В один день он забыл моё имя

      Фиат долго говорил с мамой Лео, удивляясь с каким теплом, с какой любовью она относится к нему. Невольно вспомнил свою семью и с грустью признал, что родители попросту не замечали его, часто вели себя так, будто родился Фиат не потому, что они так решили, а в наказание. Маленький Фиат принимал их замечания как проявление любви. Всех же детей ругают, верно? Просто он, видимо, очень часто подводит родителей, вот они и недовольны. И то, что всегда был один, Фиат не принимал как ненормальное, даже когда у него случались проблемы в школе, когда чего-то боялся. И, казавшееся справедливым, физическое наказание за успеваемость или проделки — на деле было вымещением злости от старших за свои неудачи. Но Фиат был маленьким, он не понимал этого, просто любил их такими, какие они есть. В сознании мальчика было объяснение — меня просто любят так, как умеют, по-особенному.       При встрече с Лео и его семьёй шрамы маленькой души начали кровоточить, а обида, игнорируемая так долго, порой, затапливала разум собой. Фиат действительно мог быть жесток в своих поступках. Он пытался понять, почему родители друга приняли его, как сына, заботились и окружали теплом, ведь это чужие люди. Устоявшиеся правила жизни в голове мальчика начали рушиться. Увидев, что необязательно прятаться от рассерженного отца или разозлённой матери с тонким жгутом для наказаний в руках в тёмной кладовке дома, пытаясь подготовиться к грядущей боли, и быстро запихивать старые тряпки под одежду, которые должны были принять силу ударов на себя, а можно просто извиниться и взрослые поймут, не станут наказывать и осуждать, Фиат почувствовал, что сломан долгими страданиями и отчаянием. Когда за случайно разбитую чашку вместо ударов получил лишь обеспокоенное: «Ты не поранился?» — голосом полным заботы, он не выдержал и заплакал, озадачив мать друга. Женщина спросила, почему он так плачет и, захлёбываясь слезами, Фиат рассказал в чем дело. Услышав его рассказ, Лео тихо присел рядом и серьёзно сказал:       — Теперь я буду о тебе заботиться.       Конечно, семье Лео пришлось многое исправлять в нём. Начиная от мелкого воровства игрушек у других детей и заканчивая обвинениями одноклассников в использовании его домашних работ. Обида и злость на несправедливый мир вокруг не желали оставлять сердце Фиата, и матери друга приходилось подолгу говорить с ним, объясняя почему нельзя причинять вред другим, даже если очень хочется, почему нужно уметь совладать собой, когда эмоции переполняют и на зло хочется ответить тем же. И в какой-то момент, забота и поддержка всей семьи Лео позволили мальчику отпустить своё одинокое, болезненное прошлое и жить дальше. А уж когда друг записал их на баскетбол и предложил возвращаться после тренировок вместе домой, Фиат был вне себя от счастья. «Домой» прозвучало, как «в нашу с тобой семью» и он понял, что, наконец-то, был кому-то нужен и важен.       Но если бы всё безоблачно было и дальше, то вряд ли Фиат вернулся бы к желанию манипулировать людьми и добиваться своего, ступая по головам. Работа родителей Лео требовала частых командировок, поэтому всё тепло и любовь он получал от друга. Обычным делом стало забраться к Лео в кровать и уснуть, спасаясь от кошмаров, чувствуя себя хорошо оттого, что становится тепло и спокойно. Совместные проделки, тренировки, выполнение домашних заданий с помощью Лео и его родителей, когда взрослые были дома, внимательность служащих в доме к нему и ласковое отношение, делали Фиата по-настоящему частью этой семьи.       Однако чем старше становились мальчики, тем больше менялись их отношения. Лео стал понемногу отдаляться, бредить лагерем в Венеции, а сам Фиат впервые почувствовал странную тягу к нему и не смог себе объяснить, как относиться к этому влечению. Юноши стали чаще конфликтовать, и ощущая, что тепло и забота гаснут, что он снова остаётся один, Фиат решил действовать отчаянно — добиться внимания Лео любым способом. И самым известным, понятным для него была усвоенная от родителей манипуляция.       