Тавро

      — Где мы находимся? — в который уже раз задал я вопрос тому, кто упорно игнорировал меня ровно час.       Асмодей развалился в кресле, как король вечеринок, которые давно всем надоели, но никто не решается его выгнать. Подтягивая одну ногу на другую, он лениво тыкал в телефон, печатал что-то, ухмылялся в экран и выглядел так, словно я здесь был последней строчкой в его списке приоритетов — и то с пометкой «необязательно».       На мой вопрос он даже бровью не повёл. Просто продолжил переписку, перекладывая одну руку за голову, обнажая запястье с тонкой золотой цепочкой. Всё в нём было слишком продуманно-небрежным, слишком «я могу себе это позволить».       А мой вопрос был уточняющего характера, так как находились мы в чьей-то спальне. В отличие от моей комнаты в бюро, казавшейся больше номером отеля, эта явно была чьими-то личными покоями. Старый секретер, закрытый на ключ. Полка с фигурками из странного чёрного материала — лавы, наверное. Балдахин над огромной кроватью, который больше походил на часть ловушки, чем на элемент декора. Если исключить его декоративность, я не совсем понял предназначения навеса, пока не увидел на потолке механизм, похожий на врата. Что-то напоминающее солнце являлось люком, а некое подобие луны — замком. И по всей видимости, если активировать механизм, свет солнца заполнил бы комнату.       Но какой в этом смысл?..       Я поднялся и молча дошёл до окна. Никаких решёток. Но свободы это не добавляло ни на грамм. Я всё равно чувствовал себя псом на цепи — только цепь эта была невидимой и оттого вдвойне мерзкой. Кто я здесь? Гость или пленник? А может, раб с новым хозяином?       «Золото прекрасно смотрится на красном». — «А ещё лучше — на чёрном», — вспомнилось мне. «Отдай мне свою игрушку — найдёшь себе ещё — и Пустоши твои».       Я скосил взгляд на Асмодея.       Ну вот честно… Была ли гарантия, что я просто не стал чьей-то новой «игрушкой»? Новый повод для интриг и игр. И пусть пока он меня не трогал — от этого легче не становилось.       Комната пахла костром, дождём и хвойным лесом. Спокойно… странно уютно… Но это было как с едой на поминках — слишком уютно там, где уюта быть не должно.       Асмодей всё ещё молчал. И, честно говоря, в этом его молчании было что-то пугающее, потому что демон, который молчит, точно что-то задумал, главное, чтобы не в отношении меня. Пока он был занят своими демоническими… делишками, а мне чудом удалось остаться без его внимания, я осторожно открыл ставни и выглянул наружу.       Передо мной раскинулись заснеженные просторы.       Тёмные ели стояли поодаль друг от друга, будто их раскидывали наугад тяжёлой рукой. Ветви были припорошены лёгким снегом — как сахарной пудрой.       Красиво. Беззвучно. Мёртво.       Я невольно отступил на шаг.       Интуиция, та самая дрожащая гадина где-то внутри, уже вопила во всё горло: не место тебе здесь! В отличие от территории Аида, что успела — на моё же собственное удивление — стать почти привычной, эта местность сразу же давила. Не открытой угрозой — хуже: здесь пахло одиночеством. Древним и холодным, как сам этот снег.       Чуть дальше оказались створчатые двери: тяжёлые, с внутренними и внешними ставнями. Я распахнул их — и в ту же секунду ледяной ветер впился в кожу, нырнул за воротник и прошёл по позвоночнику мурашками.       Я вышел на балкон.       Небо затянуто низкими тучами, мелкая морось цепляется за волосы. Я подошёл к краю и всмотрелся вдаль, щурясь так, будто это могло мне помочь. Но горизонт был пустым: ни намёка на город, дорогу или хоть какой-то просвет цивилизации.       Лес. Бескрайний заснеженный лес. И мы где-то внутри него.       