Скрепленные/Bonded

Это очень странно — быть Омегой. Это все равно, что иметь два противоречивых разума в одном теле; два совершенно разных человека, которые находятся в постоянных разногласиях. Ее Омега-сторона словно жила на адреналине. Все происходило в данный момент, инстинктивно, подчиняясь каждому импульсу. Она все время была возбуждена. До смешного возбуждена. Как зуд в невозможном месте, до которого ты ни за что на свете не дотянешься, чтобы почесать. Гермиона просто не могла перестать трахаться с Малфоем. Ее Омега жаждала его. Греховно зависимая от его запаха, от ощущения, что он наполняет ее буквально до краев, от того, как его губы дразнили ее кожу нежными прикосновениями и мягкими движениями языка. Но была и другая ее сторона. Ее настоящая сторона, как Гермиона любила это называть. Сторона, которая скучала по Рону, все еще оплакивая смерть их отношений. Когда она неизбежно упала на землю и реальность вернулась, та сторона чувствовала себя грязной, дешевой и виноватой. Та сторона, которая теперь испытывала к себе полное отвращение за то, что позволила Малфою так легко эксплуатировать ее. Она думала об уходе. Гермиона так много раз думала об этом. Она подумала о том, что у нее есть возможность уйти, пока Малфой был занят душем или сном, или проклясть Обливейтом, прежде чем аппарировать обратно к Уизли. Ее сторона Омеги, конечно, каждый раз отговаривала ее от этого. «Это временно», — говорила она себе. «Только до тех пор, пока не закончится течка». Гермиона не хотела испытывать боль. И в тех редких случаях, когда она пыталась восстать против побуждений своего тела, это было именно так. Жгучая боль, поглощающая ее внутренности. Гермиона могла бы с этим справиться. Она сражалась на войне за то, чтобы кричать вслух. Есть множество зелий от боли. Но Гермиона не хотела. Она не хотела. Глупо, глупо, глупо. Гермиона рассуждала сама с собой, что если Малфой все равно собирался использовать ее, чтобы помочь своему гону, было бы справедливо, если бы она тоже использовала его. Гермиона знала, что пересекать эту линию опасно. И вот она на цыпочках ходила по этой линии, угрожающе близка к тому, чтобы перепрыгнуть через нее и последовать за дьяволом прямо в ад. Самое страшное, самое смертоносное и глупое заключалось в том, что сдаться было не так уж и трудно. Естественно. Легко. Только до тех пор, пока не закончится течка. Ей было интересно, какова будет реакция Рона. Очевидно, он рассердится. Маленькая, мстительная ее часть хотела, чтобы Рон рассердился; чтобы увидел то, что он так небрежно выбросил, даже не пытаясь бороться за это. Большая, разбитая часть ее души просто скучала по нему. Ей не хватало его улыбки и его сердечного смеха, ей не хватало их общих шуток, она скучала по тому, как он мирно спал рядом с ней, пока она читала в постели. Гермиона скучала по нормальной жизни. Его присутствие в ее жизни было постоянным после Хогвартса, чем-то надежным и стабильным после неопределенности войны. Она просто скучала по нему. И, очевидно, была вина. Они расстались всего два дня назад, а она уже была в квартире другого мужчины. И не просто какого-то мужчины, о-о-о нет, она была в квартире Драко, черт подери, Малфоя. Врага. Трахалась с ним до потери сознания при любой возможности. Гермиона так и не смогла смириться со всем, что произошло за последние пару дней. Она вообще не хотела выходить замуж, но иногда ей все еще не хватало этого ужасного кольца. В другое время Гермиона бы совсем не вспомнила про него. Рон, ее помолвка, их будущая совместная жизнь, — все это вылетает у нее из головы в ту же секунду, как ее окутывает его запах, и от этого она чувствует себя еще более виноватой. Гермиона ненавидела тот эффект, который Малфой производил на нее. Она ненавидела то, что не могла контролировать себя рядом с ним. Гермиона ненавидела то, как комфортно она чувствовала себя в его объятиях. То, что сон рядом с ним был лучшим сном за последние годы. То, что она носила только одну из его белых рубашек каждый чертов день с тех пор, как очутилась здесь, потому что ей нравилось быть окутанной его запахом. Она ненавидела это. Гермиона не выбирала его, а выбор был важен для неё. Итак, Малфой был хорош в сексе, и что? Ей нужно больше, чем он мог ей дать. Гермиона действительно не могла дождаться окончания этой нелепой течки, когда она могла уйти далеко-далеко и забыть обо всем этом.