Провоцировать друга было интересно. Он ругался, когда младший приходил поздно, требовал рассказывать о встречах, знакомых. Это очень забавляло Фиата. До тех пор, пока Лео не уехал в Венецию. Тогда-то он и ощутил эту раздирающую тоску, но отступать было поздно. Юноша был зависим от того адреналина, который получал при очередном скандале, от тех крупиц внимания, пусть смешанных со злостью, что получал от друга. По-другому он не умел, а вообще, и это было честнее, не старался. Его всё устраивало.       Эти вспоминания о детстве, о Лео пробудились в юноше, и эмоции, оставленные в них, потребовали выхода. Фиат тяжело вздохнул и почувствовал, как слёзы, одна за другой, стали снова стекать по щекам. Он громко всхлипнул и судорожно выдохнул, пытаясь унять дрожь, охватившую его. На другом конце повисло молчание.       — Фиат, ты так горько и отчаянно плачешь, что я думаю взять билеты и вернуться домой. Что происходит? Тебя кто-то обидел? — проговорила женщина. Её голос звучал взволнованно.       — Я просто счастлив, что ты у меня есть, мама… — поспешил успокоить Фиат, закрывая глаза. Он не должен её так называть. Но такой заботы, любви ему и не хватало уже очень долго. И если мама Лео готова дарить своё тепло ему, почему бы не принять это?       Закончив разговаривать, Фиат в подавленном состоянии вернулся в их с Лео комнату. Он не любил вспоминать детство, чувствовать себя беспомощным, наивным и виноватым за то, что творилось в последнее время.       Вдруг он вспомнил о том, что за разговором с матерью Лео совсем забыл о Пи’Тайпе и своём плане, который должен был привязать к нему спортивного врача. Таким лёгким способом он бы и Лео позлил, и, наконец, нашёл бы ещё один источник заботы и тепла. Фиат достал телефон и, открыв чат с Пи’, отправил ему сделанные фотографии, подписав их: «Разве твой парень оценит такое развязное поведение, Пи’? Думаю нет. Признаться, даже я такого не ожидал от тебя».       Ожидая реакции, Фиат подошёл к стоящему напольному зеркалу неподалёку от общего шкафа, поправил волосы и ухмыльнулся:       — Можешь считать меня кем угодно, Лео. Но стоит лишь мне надеть белую* рубашку, все будут слепо верить, что я — невинный ангелочек, ты, в том числе. Надеюсь, тебе не хватит ума сотворить что-то, чтобы увидеть меня в алой*. Тогда ты почувствуешь, насколько жестоко я могу играть.       Когда послышался рингтон, то Фиат даже довольно прищурился, осознав, что получил желаемое: да, Пи’Тайп взбешён сейчас, но стоит сделать удивлённый, несчастный тон и сердце старшего смягчится, всё-таки Фиат старательно укажет, что виновен именно старший в случившемся.       На первый звонок он не ответил, наслаждаясь ситуацией. Последующие два тоже были пропущены. Но на четвёртый Фиат провёл по экрану к «Ответить».       — Алло? — его голос зазвучал хрипло, что сбило с толку злого Тайпа.       — Фиат? Какого чёрта ты творишь? — прошипел тот, выждав несколько секунд.       — Пи’, о чём ты говоришь? Я ничего не сделал… Ты так долго звал этого своего парня, а потом… — Фиат тяжело вздохнул, как будто бы очень был смущён и озадачен этим поступком старшего. Получилось правдоподобно.       — Не смей никому трепать. Особенно Тарну. Со всем остальным… — Пи’Тайп сделал паузу. — Разберёмся позже. Ты понял?       Еле сдерживая самодовольную улыбку, Фиат тихонько, в том же тоне прошептал:       — Да, Пи’Тайп…       Ловушка захлопнулась. Дальше юноша планировал «случайно» напоминать об этом случае, пока спортивный врач не привыкнет, а когда его шипение станет совсем тихим, скорее предупредительным, чем угрожающим, завершением этого действия станет упоминание об этом поцелуе рядом с партнёром Пи’Тайпа. Заблокировав телефон, Фиат фыркнул:       — Если ты где-то наблюдаешь, Лео, то знай — я очень хочу увидеть твоё перекошенное от гнева лицо.