Я сжал руками перила и склонился.       Третий этаж.       Высоко, но не критично.       — Уже планируешь побег? — раздался насмешливый голос за спиной.       Я резко выпрямился.       Асмодей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и немигающим взглядом смотрел на меня. Серые глаза внимательно изучали лицо, и в этом взгляде снова была та странная, сбивающая с толку смесь: ленивый интерес, лёгкая грусть и… ожидание.       Ожидание чего — загадка.       — Мне некуда бежать, — отозвался я глухо.       И сам удивился, насколько спокойно это прозвучало. Потому что это было правдой: теперь — действительно некуда.       — Где мы вообще? — я чуть склонил голову. — Или мне и это знать не положено? Беглецам паспорт не выдают и геолокацию не показывают?       Асмодей прищурился и, к моему недоумению, внезапно замялся. Он вдруг стал похож на подростка, который только что получил двойку и теперь не знал, как об этом сказать родителям. Демон — сука, древний-опасный демон — начал нервно покусывать губу.       Потрясающе.       — Прости, — вдруг очень тихо выдал он и сделал шаг ко мне. — Я не справился.       И в этот момент я вообще не понял, что тревожит меня больше: его слова или его тон. Потому что, если Асмодей из всех возможных, гм, нелюдей начинает извиняться перед тобой вот так… Это, блядь, значит, что что-то реально пошло не по плану.       — Я не понимаю вас, — честно признался я, моргнув в полнейшем ступоре.       И если бы за спиной у меня было хотя бы полсантиметра свободы, я бы непременно отступил. Но увы — за спиной были только холодные перила и, кажется, бездна.       Асмодей глухо отозвался:       — Да… Давай по порядку. Во-первых, ты сейчас находишься в бюро.       — В каком бюро? — переспросил я подозрительно, заранее зная, что ответ мне не понравится.       И, разумеется, не ошибся.       — Это Пустоши, — сообщил демон, садясь на перила так, будто для него не существовало гравитации.       Замечательно. Значит, я из клетки Аида попал в клетку Асмодея. Апгрейд, так сказать.       Он наклонился ко мне чуть ближе, как заговорщик или проходимец на рынке.       — А теперь самое весёлое — во-вторых. Тут, понимаешь, всё завертелось… — он изобразил круг пальцем в воздухе, — ко мне приполз Азазель поплакаться на судьбу, потом Люцифер решил поиграть в монополию с моими Пустошами, а следом — на минуточку — Маммон объявил, что раз уж я «такой занятой», может, мне и территория не особо нужна…       Он закатил глаза и вздохнул.       — И, конечно, Астарот туда же. Думаешь, это всё? Это было только начало цирка. Я-то, понимаешь, решил действовать цивилизованно. Потому что я, вообще-то, за здоровые переговоры, — он приложил руку к сердцу с видом высокоморального демона. — А эти увидели в этом слабость. Люцифер сразу полез со своей армией, Маммон — тот вообще, как сорока на блестящее — начал потихоньку тырить границы. Астарот где-то сбоку бубнил, подливал масла… В общем, Пустоши стали чуть меньше по размеру.       Он прищурился и сложил пальцы почти вплотную, показывая мне это «чуть».       — Прям вот настолько, — и невинно захлопал глазами. — Незаметно совсем. Ну кому они нужны, голые земли? Пустоши есть Пустоши. На них же всё равно ничего не растёт толкового. Даже я, при всём своём обаянии, грядки там не заведу…       Я молча хлопал глазами. Мозг мой медленно закипал, пытаясь угнаться за этим речевым потоком, который обрушивался на меня, как ведро ледяной воды на сонного кота.       Но Асмодей, похоже, только набирал обороты.       — Ладно, — сокрушённо выдохнул он, — признаю! Это малюю-ю-юсенькое преувеличение… Ну или ложь. Маленькая ложь. Точнее, очень красивая, изящная ложь.       