***

— Почему я? Малфой с любопытством посмотрел на нее, отрываясь от «Ежедневного пророка», как будто понятия не имел, о чем она могла говорить. Конечно же он знал. — Почему я? Я думала, ты ненавидишь маглорожденных. Его взгляд превратился из любопытного в настороженный за считанные секунды. — Мне больше не шестнадцать, Грейнджер. Все меняется. — Как насчет твоих родителей? — А что насчет них? — в его голосе слышалось предостережение. Она не слушала. Гермиона чувствовала, что ему было не по себе от этого разговора, но это не мешало ей настаивать. Она всегда была напористой, никогда не понимая, когда лучше остановиться. — Ты никогда не говоришь о них. Я всегда думала... Я думала, что вы близки. Разве они не будут против? — Мой отец умер в Азкабане, а моя мать в Италии, и я обещаю тебе, что это наименьшее из ее забот. Он снова вернулся к «Пророку», его лицо было бледнее обычного и лишено каких-либо поддающихся расшифровке эмоций. — Это… Это должно быть трудно. — Все в порядке. — Почему твоя мама в Италии? Малфой снова посмотрел на нее с явным раздражением, граничащим с гневом. — Какое тебе дело? Она зашла слишком далеко и знала это. Гермиона не знала, почему так сильно настаивает на этой теме, кроме того, что он хотел так быстро ее закончить. Ее любопытная натура всегда брала верх. Не то что бы Гермиона думала, что имеет право знать все. Она понимала, что некоторые вещи были личными. Но на самом деле она ничего не знала о Малфое, кроме того, кем он был в школе и резко контрастирующим с тем, кем он был последние несколько дней — разбрасывающийся Непростительными и заманивающим в сторону квартиры. Гермиона хотела знать. Она не понимала почему, но хотела знать. — Я применила Обливейт на своих родителях и отправила их в Австралию. Я думала о том, чтобы найти их. Затем я подумала: «Что, если они теперь счастливее?» И мне просто… мне нравится думать, что они счастливы. Почему твоя мама в Италии? Он ответил не сразу и даже не взглянул на нее, когда начал говорить на этот раз. — Они были связаны. Когда моего отца отправили в Азкабан, было тяжело. Она плохо это восприняла. Она много плакала. Когда он умер, это… сломало ее. Она впала в ступор. Мне пришлось насильно кормить ее. Мне пришлось ее купать. Я делал для нее все. Поместье было тюрьмой. Для нас обоих. Она всегда любила Италию. Там о ней заботятся. Я навещаю ее раз в месяц. — О. Это звучит ужасно. Мне жаль. — Мне тоже. Они сидели молча, казалось, целую вечность. Малфой просто читал «Пророк», пока она пила чай, погруженная в свои мысли. Наконец он отложил его и вышел из комнаты. Больше Гермиона не вспоминала о его родителях.

