…       — Я понял, — коротко отозвался я и перевёл взгляд на Персефону.       И увидел в её лице то, чего ожидал меньше всего: недовольство. Настоящее, живое, плохо скрываемое раздражение, которое залегло складкой между бровей. Такое сотрудничество ей явно было не по душе, вот только причины я не знал. Может, богам все демоны не нравились? Но Абаддон ведь такой же…       — Не снимай браслет, — напомнила она тихо, подходя ко мне почти вплотную. А потом совсем неожиданно коснулась лба, словно благословляя шёпотом, почти нежно: — Да будет твоя душа бессмертна, мальчик.       — Всё это, конечно, трогательно до зубной боли, но твоей пафосной мантры ему хватит минут на пять, — лениво вставил Асмодей, наблюдая за нами из-за колонны. — А вот шустрые ноги ему бы сейчас пригодились куда больше, чем твоя благосклонность.       Он нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по угольным колоннам, словно проверяя их на прочность.       — Где-то здесь… — пробормотал он, сужая глаза и скользя меж каменных опор.       — Не доверяй ему, — шепнула Персефона.       — Вообще-то, я вас слышу, — отозвался Асмодей, не оборачиваясь.       Его силуэт остановился у самой дальней колонны.       — И ей, — добавил он спустя пару секунд. — Ей тебе тоже не стоит доверять.       Я краем глаза заметил, как губы Персефоны тронула лёгкая усмешка — холодная и отстранённая. Асмодей же, не потрудившись даже взглянуть в её сторону, медленно провёл ладонями вдоль угольно-чёрной поверхности колонны и вдруг… постучал по ней пять раз. Почти как по барабану.       — Если ты обрушишь храм… — начала Персефона настороженно.       — Да кому он, по сути, нужен, кроме этого идиота, — беззлобно буркнул Асмодей.       Идиотом, не нужно было спрашивать, он определённо считал Аида.       Колонна внезапно стала поворачиваться вокруг своей оси, с каждым разом вращаясь всё быстрее, пока не превратилась в продолговатый чёрный силуэт, больше похожий на тень, чем на что-то материальное.       — Поторопись, — раздалось у меня за спиной.       Я чуть передёрнул плечами, ощущая, как Асмодей оказался почти вплотную.       Надо было идти. Вот прямо сейчас. Сделать шаг в сторону свободы, судьбы, неизвестности — ну или, на худой конец, в сторону очередной глупости, за которую мне опять прилетит. Но я стоял как истукан. Как последний дурак, разглядывающий дыру в реальность, вместо того чтобы воспользоваться ей.       И тут на меня нахлынуло — как же без этого-то?       Правильно ли я поступаю?       Сам же мечтал сбежать. Сам же планировал. Сам же чуть ли не в сценарии это себе прописывал: «Побег года — смертный против богов». И вот финальная сцена. Прямо сейчас. Занавес готов, фанфары на старте, а я стою соляным столбом.       Может, не надо? Может, ещё чуть-чуть подождать? Пять дней — это ведь почти вечность по моим меркам. И да, я прекрасно понимал, что Персефона не из тех, кто будет просить разрешения или деликатно обсуждать перенос плана побега за чашкой чая. Скорее всего, пока совпали все идеальные условия: отсутствие Аида, отвлечённый Цербер, перегруженная Гелла, да и кто знает, какие там ещё вселенские пазлы сложились в их божественной бухгалтерии.       Но всё равно...       Что-то внутри дёргалось и ныло. Это что, привязанность? Или хронический синдром «я дебил»? Паковать чемоданы на глазах у чувств — дело неблагодарное. И вот пик абсурда: понимание, что если всё получится, то я больше его не увижу — не радовало и не освобождало, а отчего-то давило.       Пять лет где-то там в тени. Пять лет без… него. Без раздражающего до трясучки Аида. Без его вечной кирпичной морды и глаз цвета штормового неба. Без язвительных замечаний и постоянных унижений... В общем-то, мечта идиота, да? Должно радовать. Должно. А радости что-то как-то… не наблюдалось.       Словно до этого момента я не воспринимал побег до конца возможным — как? когда? каким образом? — а тут вот она: дыра. Нужно только сигануть в неё... Вместо этого хотелось либо разрыдаться, либо дать себе по лицу. Хотя, кажется, этим с радостью займётся кто-нибудь другой, если я не двинусь с места прямо сейчас.       Я посмотрел на печать. И с каким-то внутренним скрипом оторвал ноги от пола.       Шаг.       Вот и всё.       И пусть потом Аид найдет себе другого. Новенького. Посвежее. Потерпит с ним пару месяцев, поиграется в свои адские качели и снова будет доить из него чувства для своего чёртова сосуда. А я? Я, может, хотя бы выживу.       Что это, если не цветущая биполярка?       — Похоже, ты сомневаешься, — весело фыркнул Асмодей за спиной. — Как-то поздновато, тебе не кажется?       Да уж. Не то слово.       И не успел я даже открыть рот, чтобы парировать, как его рука уже сомкнулась на моей, тёплая, уверенная и абсолютно не оставляющая выбора.       — Потом поблагодаришь, — раздался эхом его смеющийся шёпот.       И в следующий момент меня поглотила тьма.