Он заглянул мне в глаза, как будто мы были с ним на одной волне — а мы не были.       — Пока я тут добросовестно просиживал штаны, сортируя души и придумывая им сказки — с этим я, безусловно, справился блестяще, — они там, на границах, уже вовсю делили мою задницу на равные части. Решили, что раз уж я стал таким из себя культурным бюрократом — значит, мне вполне хватит и голых Пустошей. А остальное можно утащить по-тихому.       Он развёл руками.       — Несправедливо, правда? Вот и мне так показалось. Если бы не Лилит и Вельзевул, страшно представить, где бы я сейчас вообще был. Наверное, в рабстве у Маммона — пересчитывал бы его золотые монетки… — Он скривился и на мгновение посерьёзнел, покачав головой: — Мне пришлось проявить жестокость. А я так этого не люблю.       Он вздохнул, скосив в сторону укоризненный взгляд, словно жалуясь на жизнь самой судьбе.       — В любом случае мы все переругались, как на банкете в честь конца света, и не разговаривали сто девять лет. А потом… потом этот засранец Аид решил меня добить окончательно.       Я вздрогнул.       — Пока я там, понимаешь, отбивал земли у Люцифера и держал фронт, этот вежливый… — он выругался на каком-то явно демоническом наречии, — приполз ко мне в гости: с дружественным визитом. Типа «поговорить». Типа «сотрудничество обсудить». Чай, печеньки — все дела. Меня срочно дёрнули обратно: Люцифер сунул своего демона на место управляющего Хубиком. А потеряй я Хубик — считай, лишился бы столицы и армии. А без армии, — он многозначительно развёл руками, — я бы остался сидеть на троне посреди руин и собственной гордости. Короче, мне было не до дружеских чаепитий, и я отправил его восвояси, — подытожил он с кислой миной. — Но! Печать была в полной безопасности. Абсолютно. Ну… — он кашлянул в кулак и виновато глянул на меня исподлобья, — по крайней мере, мне так казалось.       Я уже заранее напрягся, в очередной раз ощущая себя пациентом психиатрического отделения. Может, Асмодей пробуется на какую-то роль? И решил мне тут зачитать свой монолог?       — А когда я вернулся в бюро — угадай что? — Асмодей вскинул брови. — Печать исчезла.       Асмодей сделал глубокий вдох, будто сейчас собирался не объяснять ситуацию, а читать проклятую лекцию на тему «Как мне всё это осточертело». И понеслось:       — И всё бы, может, было терпимо, — заговорил он, размахивая руками, — если бы эта чёртова четвёрка не додумалась готовиться к реформам, которых сами же всю жизнь боялись как огня! Но! — он резко ткнул пальцем в воздух. — Если реструктуризация происходит под НАШИМ контролем — это ведь уже совсем другое дело, правда? Красота, стабильность и демократия, чтоб её…       Он раздражённо фыркнул.       — Конечно же, я пытался подтянуть Бельфегора, чтобы он помог уравновесить Совет. Но этот, прости мрак, буддист вечно где-то в горах медитирует, постигает дзен и свою внутреннюю пустоту. А у меня — хаос на всех фронтах! Нас с Лилит и Вельзевулом трое, а их — чёртов табор, — Асмодей всплеснул руками. — Экономика катится в Тартар! Санкции, налоги, ограничение торговли — милости просим в эпоху кризиса! Маммон, падальщик, на свои территории давно махнул рукой — его подданные голодают, грабят соседние деревни, переползают в земли Лилит и устраивают там погромы. Её народ схватился за оружие, пытаясь защититься, армия вмешалась, и теперь они стоят на пороге Гражданской войны.       Я медленно моргал, потому что Асмодей явно был на разогреве.       — А дальше — лучше! — почти прорычал он. — Выясняется, что у Астарота за спиной — Один. У Азазеля — Святовит. А у Маммона, конечно же, — Ра, будь он неладен! Теперь, видите ли, в тренде заручаться поддержкой пантеонов: кто с кем переспал, кто на кого молится, кто кому зад лижет.       