***

Малфой вошел в комнату в одном полотенце. Она была очарована тем, как капли воды стекали с кончиков его волос на торс, создавая мерцающую дорожку влаги, по которой ей очень хотелось провести языком. Его волосы были дикими и растрёпанными. Поджарые мышцы освещались вечерним солнцем, излучавшим мандариновое сияние через окна спальни, перед тем, как исчезнуть за горизонтом. Он выглядел неземным. Гермиона никогда не считала его привлекательным в школе. Может, потому, что она всегда старалась игнорировать его. Или, может быть, именно ее Омега-сторона заставила увидеть его в этом новом манящем свете. Гермиона подумала, что это не имело значения, потому что у нее все равно перехватило дыхание. — Ты голодна, милая? На самом деле Гермиона ненавидела, когда Малфой пытался заботиться о ней, как будто все это было ее идеей в первую очередь. Как будто это не он заманил ее сюда, чтобы воспользоваться ситуацией. Омега-сторона, которая в последнее время, казалось, все чаще и чаще выигрывала споры, почувствовала легкое покалывание при мысли о том, что ее Альфа удовлетворяет все ее желания или потребности. Ее Альфа… Ее Альфа? Уж точно не он. — Я в порядке, — огрызнулась она. Она была голодна. Вообще-то умирала с голоду. Но будь она проклята, если позволит Малфою взять верх еще больше, чем он уже сделал. Пытался умаслить ее, делал «хорошие» поступки в надежде… На что? Какова была его цель? Секс? Впрочем, это не имеет значения, решила Гермиона. Она уйдет, выскочив за дверь, как только эта течка закончится. Тогда, когда все ее мысли не будут вращаться вокруг него; ее ненависть к нему, ее отвращение к нему, ее вечная потребность в нем. Да, как только с течкой будет покончено, ей придется провести свое исследование. Посмотреть, есть ли что-нибудь еще, помимо прикосновений определенного слизеринского блондина, что помогло бы вылечить этот ненасытный голод перед ее следующим циклом. — Отчего же ты тогда такая унылая? Гермиона бросила на него взгляд, который, как она надеялась, передал каждую каплю презрения, находившегося в ней. У него хватило наглости посмеяться над ней. — Ну, а я умираю с голоду, — сказал Малфой, после чего отбросил полотенце и надел пижамные штаны. Она наблюдала за каждым его движением, как дюйм за дюймом его красиво вылепленные бедра исчезали в дорогом Supima . Это должно было прекратиться. — Не стесняйся присоединиться ко мне. Если, конечно, твоя гордость не вкуснее тикка массала . Она действительно была голодна…

***

Пять дней. Пять дней с тех пор, как весь мир развалился и ее забрали сюда. Пять дней. Гермиона даже не пыталась уйти, что приводило в замешательство, когда она думала об этом. Поэтому Гермиона старалась не думать об этом. Позже всегда найдется время для самобичевания. Малфой все еще спал. Он любил поспать, это было его любимое занятие. Она часто использовала это время, чтобы просмотреть многочисленные названия на его книжных полках и найти что-нибудь почитать. У него было немало маггловских книг, что ее удивило. Множество книг по зельям, что ее совсем не удивило. Но ничего, абсолютно ничего об Альфах и Омегах. Она даже прочитала все его книги по зельям, пытаясь найти конкретное зелье, которое требовало использования копыт единорога. Ничего. Абсолютно ничего. Но это не мешало ей смотреть. Конечно, он не просто придумал свой собственный рецепт лечения симптомов гона. Ему действительно нужно было обзавестись копытами единорога, чтобы знать, что оно действительно работает. Может, это всего лишь предположение? Или, может быть, Малфой незаконно получил ингредиент и спрашивал разрешения только потому, что это сработало. Она просто хотела, чтобы что-то, что угодно, помогло ей узнать больше об этой ее Омега-стороне. Гермиона терпеть не могла чего-то не знать. Особенно ненавидела, когда все остальные знали что-то, чего