Он сделал паузу исключительно для того, чтобы сдавленно выдохнуть.       — И вот, как апофеоз этого идиотизма: Люцифер решил подкатить к Зевсу в поисках союза, — с ядом выплюнул последнее слово Асмодей. — Пришлось надавить и подсчитать его долги. Показать, что память у меня хорошая, а расписки — хранятся в надёжном месте. — Он нахмурился: — Только вот Зевс, кажется, решил объявить о нейтральности греков. Не наша это война, мол, разбирайтесь сами. Лилит сейчас по горло в укреплении границ. Вельзевул ведёт переговоры с Юпитером — и то с переменным успехом…       И тут я, не выдержав, вскинул руки и перебил это адское ток-шоу:       — Стоп. Стоп-стоп-стоп! Подожди. Подожди секунду!       Асмодей замер. Глаза широко распахнулись, навевая иную картину: такой видок был у моей бабушки, когда старый телек вырубался на самом интересном.       И я выдал первую адекватную реакцию за всё это время:       — Что за чертовщина вообще происходит, блядь?!       Я медленно провёл ладонями по лицу, как будто мог стереть с себя все последние события вместе с этой липкой усталостью. А потом, не выдержав, раздражённо выдохнул:       — Слушай, я, конечно, понимаю: у тебя, видимо, накопилось. Хочется выговориться, поделиться бедами, пожаловаться на жизнь, — я широко развёл руками. — Но зачем ты рассказываешь всё это мне? Каким боком мне ваши демонские дворцовые перевороты, междоусобные войны и кто кого где пересидел на троне?!       С каждой фразой во мне росло раздражение. Нет, серьёзно — стоило мне только сбежать из одной западни, как я тут же по классике жанра вляпывался в другую. Где-то в космосе явно существовал бог по имени «Вот этому парню должно быть особенно весело», и я был его личным проектом.       — Извини, конечно, но мне плевать на ваши интриги! Чёрт возьми, я просто хочу пережить эти несчастные пять лет, вычеркнуть их из памяти и вернуться домой, — прошипел я, и холодный ветер, словно специально, скользнул под ворот, заставляя вздрогнуть. — Желательно живым. Желательно без нервного тика и диагноза психиатра.       Оставалось только заболеть воспалением лёгких, умереть от насморка и закончить этот побег в стиле особо одарённого идиота.       Асмодей спрыгнул, подошёл ближе, опёрся ладонями на перила и устремил взгляд куда-то вдаль. Хорошо, что разозлённым мой маленькой гневной тирадой он не выглядел.       — Мне действительно жаль, что всё пошло… мягко говоря — не по плану, — заговорил он спокойнее. — Лилит считала, что ждать дальше нельзя. А я, наивный, надеялся на человеческое благоразумие: мол, триста лет же не прошло, потерпим ещё пару десятков… Но промедление могло всё окончательно испортить.       Он обернулся ко мне с лёгкой виноватой полуулыбкой.       — Всё должно было быть гораздо проще. Никто не рассчитывал, что ты столкнёшься с Аидом буквально за пару часов до… финальной сцены. После случая с автобусом я рассчитывал, что твоя душа появится здесь, — Асмодей мягко развёл руками, как будто всё это было банальной рабочей рутиной. — Но ты выжил, и всё благополучно пошло прахом.       Я почувствовал, как кровь стынет в жилах, и медленно — очень медленно — поднял на него взгляд.       — Подожди… — голос прозвучал хрипло. — «Знайте же, умрёте все вы во славу Сатане» и то, что случилось в автобусе, — это твоих рук дело?..       Взгляд Асмодея был красноречивее слов.       — Ты пытался меня убить руками какого-то сраного сатаниста?! — процедил я, подавшись вперёд.       И поэтому я оказался в полной жопе!       — Не очень… многообещающе звучит — знаю, но… — он бегло мазнул по мне взглядом и тут же отвернулся. — Я не убить тебя хотел, а вернуть. Просто ты оказался… живучим. Всё время ускользал: пошёл другой дорогой, пролил на себя коктейль и сбежал из бара до пожара, застрял на работе и не попал под разборку в подъезде… Да что я только не пробовал… — он развёл руками. — В итоге пришлось немного подправить твою удачу… буквально капельку проклятия, чтобы хоть как-то уравнять шансы.       Асмодей смотрел вперёд, будто страшась встретиться со мной глазами. И правильно делал.       — И даже так, — продолжал Асмодей с каким-то почти искренним сожалением, — в утро катастрофы судьба умудрилась столкнуть тебя с Аидом. Ты снова выжил… А потом…       Он медленно покачал головой, как будто это было личной обидой.       — Потом я уже обратился к Мойрам — они дали подсказку. Только вот Аид опять всё испортил: опередил меня, успел клеймить тебя — и теперь мы с тобой вот здесь.       — То есть… — мрачно выдохнул я, пока внутренности нехорошо стягивались в узел, — получается, ты пытался меня убить снова и снова. Но в итоге гибли все вокруг, кроме меня, — пальцы сами собой сжали перила так, что костяшки побелели. Мне сложно было собраться с мыслями, чтобы переварить подобную информацию. — А когда это не сработало, ты просто… подкинул мне пистолет, чтобы я загремел в тюрьму и там благополучно откинулся?       Я даже сам для себя звучал как какая-то сводка катастроф.       — Ну охуенно же, правда, — прошипел я, вглядываясь в его лицо. — То есть… все мои беды, весь этот цирк, каждый раз, когда я едва не сдох… — Я сорвался на хрип, но всё-таки дожал: — Это всё из-за тебя?       — Мы не могли ждать ещё шестьдесят лет, пока ты умрёшь от старости, — возразил Асмодей, будто защищаясь.       — Ты себя-то вообще слышишь сейчас?! — оскалился я в ответ.       Это уже даже не бред — это грёбаный бестиарий идиотизма.       — Просто дай мне договорить, ладно? — тихо сказал он.       — О! — фыркнул я зло. — Так это ещё не всё?       Несмотря на то что передо мной стоял демон — и не просто демон, а, на секундочку, один из принцев, — я не испытывал ни страха, ни благоговения. Ничего из ожидаемой палитры чувств. Внутри кипела одна-единственная эмоция — злость. Такая густая, тягучая, первобытная, что ею хотелось плеваться. Потому что стояли они, блядь, эти древние создания, смотрели свысока и играли человеческими жизнями как монетками на старом автомате: захотел — убил, захотел — воскресил, захотел — превратил в марионетку, захотел — махнул лапищей великодушия и «спас».       Любой каприз за счёт человеческого здоровья и нервов.       И вот это всё — это моя жизнь сейчас? Такое себе.       И всё равно я цеплялся за надежду, что это сон. Что сейчас заорет будильник, я открою глаза, и максимум, что меня ждёт — холодная чашка кофе и уведомление о просроченной оплате ЖКХ. Телефон, однако, упорно молчал. И вот на фоне этого затишья в голове, на фоне ярости и срыва, Асмодей, словно решив добить, назвал ненавистное имя:       — Абаддон…       Видимо, в этот момент во мне что-то окончательно треснуло.       — Да сколько можно уже?! — взорвался я так, что где-то в параллельной вселенной у чьей-то бабки сам собой треснул хрустальный сервиз. — Абаддон, Абаддон, АБАДДОН! Да вы издеваетесь?!       Голос срывался. Истерикой это не было — это было усталостью зверя в клетке, в которого ты всё ещё тычешь палкой.       — Что дальше?! Ты убить меня решил тоже из-за схожести? Аид спёр печать и заодно вашего дражайшего Абаддона… И что же? Вот оно, идеальное демоническое решение проблемы: грохнуть смертного, посадить его на пустующий трон и радостно хлопать в лапки!       Я уже не орал — я рычал.       — Я буду развлекать ваш долбаный персонал, водить караваны душ, разруливать демонические распри, пока вы там грызётесь за границы и швыряетесь проклятиями, как мелочью в кассе! Ведь я, сука, отлично справлялся в бюро Аида, да? Ты в курсе. Конечно в курсе! А значит, идеальная кандидатура — вот он я, живой костюм для чужого образа, пока оригинал лежит где-то в красивой магической коме!       И я выдохся. Настолько, что даже на злость сил не осталось. Вяло шагнув к перилам, я повис на них, уставившись в снежную белую пустоту перед собой. Туда даже прыгнуть хотелось — и то больше от чувства «да достали уже», чем от настоящей безысходности.       Но как назло, Асмодей оказался рядом быстрее, чем я успел договориться сам с собой. Его ладони легко легли мне на лицо — так буднично и даже бережно, что я аж завис на секунду. И вместо того чтобы превратить мою голову в демонстрационно лопающийся арбуз, он спокойно и с такой печальной иронией, что захотелось материться отдельно, выдал:       — Понимаю, как это со стороны выглядит… И если честно? — Асмодей чуть склонил голову. — Я раз сто репетировал этот разговор в голове с тех пор, как увидел тебя в саду. Продумывал все варианты. Прогонял все ответы. И всё равно облажался, — он горько усмехнулся. — Даже в этом.       — Это так трогательно и так нелепо, что я прямо сейчас расплачусь, — раздался сверху голосок.       Мы одновременно вскинули головы.       А там, свесившись вниз головой прямо с балкона над нами, болталась… Уэнсдей Адамс на минималках. Лет тринадцать на вид, с кругломордой физиономией, вздёрнутым носом и двумя идеальными чёрными косичками. На ней было бордовое платье с аккуратным белым воротничком — такое обычно надевают на похороны особо нелюбимых родственников — и вычурное лиловое пальто, будто позаимствованное у ведьмы на пенсии. Всё это безобразие в стиле «модный демон 666» венчали губы, щедро измазанные фиолетовой помадой, и чудовищные сапоги на платформе, усеянные шипами так, словно их делали для драки с петухами.       — Лилит, — буркнул Асмодей не очень довольно.       Она задорно ухмыльнулась и приземлилась на перила, свесив ноги и с интересом поглядывая на меня.       — Я приглашал тебя к вечеру, — напомнил Асмодей обречённо.       — Стоило мне только глянуть на эту картину маслом — сразу поняла: без меня тут опять всё идёт наперекосяк, — с толикой укора протянула она. — Персефона наверняка напела ему в уши в стиле «всё плохо, все умрут», а ты, Асмодей, как всегда, развёл тут театр одного актёра с элементами лекции по нашему госуправлению.       Она покачала ногой в ботинке с шипами и покосилась на меня с видом всезнающей старшей сестры, которой уже надоело объяснять, что электричество — это не магия.       — А он между вами как в сапоге дырка: и холодно, и выйти некуда. Уже, гляжу, лихорадит бедного. Ещё чуть-чуть — и всё: привет, госпожа истерика, входите, располагайтесь.       — Ага, ещё чуть-чуть, — выдохнул я сквозь зубы, — и я начну рыдать и рвать на себе волосы. На бис.       Я смотрел на это чудо косплея и уже вообще ничему не удивлялся. Просто обречённо ждал, когда жизнь опять врежет мне чем-нибудь по темечку. Типа: «О, смотри, ещё один аргумент в пользу того, что ты двойник Абаддона! Аплодисменты, занавес».       Но вместо пафоса Лилит вдруг засуетилась, зарывшись в своих карманах, и, надо же, кажется, нашла. В её ладошке вдруг возник белый конверт, и лицо при этом засияло так, как у ребёнка, который нашёл забытую конфету в зимней куртке.       — Держи, герой, — Лилит, подкинув его в воздухе, вежливо передала его мне.       — Что это?.. — опередил мой вопрос Асмодей, подозрительно косясь.       — Письмо от Абаддона, — сладенько пропела Лилит, и я заскрежетал зубами.       Ну конечно. Имя, которое за последние дни у меня начало вызывать нервный тик и желание отрастить себе рога и забодать всех подряд. Самое подходящее для успокоения души письмо, да.       — Он не оставлял никакого письма, — с подозрением прищурился Асмодей.       — Тебе-то он и не оставлял, — фыркнула Лилит, глядя на него с видом «отстань, старпер». — Ты же вечно всё теряешь. Вон, армию свою еле нашёл, когда Люцифер её почти увёл. А письмо — оно типа для особо экстренных случаев. Как вот этот твой бардак сейчас.       Мрачно распечатав конверт, я развернул лист и в который раз убедился, что жизнь меня ненавидит: язык был не то чтобы непонятный — он был примерно из той же оперы, что почерк врача на рецепте.       — А я, значит, что с этим должен сделать? На стенку повесить? — хмыкнул я, глядя на каракули.       — Ай, — всплеснула руками Лилит и буквально выдернула письмо у меня из рук. — Мальчик, кто ж тебя вообще выпустил одного в этот страшный взрослый мир?       Кажется, это была шутка. Только несмешная.       Она свернула письмо в трубочку, как училка на разборе, пару раз легонько стукнула им меня по руке — мол, ты же совсем дурашка, Павлуша, сейчас тётя всё покажет — и я увидел, как с бумаги медленно посыпалась какая-то тусклая пыльца. Магия, мать её. Стандартный адский «пшик», чтобы смертный хотя бы прочитать смог.       Лилит довольно хмыкнула и сунула мне письмо обратно.       — Вот, теперь читай давай, — весело скомандовала она.       Опустив взгляд, я с подозрением уставился на лист. Те самые непонятные каракули начали медленно шевелиться и складываться в узнаваемый, чересчур живой почерк. Такой… нахальный и будто бы знакомый.       И начиналось это шедеврально:       Дорогой я,       Если ты читаешь это письмо — во-первых, сочувствую. Во-вторых, поздравляю. Значит, ты всё-таки дожил — это, знаешь ли, уже результат.       Мне сейчас нужно подобрать слова так, чтобы ты, в меру своей юности и упрямства, не швырнул это письмо в ближайший костёр. Хотя, если ты действительно настолько похож на меня, максимум, что ты сделаешь — это поморщишься и ругнешься про себя.       Так вот, слушай.       Ты, возможно, похож на меня лицом. Может быть, даже характером. Но это — не делает тебя мной. Ты не знаешь того, что знаю я, не прожил то, что прожил я. Я демон и я же смертный. Я не знаю, сколько тебе будет лет, когда ты его прочтёшь, но знаю одно — я был точно таким же первые сто лет своего существования.       Не знаю, сколько тебе сейчас лет и из какого именно кошмара времени тебя вытащили. Но если в твоих руках оказалось это письмо — значит, всё в очередной раз пошло через одно место. Поэтому… заранее прошу у себя же прощения за всё то дерьмо, через которое тебе (то есть мне) пришлось пройти. Да, это жизнь. Да, это опыт. Да, это больно. Ничего нового.       Сейчас ты, вероятно, находишься в месте, которое совсем не укладывается в твою картину мира. Где странные существа рассказывают тебе ещё более странные вещи. Где звучат фразы вроде: «пришла война», «ты — особенный», «только ты можешь спасти всех»…       Спокойно. Глубоко вдохни и сделай вид, что тебя это хотя бы забавляет.       Я оставил это письмо не потому, что верю в светлое будущее (смешно даже писать такое), а потому что знаю: если ты хоть каплю похож на меня, у тебя сейчас крутится в голове ровно одна мысль — «вы что, издеваетесь?»       Нет, не издеваемся.       Возможно, ты подумаешь, что сошёл с ума. Скорее всего, у тебя случится истерика, но, опять же, если ты хоть чуть-чуть похож на меня, то рвать волосы на себе не станешь…       Губы скривились в горькой усмешке, пока сознание переваривало каждую строчку.       