не знала она. Вот на что был похож весь этот опыт: остальные знали все, а она почти ничего не знала. Это приводило в ярость. Ей нужны книги. Нужно было провести исследование, найти выход из этого, из этой течки, из этой странной связи, которую она чувствовала по отношению к Малфою. Она никогда не хотела кого-то так сильно, так… отчаянно. Гермиона не знала, что это такое. Этот огонь, эта страсть, эта животная потребность втрахивать его в матрас, если он взглянет на нее. С Роном ей было комфортно. Как теплые объятия и сладкий поцелуй. С Малфоем была необходимость. Это был голод, который никогда не умрет, жажда, которую невозможно утолить. Гермиона не выбрала это, она этого не хотела. Но ничего не помогало. — Может быть, если ты скажешь мне, что ищешь, я смогу помочь. Он обнял ее за талию, уткнулся лицом в шею и начал нежно целовать, заставляя Гермиону инстинктивно прижаться к его груди. Так естественно, как будто она принадлежала этому месту. — Может, мне не нужна твоя помощь, — отрезала она. В конце концов, ей нужно было сохранять хоть какое-то подобие достоинства. Она почувствовала его смех на своей коже, и от вибраций по всему телу пробежали мурашки. — Ты как кислая конфета, — сказал он, улыбаясь ей в шею. — Прошу прощения? — Ты кислая, противная, едкая. Но как только это преодолеваешь, появляется сладость. Терпишь все кислые составляющие, потому что сладость вызывает привыкание. Это того стоит. Ты — кислая конфета. — Я кислая и противная? — она усмехнулась. — И едкая, да. Гермиона бросила на него уничтожающий взгляд, а Малфой просто рассмеялся. Она ненавидела, когда он так делал. Не воспринимал ее настроение всерьез. Неважно, что Малфой все еще обнимал ее, а ее тело намеренно прижималось к его груди. Он провел пальцами по ее животу, расстегивая пуговицы своей рубашки, которая на ней надета. Его губы были мягкими, они коснулись ее виска, щеки, подбородка, шеи, ключицы… Его пальцы сумели оказаться соблазнительно близко к ее трусикам. — Но это нормально, милая. Это стоит того, чтобы добраться до этого восхитительного, сладкого центра. Она схватила его за руки, когда его пальцы скользнули в ее трусики. Глупая. Очень-очень-очень глупая. Гермиона знала. Она знала, и ей было наплевать. Напрягая хватку на твердых мышцах, Гермиона прислонилась щекой к его груди и хрипло застонала, когда пальцы Малфоя нежно исследовали ее. — Такая мокрая для меня. Что тебе нужно, Грейнджер? Скажи мне, чего ты хочешь. Гермиона ответила, дернувшись на его пальцах, заставляя их дразнить ее клитор, вызывая глубокий хриплый стон. Он остановился. Никогда еще она не ненавидела его так сильно. — Боюсь, это не сработает. Скажи мне. — Я-я не.. — Ты слишком много думаешь. Просто скажи мне, чего ты хочешь. Его губы снова нашли ее шею. Всегда такие чертовски мягкие. — Я хочу… я хочу почувствовать тебя. Он снова начал двигать пальцами. Не проникая, а просто дразня. — Видишь? Это было не так уж и сложно. Малфой провел свободной рукой по ее груди сквозь ткань, свободно висящую на плечах. Он мог бы прикоснуться к коже. Гермиона хотела, чтобы он коснулся кожи. Она выгнула спину и прижалась к его ладоням, когда он обвел большим пальцем ее сосок через хлопок. — Пожалуйста, — захныкала Гермиона. — Пожалуйста что, милая? — Я хочу почувствовать тебя… пожалуйста. Он медленно стянул с нее рубашку, касаясь кончиками пальцев ее кожи; легкие, как перышко, поцелуи рассыпались по ее плечам. Она вздрогнула от его касаний. Гермиона никогда раньше не была такой чувствительной к прикосновениям. Она не знала, было ли это течкой, ее Омега-стороной в целом или… только он. Ее рубашка спала на пол, и она увидела, как она растеклась лужицей вокруг ее лодыжек. Следующими были ее трусики. Гермиона услышала, как упали его пижамные брюки, прежде чем он схватил ее за талию сзади и усадил к себе на колени на диване. Она чувствовала, как его эрекция упиралась во внутреннюю часть бедра. Так близко к тому месту, куда она хотела. Так мучительно близко. Еще больше поцелуев вдоль ее лопаток, еще больше едва заметных прикосновений к коже. Соблазнительные, мучительные, изысканные прикосновения. — Ты хочешь меня, Грейнджер? — он произнес эти слова ей в плечо, за которыми последовала череда маленьких укусов, ведущих к ее шее. Гермиона знала, что это серьезный вопрос. Знала, что за ним стоит. Знала, что там таится опасность, там таится страх. Уязвимость. Глупая, глупая, глупая, глупая. — Да. Малфой выровнялся с ее входом и толкнулся в нее. Гермиона со вздохом опустилась на его длину. Его руки переместились к ее бедрам, сжимая их, контролируя ритм. На этот раз она позволила ему. Медленно. Мучительно медленно. Подняв ее, он снова опустил, его руки сомкнулись на ее бедрах. Пытка. Блаженство. Рай. Ад. Гермиона выгнулась в спине и встретила его губы поцелуем. Губы, зубы и громкие гортанные стоны. Больше не было ничего, кроме них. Ничего больше. Ничего и никого. Она могла бы остаться здесь навсегда. Оргазм пронзил все ее тело. Его горячее прикосновение обжигало кожу, когда она сжималась вокруг него. Гермиона никогда не чувствовала себя такой раскованной, настолько неуправляемой. Ослепляющий, эйфорический экстаз. Малфой был совсем близко, и она чувствовала, как он набухает внутри нее. Это удивительное ощущение, когда ты полностью им наполнена. Она никогда к этому не привыкнет. Так глупо. Она прижалась к его груди, когда у них перехватило дыхание. — Моя, — Малфой начал покрывать нежными поцелуями ее шею и горло. Всегда мягкие. Он наколдовал одеяло и накинул его на их обнаженные тела. — Ты моя. Гермиона не проронила ни слова. Просто прислонилась к нему в полном изнеможении. Она чувствовала, как Малфой скользит по ее коже, гладит волосы. Чувствуя себя слишком комфортно в интимной тишине, пока он оставался запертым в ней. — Мои книги по Альфам и Омегам хранятся в поместье. Завтра я попрошу домового эльфа принести их все.

***

Когда Гермиона проснулась, она почувствовала себя по-другому. Она не знала, что именно чувствовала по-другому. Это было просто… иначе. Что-то было не так. Что-то, чего не могла понять. Конечно, Малфой еще спал. Его рука лениво легла ей на живот, а лицо зарылось в кудри. Она осторожно подняла его руку, стараясь не разбудить, и медленно выскользнула из постели. Гермиона на цыпочках вышла из спальни и направилась на кухню, чтобы приготовить чай. Даже пахло по-другому. Обычно запах Малфоя был везде. Повсюду. Он все еще был тут, но был… слабым. Странно. Гермиона отхлебнула чай и схватила со стойки «Пророк». Она просматривала статьи, которые на самом деле ее не интересовали, как вдруг поняла это. Она была не в настроении. Гермиона буквально пять дней подряд находилась в состоянии постоянного возбуждения. Вот почему она чувствовала себя по-другому. Она чувствовала себя нормально. Ее течка закончилась. Должно быть, так оно и есть. Все кончено. Она может уйти. Отбросив газету и поставив кружку с чаем, Гермиона немедленно вернулась в спальню, чтобы одеться. Ей следует разбудить Малфоя и сообщить ему, что она уходит. Она должна. Но Гермиона не хотела, чтобы он пытался ее остановить. Она быстро накинула джинсы, бюстгальтер, рубашку. Гермиона как раз искала свой левый ботинок, когда Малфой начал просыпаться, потирая глаза руками. — Куда ты идешь? — спросил он сквозь зевок. — Моя течка закончилась. Я иду домой. Она продолжала искать свою обувь, не желая смотреть ему в глаза перед тем, как совершить постыдный уход после пятидневного секс-запоя. Гриффиндорка или нет, но столько храбрости у нее не было. — Мы еще даже не завтракали. — В этом нет необходимости. Я уйду, как только найду свой ботинок. Просто продолжай искать. Он где-то