Где-то глубоко внутри засело понимание, что я и правда читаю послание самому себе, будто извлечённое из бутылки, забытой в каком-то сундуке, который дрейфовал в море десятки лет.       И от этого становилось не по себе.       Может, если бы я оказался здесь сразу — прямо с улицы, без школы выживания по версии Аида, — я бы взорвался, сорвался, вцепился зубами в этот лист и разорвал его к чёртовой матери. А сейчас… Сейчас эмоции были уже другими: глуше, грязнее, тяжелее… Как будто весь этот лабиринт я уже где-то проходил — просто с другими декорациями.       Я вздохнул и заставил себя читать дальше.       …Я не вижу смысла вдаваться в долгие объяснения того, что именно послужило причиной моего ухода. Поверь, это долгая, скучная и неприятная история. И если ты её не знаешь — тебе же лучше. Я надеюсь лишь на одно — что злость и обида уже выгорели. Не просочились внутрь тебя, моей человеческой ипостаси. Мне бы не хотелось таскать эту дрянь из жизни в жизнь. И тем более не хотелось бы, чтобы таскал её ты.       На остальные вопросы ответит Асмодей — и, пожалуйста, используй конкретную формулировку, а не «э-э-эй, ну, расскажи всё сам, дружище», иначе это затянется лет на сто.       Я поднял взгляд и поймал в серых глазах Асмодея ту самую тень — ожидание и надежду. Может, даже сожаление. Забавно.       А письмо продолжало говорить со мной голосом, который звучал… слишком знакомо:       Понимаю, тебе сейчас кажется, что доверять кому-либо — последнее, что стоит делать. Особенно — в этом месте. Но вот тебе короткий список тех, кому всё-таки можно доверить свою задницу без оглядки: Асмодей, Вельзевул, Бельфегор и Лилит.       Все остальные? Держись от них подальше.       Особенно — Люцифер и Маммон. Если встретишь их — не слушай и не отвечай. Не следуй за ними, что бы они ни предлагали, что бы они ни сулили. Да хоть вечную жизнь, хоть рай на земле, хоть скидку на доставку пиццы — ни в коем случае не оставайся с ними в одной комнате в нашем весьма… хрупком состоянии. Поверь мне на слово. Мы — не в том состоянии, чтобы играть с ними в их игры.       Я уже знал, что дальше, но всё равно дочитал.       А теперь… теперь у тебя есть выбор: ты всё ещё можешь отрицать происходящее, скомкать эту бумажку, сделав вид, что её никогда и не было, а затем закрыть глаза на правду. Можешь, конечно, и, если честно, я бы пожелал самому себе спокойно завершить ещё один цикл — родиться, состариться и умереть, — но, увы, если ты сейчас стоишь в моём бюро, читаешь это несколько сумбурное обращение, значит, дела приняли скверный оборот и где-то на границе реальности уже скребутся когти следующих проблем… Мне остаётся лишь надеяться, что ты прислушаешься к голосу разума: к нашему голосу. Ведь ты — это я, а я — это ты.       На этом строки обрывались.       Неторопливо, с тем самым театральным спокойствием, что обычно приходит либо к просветлённым, либо к окончательно сломанным, я аккуратно сложил письмо. Засунул его обратно в конверт и пальцами машинально провёл по сгибу бумаги.       Я вдохнул через нос — медленно. Выдохнул через рот — ещё медленнее. И прикусил щёку изнутри. Потому что, если я сейчас открою рот и скажу всё, что крутилось в голове… скорее всего, эта реальность просто треснет пополам от плотности мата.       И всё, что в итоге смогло вырваться из этого хаоса внутри — единственное слово. Единственное, которое идеально подходило ко всей ситуации, к моей жизни, этому письму, Аиду, демонам, к этому дурацкому миру в целом.       Тихо, буднично… как диагноз:       — Пиздец.