здесь. Может, под кроватью? Нет. За комодом? Нет. — Грейнджер. Гермиона отказывалась смотреть на него. Если она взглянет на него, Малфой сможет убедить ее, а она не хотела быть убежденной. — Ты не знаешь, где мой второй ботинок? Он выглядит как… ну, он похож на этот, только для левой ноги. Ботинок. Где этот чертов ботинок? — Мерлин, ты хоть посмотришь на меня, черт подери? Она посмотрела. Малфой выглядел… раненым. Чего он ожидал? Не было такого сценария, который закончился бы тем, что она действительно осталась бы здесь. Гермиона едва знала его! До этой встречи она не видела его в течение трех лет. И то, что она знала о нем — она ненавидела. Кроме того, именно Малфой воспользовался ею. Конечно же он должен понимать, что она не останется. — У меня есть работа, знаешь ли. И жизнь. И друзья, которые, я уверена, невероятно беспокоятся обо мне. Я должна идти домой. — Ты вернешься? — тихо спросил он. Она думала об этом. Конечно, она думала об этом. — Не думаю, что это хорошая идея. Лицо Малфоя теперь было лишено каких-либо эмоций. Он молчал, казалось, целую вечность, но на самом деле это было всего несколько минут. — Это правда? Зачем тогда ты нас связала? Он лгал. Очевидно же, что лгал. Она их не связывала. Они не были связаны. Нет… Нет никакой связи. — О чем ты говоришь? — Ты связала нас, Грейнджер. Как ты думаешь, что произошло, когда ты достала из моей груди кровавый кусок в ту первую ночь? Или ты думала, что раны обычно заживают, если их зализывать? Она этого не делала… Не может быть… Гермиона не могла в это поверить. Малфой обманывал ее, он должен был ее обмануть. Она бы не сделала этого по собственному желанию. Не в здравом уме. Малфой, должно быть, знал, что она это сделает. Он поймал ее в ловушку. Это был его план с самого начала, и Гермиона сразу же в нее попала. — Что ты сделал? — Я ничего не делал. Должен признаться, я был удивлен, когда ты это сделала. Я планировал сначала ухаживать за тобой, но ты просто не могла ждать. — Почему ты мне не сказал? Этого не может быть. Может, это все-таки ловушка. Может, он это выдумывает. Укус — это было что-то другое. — Честно говоря, я не знал, что ты не осознавала, что делаешь, пока не сказала мне, что это была твоя первая течка. Я не хотел пугать тебя. Но раз уж ты уходишь, сейчас самое подходящее время. — Ты лжешь. Ты… ты воспользовался мной! Ты отметил меня без моего согласия! Ты заманил меня сюда, а потом воспользовался моей ситуацией! У меня не было выбора! У меня не было выбора! Безэмоциональное выражение лица Малфоя быстро стало злым. Его губы скривились в усмешке, тело напряглось. В глазах была холодная ярость, напоминающая об их школьных годах. Гермиона сделала несколько шагов назад, пытаясь отойти как можно дальше. — Не было выбора? Я не заставлял тебя ничего делать, Грейнджер. Я попросил тебя прийти сюда, а ты согласилась с условием, что я отвечу на твои вопросы. Я даже не пытался заняться с тобой сексом, пока ты практически не стала умолять меня сделать это. И уж точно не я инициировал эту связь. Это была ты. Ты могла уйти в любой момент, но сделала ли ты это? Нет! Нет, ты этого не сделала. Вместо этого ты трахала меня пять дней подряд. Но, конечно же, всезнайка права. Да, я виноват. Подлый старый дракон, который схватил принцессу и удерживал ее против воли. Я только готовил для тебя, заботился о тебе во время твоей течки, обнимал тебя, боготворил тебя, черт возьми! Ты даже не сказала мне, что это была твоя первая течка, пока я не спросил тебя. Конечно, Грейнджер. Я тот, кто воспользовался ситуацией. Хочешь уйти? Тогда проваливай, блять! Но хотя бы будь честна с собой. Кто кого использовал? Он поднял ее пропавший ботинок с прикроватной тумбочки и швырнул его через комнату в ее сторону. Гермиона схватила его там, где он приземлился, и, не теряя времени, аппарировала прочь.